Изменения

Саске возвращается спустя семь лет. Он не думает о том, что встретит его в Конохе: для него деревня – это константа, вечная и нерушимая, спокойная гавань, где ничто и никто не меняется. Где всегда верят и ждут. Друзья воспринимаются чем-то важным, конечно, но невероятно далеким, почти неживым: бумажные выцветшие картинки. Но Саске уверен, что, как только они увидятся снова, то образы оживут и в памяти, и в сердце. Саске не то чтобы скучал: но уверен, что скучали по нему. Его сокомандники не научили его любить, но доказали, как могут любить они. И для него это было достаточной причиной возвращаться. Семь лет вдали проходили… Странно. Время эфемерное, быстротекущее: Саске не замечал его, не принимал в расчет. И понял, что не видел Коноху и ее жителей уже так долго только тогда, когда не осталось тех целей, поставленных им когда-то. Очевидных опасностей больше не было, поэтому возвращение было логичным завершением всего пути. Он, пожалуй, хотел вернуться: чтобы возродить клан, продолжать служить деревне, забирая самые опасные миссии и тем – обеспечивать безопасность и Конохи, и всего мира. Саске казалось, что все его амбиции реализованы: глобального зла больше нет, а уничтожение того, что осталось – можно совместить с созданием семьи, друзьями и участием в жизни Конохи. Чем ближе Саске подходил к деревне, тем ярче становились его воспоминания о сокомандниках. Шумный, солнечный Наруто, молчаливый сенсей в вечной маске, нежная Сакура, смотрящая влюбленными глазами несмотря ни на что… Последняя в памяти отчего-то осталась самым неуловимым образом: смесь из легкого раздражения к ее эмоциям и теплой благодарности за ее любовь. Тогда, семь лет назад, Саске не взял ее с собой: не хотел, не был уверен, что она справится. А сейчас – никогда бы себе не признался в этом – но ждал встречи с ней. И, кажется, наконец был готов к этой встрече. Когда у ворот Конохи его встретил только Наруто, Саске был удивлен. Знакомой чакры Сакуры он поблизости не ощущал, но настолько не ожидал ее отсутствия, что на всякий случай огляделся вокруг. Впрочем, его ожидания вообще мало оправдывались с самого появления: Наруто, в гражданской одежде, стоял и молча улыбался: тепло, дружелюбно, но – тихо. – Здравствуй, друг, – Наруто смотрел прямо, уверенно. И, что заставило самого Саске чуть улыбнуться в ответ, – радостно. – Ты изменился, – усмехнулся Саске, – Вырос, добе. Тебе идет. А где остальные? – Ты тоже стал другим, теме, – кивнул Наруто, – Сенсей сейчас Хокаге, поэтому не смог оторваться от дел в Резиденции. А Сакура в госпитале, скорее всего. Она теперь там заправляет. Наруто провожал Саске до поместья клана Учих. Коротко рассказывал о некоторых изменениях в деревне, о том, как готовится перенять пост у Какаши-сенсея. О том, что бывший сокомандник женился на наследнице клана Хьюга, Саске знал: а вот наличие у пары уже двоих детей стало неожиданностью. Узумаки с какой-то по-особенному теплой улыбкой обещал познакомить друга с сыном и дочерью. – Встретимся командой? Было бы здорово в пятницу увидеться, – Наруто остановился у входа в поместье, – Я скажу Какаши-сенсею и Сакуре. А пока – отдыхай, осваивайся. Если что, обращайся за помощью, я всегда буду рад тебе. Когда Узумаки махнул рукой на прощание, перед этим все же не сдержавшись и обняв Саске, Учиха долго смотрел ему вслед. И понимал, что его шумный, вечно суетящийся друг навсегда остался в прошлом: этот Наруто вырос, отцовство и будущий пост Хокаге его изменили. Но то тепло и радость, которая слышалась в каждом слове Узумаки, читалась в каждом его взгляде, согревала и давала надежду. Саске не сомневался: да, его ждали. Он здесь не чужой.

