— Вам нравится, Сакура-сан? — голос у него вкрадчивый, тягучий, золотой. Пробирается к ней сразу куда-то под рёбра этим тембром, запечатывается янтарной медовой сладостью под языком, кружит хмелем. А о чём спрашивает — она едва понимает: то ли о восхитительных фруктах, то ли о дворце, то ли о себе самом.

Он думал, что потерял ее. Он понял, что испугался так, как еще никогда в жизни. Умер бы, случись с ней непоправимое. Жилы бы вытянул из себя, вскрыл бы диафрагму, лезвием бы достал до ребер: но жить бы дальше не смог.

Шикамару приходят откуда-то из далекого детства глупые стихи, которые посвящал Сакуре Рок Ли. Сравнивал там ее глаза с наступающей весной, зеленью леса и изумрудами. Но взрослая Сакура смотрит на мир иначе. И глаза ее зеленые – не лес или драгоценные камни, а битое бутылочное стекло: взглядом выбивает дух, режет, как скальпелем, своим горем и отчаянием. Даже просто наблюдать со стороны для Шикамару мучительно настолько, что хочется топить эту боль на дне стакана.

Самые счастливые сны всегда причиняют больше всего боли: своей несбыточностью. Сакура знает об этом, как никто, – она сотни раз видела, как невозможность ломает людей с оглушительным хрустом. Да и сама была близка, чтобы разбиться и не собраться больше никогда, ведь всегда есть предел боли, которую способен вынести человек.

Сакура даже не пытается залечить или промыть раны, обдирает рваную кожу, морщится от омерзения к самой себе. Пытается дышать, побороть накатывающий ослепляющий приступ паники. Даже не осознает, как приходит на кладбище. Падает у обелиска памяти, сворачивается клубком и – ревет. Скорее, воет, как загнанный в западню подранок. Протягивает руку к именам, выбитым на камне. Мажет пальцами по иероглифам, которые знает наизусть.