***

До пятницы оставалось три дня. За них Учиха неспешно решал вопросы поместья, гулял по деревне, узнавая ее заново: за семь лет Коноха превратилась в цветущее, богатое место. И хотя по-прежнему где-то фоном стоял призрак войны – в сотнях могил на старом кладбище, в появляющихся на них свежих букетах – мир жил дальше. Когда Саске впервые увидел Сакуру, он ее не узнал сразу. После встречи с Наруто он осознавал, что девушка тоже изменилась. Но когда он увидел ее на пороге госпиталя – Саске не мог поверить, что это та самая Сакура. Она шла медленно и невероятно грациозно, прижимая к груди папки с медицинскими картами, одетая в темно-серое платье ниже колен и простых туфлях. Гражданская одежда ей удивительно шла, раскрывая в ней не умелую куноичи, а – женщину. Красивую женщину. Саске замер, рассматривая бывшую сокомандницу: у Харуно были невероятно длинные волосы, все того же удивительного персиково-розового цвета, собранные в высокую прическу. Одна прядь выбивалась и падала девушке на лицо, отбрасывая на скулу длинную тонкую тень. Но поразила Саске не повзрослевшая Сакура, нет: ее реакция. Столкнувшись взглядом с Учихой, Харуно приветственно улыбнулась и помахала рукой. А после – просто ушла в госпиталь. Он успел лишь на мгновенье перехватить взгляд ее все таких же ярких зеленых глаз: незнакомый взгляд, не тот, которым она всегда на него смотрела. Да, он считал улыбку, легкую, спокойную радость, но не почувствовал ни на секунду той влюбленной нежности, которой Сакура всегда его окружала. И именно в этот момент Саске осознал, насколько все изменилось.

***

Девушка ни на секунду не выходила из головы Учихи. Это было… Непривычно, неуместно, глупо. И, что точно, впервые. Саске всегда воспринимал любовь Сакуры как данность: неизменное приложение к самой Сакуре, та самая постоянная в изменчивом мире. И теперь, когда сокоманднице как будто и дела не было до него, Саске скучал. По ее нежности, по самоотверженной любви и готовности идти за ним в самое пламя. Учиха думал, что ей бы ужасно шла его фамилия: и отчаянно жалел, что тогда, семь лет назад, не взял ее с собой. Нельзя сказать, что Саске когда-либо любил Сакуру: точно не так пламенно и искренне, как она его. Однако он был ей благодарен, он ценил ее отношение к нему: и тогда это казалось достаточной причиной для создания семьи с ней. Когда-нибудь потом, в будущем. И когда это “потом” наступило – Саске растерялся. Потому что уверенности в том, что в этой новой Сакуре живы те чувства и мечты об Учихе, не было. Когда поздно вечером (в это время, по словам Наруто, кончалась смена Сакуры в госпитале) Саске оказался в холле больницы, он был готов к разговору. Хотел пригласить девушку прогуляться в парке, рассказать о своих новых планах и целях, предложить ей быть частью этих планов, разделить с ним жизнь и будущее. Потому что, как казалось Саске, для создания семьи чувства благодарности достаточно. Потому что впервые ему хотелось быть с кем-то честным. Сакура стояла в темном коридоре госпиталя у окна: сжатые в кулаки руки слегка подрагивали. Она смотрела вдаль отсутствующим, злым взглядом, кусала губы. Лунные свет освещал ее прямой силуэт, выбеливал кожу до цвета асбеста, делая похожей больше на гипсовое изваяние, чем на человека. – Сакура, – Саске подошел и встал плечом к плечу с ней, всматриваясь в ее лицо, – Все в порядке? Она ответила не сразу. Медленно повернулась, посмотрела совершенно нечитаемым взглядом, покачала головой. Казалось, даже не дышала. Тихо, на грани слышимости, выронила: – Я потеряла пациента. Вдохнула глубже обычного, еще сильнее напряглись плечи. Нахмурилась: между бровей пролегла складка. Прикусила губу так, что выступила капелька крови: Сакура не замечала. – Не думаю, что у тебя это в первый раз, – Учиха хотел ее поддержать, – Уверен, что ты сделала все, что могла. Или это какой-то особенно важный пациент? – Все пациенты особенные и важные, – голос Харуно дрогнул, она обхватила себя за плечи, будто отгораживаясь от Саске. Что-то шло не так, категорически не так: Учиха старался говорить правильные слова, но будто с каждым сказанным предложением отдалялся от девушки. Или она от него? – Расскажешь про этого? – Саске не знал, как поддерживать других людей, но на этот раз действительно пытался. Как умел, как был вообще способен: он не чувствовал сопереживания умершему на операционном столе пациенту, ему в общем-то было все равно на него, но видеть Сакуру такой – застывшей, оцепеневшей от неясного для него чувства потери – ему не хотелось. – Это был Маори. Мальчишка-генин, упавший с крыши: он не сумел использовать чакру. Органы были кровавым месивом, а я… – Сакура не договорила, снова судорожно вдохнула, зажмурилась, как от сильной боли. – Он готовился стать шиноби. Таких детей с самого раннего возраста учат быть готовыми к смерти, – Учиха понял, что эта фраза была еще более неуместной и нелепой, чем все предыдущие попытки, когда ирьенин резко вскинула руку, будто приказывая ему замолчать. Неловкость становилась почти физически ощутимой. Саске больше не делал попыток заговорить, пытаясь обдумать, как вести себя с ней сейчас. Шестой появился бесшумно и неожиданно. Едва заметно кивнул Саске, скользнув по нему неприязненным взглядом, а потом тихо позвал: – Сакура… Саске невесело усмехнулся: Сакура и с ним наедине замыкалась все сильнее, а присутствие еще одного человека, еще и Хокаге, явно не делало ситуацию легче. Однако она порывисто подняла голову на бывшего сенсея, сделала поспешный шаг ему навстречу и, будто теряя равновесие, нерешительно потянулась к нему руками: Шестой оказался рядом мгновенно. Саске смотрел, как дрогнули ее губы: но она так и не смогла ничего сказать. – Я пришел сразу, как узнал, – все также тихо продолжил Какаши, бережно и даже нежно взяв девушку за плечи, притянул к себе, обнял. Рядом с Хатаке Сакура казалась совсем маленькой и беззащитной в своей боли: уткнулась носом ему в ключицу, схватилась за края его плаща Хокаге так судорожно, крепко, что каждая косточка выступила на ее ладонях. А потом – всхлинула, задрожала, как от холода, спрятала лицо в складках плаща. Расплакалась, тихо, горько, не сдерживаясь. Задышала. Саске ушел, не прощаясь. Почувствовал, что именно он тут третий лишний, не понимая, что только что произошло, но прекрасно зная: как раньше – с Сакурой уже точно не будет. Особенно с Сакурой. Уже почти дойдя до конца длинного больничного коридора, Саске обернулся: Шестой все так же обнимал девушку, ничего не говоря ей в утешение. Только гладил ее дрожащие плечи.

***

Встреча седьмой команды проходит быстро, как-то скомкано. Какаши опаздывает на два часа и, не просидев и сорока минут, исчезает вместе с шиноби АНБУ, вызванный в резиденцию. Лишь на прощание снова как-то странно смотрит на Учиху, жмет руку Наруто и взлохмачивает волосы Сакуры, скользит небрежно пальцами по ее тонкой шее. И этот жест не кажется Учихе ни невинным, ни случайным. Сакура же внимательно слушает Саске и его короткие, сухие рассказы о семилетнем путешествии. Иногда задает вопросы, но это кажется куда больше вежливостью и тактом, чем искренним интересом. Она напряжена и явно чувствует неловкость, повисшую между ними, поэтому передергивает плечами, отводит взгляд и иногда улыбается невпопад. Лишь несчастные полчаса, пока рядом Какаши, она расслабляется, начинает дышать размеренно и по-настоящему, искренне смеется, когда Шестой вставляет какой-то ироничный комментарий. Кажется, что комфортно и спокойно себя чувствует только Наруто. Он бесконечно шутит, рассказывает о жене и детях: на этом моменте что-то внутри у Саске обрывается. Он пристально смотрит на Сакуру и представляет, как выглядел бы их ребенок. В голове стоит навязчивый образ черноволосой девочки с такими же темными глазами, как у него, и мягкими, нежными чертами лица, как у Харуно. Саске думает, что ей подошло имя Сарада, но отгоняет этот нечаянный образ, злится сам на себя за неожиданную сентиментальность. Учиха думает, что должен попытаться хотя бы поговорить с Сакурой. Когда Наруто начинает собираться домой, Саске почти рад. Прощается с другом, жмет ему руку и улыбается едва заметно: но Наруто видит улыбку и отвечает своей, широкой, теплой. Шутливо бьет в плечо и бросает “До скорого!”. Сакуру будущий Хокаге обнимает крепко, любяще, шепчет что-то ласковое и, кажется, называет сестренкой. Та отвечает ему такой же лаской, ерошит его светлые волосы, смеется и обещает зайти в гости и принести данго для всех. Саске радует их близость: он греется в ней, как в лучах солнца.

***

Они с Сакурой идут по остывающей от дневного жара улице. Саске пошел провожать ее, отчего-то еще надеясь увидеть в ней ту влюбленную в него девочку. Разговор не вяжется, Сакура обнимает себя за плечи и смотрит куда-то в сторону. – Когда ты перестала? – резко бросает Саске, повторяет, заметя ее вопросительный взгляд, – Когда ты перестала меня ждать? Она резко останавливается, смотрит решительно и будто с вызовом. Хмурит брови, устало потирает лоб, пальцами касаясь сиреневого ромбика бьякуго. А потом отвечает на выдохе: – После того гендзюцу. Где ты убил меня. – Но ведь ты попросилась сама пойти со мной. Уже после, – Саске, кажется, искренне озадачен. Сакура прикасается пальцами к вискам, опускается на скамейку, жестом приглашает присоединиться. Молчит, обдумывая слова. – Это было… Знаешь, последней проверкой. Для меня самой. Кажется, что, даже если бы ты позвал с собой, я бы не пошла. Но я благодарна тебе, что ты отказал. Это помогло мне успокоиться быстрее. – Успокоиться? – Не чувствовать себя виноватой в том, что не жду. Помогло убедиться, что наши дороги окончательно разошлись. Спасибо, – Сакура впервые за все время улыбается ему открыто и тепло, – Мне очень тяжело было отпускать: тебя, мои собственные чувства к тебе. Наверное, перестать ощущать любовь к тебе оказалось еще больнее, чем любить тебя. И если бы ты взял меня с собой, было бы в разы хуже. Так что правда, спасибо. Сакура так откровенна, что становится страшно. От ее силы и смелости, которых Саске никогда раньше не замечал в ней. От умения расставлять точки, от того, как она повзрослела. Они снова молчат какое-то время, слушают поющих в высокой траве сверчков. – А сейчас? Ты ничего ко мне не чувствуешь? – Я очень тебя любила. Но это было сложное, слишком болезненное чувство. Так мотыльки к открытому огню летят: сгорают сами, но ничего с этим сделать не могут. Вот и я… Сгорела в тот момент, когда там, в дзюцу, почувствовала, как умираю от твоего чидори, – она говорит спокойно, без злости, обид, спокойная, умиротворенная даже, – Сейчас все прошло. Умерло с той мной. Но смотреть на тебя больно. Как на свет. – Ты… Сможешь меня простить? – у Саске, кажется, впервые в жизни голос нетверд. Осознает резко, как волной накрывает: сколько боли ей причинил? Страдала, но любила. Долго, почти всю жизнь. Но есть вещи, которые не прощают. Он бы не простил. Но она – снова удивляет его: – Давно простила. Я даже в каком-то смысле благодарна тебе за это. После этого я смогла… Выздороветь что ли? Саске чувствует, как что-то умирает. Возможно, образ маленькой черноглазой девочки: исчезает внезапно, как и пришел. Не то чтобы ему тяжело или невыносимо больно: Сакура никогда не была его мечтой, он не любил ее. Но все же тоска касается его сердца, звенит несбывшимся будущим. Он думает о том, что, пожалуй, все же многое бы отдал ради нежной улыбки розоволосой куноичи – только для него. – А с ним ты когда сошлась? Сакура не спрашивает, кого он имеет в виду. Только улыбается (так нежно, что щемит сердце). Смотрит в сторону башни Хокаге, будто взглядом гладит: – Теперь мне кажется, что так всегда и было, – качает головой, вспоминая что-то, – Мы войну прошли бок о бок. Я падала – он подхватывал. Он был ранен – я сразу рядом, лечила, спасала. А после уже и расстаться не смогли. – Когда ты просила взять тебя с собой… Вы уже тогда вместе были? – почему-то этот вопрос кажется Саске важным. – Тогда между нами ничего не было, если ты об этом. Но в то же время – было все. Поддержка, готовность отдать друг за друга жизнь, неосознанная потребность быть рядом. Ему нужна была причина жить, кроме ответственности за деревню, а я просто чувствовала себя на своем месте, когда бы рядом, – улыбается, снова улыбается, перестать не может, – Впервые в жизни мне не нужно было что-то доказывать, чтобы меня любили. – Ты поэтому выбрала его? – Саске, я выбрала себя. Просто он – там же, где и я. И наоборот. Так и живем вот, как попугайчики-неразлучники, – Сакура выглядит такой счастливой, что это счастье с головой и его затапливает. Она делится им легко, потому что точно знает – ей хватит на много жизней вперед. Уверенная в себе и своем мужчине, Сакура по-настоящему расцветает. И именно в этот момент Саске понимает, что – отпускает. Их совместное хрупкое прошлое, свою – еще более хрупкую, призрачную, неоформленную – надежду на будущее с ней. Учиха знает, что никогда бы не смог дать ей то, что дает Сакуре их бывший сенсей. А она, несомненно, заслуживает большего, чем просто старая привязанность и благодарность. Она заслуживает не только любить, но и быть любимой. Саске откидывается на спинку скамейки и расслабляется. Бросает спокойное, взвешенное, взрослое: – Я буду рад быть твоим другом, Сакура, – после этих слов она тоже выдыхает, а неловкость и недосказанность между ними растворяется, – И, так как мы друзья, ответь, что скрывает Шестой под маской? Сакура заливисто смеется, шутливо пихает локтем в бок, сверкает своими счастливыми зелеными глазами и выдает: – Даже не надейся!

***

В следующий раз они встречаются полным изначальным составом седьмой команды на дне рождения Химавари. Наруто носится с дочкой на руках, смотрит невероятно влюбленными глазами на Хинату, успевает отбиваться деревянным кунаем от Боруто, шутить с друзьями и вести светскую беседу с Хиаши Хьюга. Кажется, что Узумаки везде: согревает всех своим вниманием и светом. Саске впервые думает о том, что Наруто будет лучшим Хокаге в истории: не просто лидером, а солнцем всей деревни, если не Страны Огня. Потому что никто не умеет так верить, как он. И Саске точно знает, что готов идти за ним куда угодно и поддерживать в этом пути. Учиха улыбается этой мысли, но прячет улыбку в чашке с саке. Сакура дарит Хинате прекрасный букет ирисов, обнимает Наруто, целует именинницу в обе щеки. Вручает подарки обоим детям: и, кажется, сияет не менее ярко, чем будущий Хокаге. Она особенно красива сегодня: платье винного цвета с летящей юбкой и свободным рукавом, распущенные волосы до поясницы, смеется, не переставая. Ей очень идет счастье. Когда приходит Шестой, Сакура млеет. В момент оказывается рядом с ним, с трепетом принимает лишь ей предназначавшуюся ласку: Какаши нежно проводит ладонью вдоль её позвоночника, увлекает чуть поодаль от остальных гостей. Они вдвоем о чем-то разговаривают, непринужденно, свободно, как старые друзья. Не знай Саске об их отношениях, не заметил бы. А сейчас знает, куда смотреть, и замечает каждую мелочь. Как Какаши заправляет ей прядь волос за ухо, невзначай коснувшись уголка ее губ. Как Сакура, смеясь над чем-то, прижимается лбом к его плечу, а потом что-то шепчет ему, после чего коротко и целует за ухом. Шестой аккуратно отодвигает Сакуру от несущегося мимо Боруто, да так и оставляет руку на ее плечах. Они вдвоем смотрятся странно, Саске никогда бы не мог предположить такого поворота в их истории, но вместе с тем – невозможно правильно. Когда седьмая команда сбивается в один угол – по инерции, даже спустя столько лет, все уже достаточно уставшие и разомлевшие от саке. И это провоцирует на откровенность. Первым не выдерживает Наруто: – И когда вы собирались нам сказать? Сакура смущенно прячет улыбку, прижимается к Какаши ближе и молча показывает руку с тонким кольцом. – Поздравляю, – кивает Саске, получая в ответ прямой взгляд Шестого. На этот раз – без неприязни: смотрит спокойно, открыто. И Саске понимает: Сакура рассказала ему об их разговоре. И бывший сенсей не держит зла на него за всю боль, что Учиха когда-то причинил девушке. – Сакура-чан, поздравляю, – Наруто, кажется, едва сдерживает восторг, но потом по-доброму подначивает, не удерживается, – Хотя до сих пор не понимаю, что ты нашла в нашем старом извращенце. Какаши усмехается и дает ласковый подзатыльник преемнику. А Сакура неожиданно становится серьезной и рассказывает: – После войны за мной ухаживал один шиноби из АНБУ, Кот. Клялся, что настроен серьезно и жизнь за меня отдаст. Я не была заинтересована в нем, но мне тогда казалось, что я вообще больше не захочу связать свою жизнь с чьей-то. А потом нас отправили на совместную миссию: его, отряд АНБУ, Какаши и меня в качестве ирьенина… – Сакура? – Какаши будто удивлен: кажется, слышит впервые от нее это признание. Харуно переплетает свои пальцы с его и продолжает: – Когда мы наткнулись на группу нукенинов, начался бой. Я почти не принимала участия: ирьенин умирает последним, как говорится. В какой-то момент Ворона очень нехорошо ранило: задело сонную артерию, крови было столько, что бинты и тампоны промокали моментально. У меня не было возможности следить за происходящим в сражении: я лечила Ворона, потерять концентрацию или прекратить пускать чакру было равносильно потерей самого Ворона… Она прерывается ненадолго, делает глоток саке. Какаши тоже становится серьезным, взгляд становится тяжелым, цепким. Саске замечает, что он сильнее прижимает Сакуру к себе, медленно оглаживает пальцами ее ладонь, будто убеждая себя в том, что она – здесь, живая, здоровая. Саске уже понимает, что тогда Шестой чуть не потерял ее, приобретя себе новый сюжет для кошмара. – А потом кто-то из нукенинов решил обезвредить меня какой-то техникой льда. Избавиться от ирьенина – первостепенная задача для победы над отрядом. Я знала, что не смогу избежать атаки, не смогу защититься, пожертвовав Вороном, лечение которого вот-вот должна была закончить. И Какаши, и Кот в этот момент были недалеко от меня. Кот, до этого рассказывающий мне о любви и умоляющий дать шанс, швырнул кунай в нукенина, не рискнув подставиться, а Какаши… Успеть сложить печати было невозможно, и он… – Сакура хмурится, ей, как и Шестому, тяжело вспоминать эту миссию, – Он просто закрыл меня собой. И Наруто, и Саске молчат. Сакура делится чем-то личным, интимным до дрожи, обнажает что-то очень глубокое перед ними: доверяет. Не как друзьям, а как чему-то большему, почти семье. И это осознание бьет под дых, забирается под ребра. – Сакура, – Шестой даже не старается скрыть своих эмоций, как делает это со всеми остальными: голос у него глухой, надтреснутый, – Я всегда старался защищать тебя. Как у старого пса, это на уровне инстинкта: защищать свое до смерти. – Какаши-сенсей… – протягивает Наруто, по привычке добавляя приставку. Его задевают признания мужчины, он кивает медленно: Саске знает – Наруто понимает. Он чувствует то же самое по отношение к своей семье, к любимой женщине и детям. Защищать – до смерти. Действительно, как преданный пес. А Саске почему-то думает, что такие, как Какаши, если любят – то только так, до последнего вздоха. Так, как он бы не смог. – Да, ты всегда меня спасал, всегда был рядом, – Сакура не замечает, как из глаз бегут слезы, даже не пытается сделать что-то с этим, Какаши бережно вытирает каждую слезинку, гладит девушку по щекам, – Просто тогда, отдавая тебе до последней капли свою чакру, молясь, чтобы ты выжил, я впервые поняла, что поступила бы также. Не задумываясь ни на секунду, потому что спасать – это тоже рефлекс. А спасать ценой своей жизни, радоваться смерти ради жизни другого – это куда больше. Снова молчат, но – тишина становится другой. Теплой, близкой: так можно молчать только с теми, кто очень дорог. Они не замечают, как заканчивается праздник в доме, как тактично Хината провожает остальных гостей и уводит детей наверх, понимающе окидывая на прощание взглядом мужа и его бывшую команду. Сакура улыбается и едва слышно спрашивает: – Я ответила на твой вопрос, Наруто? Вместо ответа тот сгребает всех троих в объятия. Они долго стоят вчетвером, делятся теплом невысказанных слов и дыханием друг с другом. Время останавливается. Саске думает о том, что встретил в Конохе совсем не то, что ожидал застать после возвращения. Но он уверен, что все абсолютно правильно. Так, как и должно быть.