Sugarbaby

Почему мы не влюбляемся каждый месяц в кого-то нового? Потому что при расставании нам пришлось бы лишаться частицы собственного сердца Зигмунд Фрейд

      — Добро пожаловать, — вежливо напел женский голос.

      Он же, услышав это в сотый — или который уже по счёту? — раз, вернул любезность, машинально провёл картой клиента по вводной панели и ступил внутрь. 

      Музыка чарующей и томной мелодией звучала в каждом уголке; неоновые лампы переполняли помещение ядовитым светом; лазерные лучи плясали в воздухе, переливаясь от кислотно-зелёного до кроваво-красного цвета; дым-машины заполняли зал лёгкой дымкой, отдающей сладковато-пряным ароматом; столпы искр взмывали холодными фонтанами к потолку; зеркальные стены отражали лоснившиеся от пота или же масла тела танцоров, устраивающих групповое шоу на сцене; расположившиеся на удобных креслах посетители расслабленно попивали напитки, позволяя танцу проникнуть не только возбуждением в кровь, но и эйфорией — в саму душу.       Том посещал стрип-клуб «Амортенция» с регулярной периодичностью, в какой-то момент превратившейся в сознательную привычку, которой он не смел изменять. Первый раз заглянув в заведение по чистой случайности — или, скорее, по необходимости, — он возвращался в полном одиночестве, садился на ставшее уже привычным место, заказывал «Стингер» и цепко всматривался в танцоров.       «Амортенция» — от латинских слов amor (любовь) и tentia (держать) — именно так назывался фильм в жанре нуар, всеми забытого режиссёра, компания по производству женского белья, сеть цветочных магазинов; таким был псевдоним одного итальянского художника, ежемесячно выставляющего картины в промежуточной смеси стилей меж романтизмом и неким авангардным сюрреализмом, а также «Связывающей любовью» именовалась новая коллекция знаменитой марки Twilfitt and Tattings и среди прочих аналогий — клан мафии.       Каждое из совпадений было интересно по-своему, и в особенности последнее. Старинный клан головорезов, облагородившийся через связь с королями; или же королевская кровь, подпорченная кровавыми деньгами иноземных и очень «предприимчивых» купцов — «пиратов» в простонародье; или же побочные ветви привилегированных семей, сплетённые в единое целое и построившие свою империю на амбициях: желании богатства, славы и власти — желании, которое омыло всё побережье в крови. Всё это лишь исторические факты из наследия «Амортенции», затерявшиеся во времени. Но факты, которыми клан гордился. Каждый из кланов гордился своей родословной — и было чем, надо признать. Однако Том хоть и признавал, и прекрасно всё знал, но не испытывал и капли заинтересованности в историческом достоянии самого клана — на кой ему это? Разве что… Да.       Разве что…       Том улыбался.       Случайности не случайны, как и неслучайной была специфика этого клуба. Заключалась она в некой отличительной черте — изюминке, если угодно, — ведь все стриптизёры появлялись в зале исключительно в масках, и клиенты обращались к ним как к «Фениксам» и никак иначе. Таинственность или же неординарность, сперва показавшаяся до забавного эксцентричной, после обрела толику смысла. Обрела смысл тогда, когда Том замешкался, застав одно из популярных шоу, а заодно заметив звезду этого места: самого главу собственного отряда Фениксов — Избранного.       Посланник перерождения ступал среди тяжёлого, плотного тумана, стелящегося по полу. Яркая мантия взмывала в воздухе и опускалась, обозначая контуры тела: алая ткань струилась и ниспадала каскадом, подчиняясь каждому его шагу, каждому движению тела, каждому жесту, словно тонкая невесомая материя оборачивалась скользящими языками пламени — то была настоящая магия. Тягучее, нагнетающее, удушливое, и оттого ещё более захватывающее волшебство движений, которое заставило сердце Тома на миг остановиться, а затем — начать биться по-новому.       Тогда он сделал шаг к сцене и понял одно: вне всякого сомнения, с этого момента их с Избранным сердцебиение стало созвучным.       А когда ладонь обхватила пилон и прочие птички уважительно расступились, с лёгкостью покачнувшись из стороны в сторону необычным полукругом, чтобы тут же рухнуть на пол в немом поклоне, Том — а вместе с ним, похоже, и весь зал — в благоговейном восхищении застыл.       Огненно-алый смерч закрутился вокруг пилона, поднимаясь ввысь вместе с густым туманом, заклубился почти под самым потолком и рухнул вниз. Полы мантии раскрылись как крылья, неспешно спадая на пол вместе с плавно опускающейся фигурой. Фениксы тотчас скопились вокруг Избранного, выступая вперёд точно войско. В обеих руках у них были огненные веера. А когда они задвигались, огонь пожрал весь зал, ослепляя посетителей. Даже сцена превратилась в белое пятно, оставляя взгляду алые силуэты, похожие на мерцающие искры.       Романтичной натурой Том не был… Или же всё-таки был? Нет, разумеется, жила романтизма присутствовала во всех — отрицать такое смерти подобно. В нём же эта жила была скорее истощена, а быть может, и вовсе откопана чужими стараниями.       В то мгновение Избранный высек багровую искру внутри него, и та незамедлительно распространилась пожаром, вскоре обуглившись сформировавшимся до конца желанием — желанием вступить в права владения.       По коже пробежали мурашки, и Том встрепенулся; улыбка оскалом растянулась на лице, и он задел очки, почесав щеку.       Неразбавленный восторг от увиденного пробрался внутрь, отпечатавшись логотипом флакона любви на сердце. Хотя, возможно, он был там всегда. И в то мгновение — в мгновение острого осознания судьбоносного столкновения — луч прожектора озарил сцену. Золотистый свет петлял в клубах густого дыма, обступая едва ли не полыхающие фигуры танцоров. Они сплочённо, точно мифические фениксы, взмывали ввысь вдоль пилонов, в то время как вытянутая одиночная фигура Избранного — а его Том не мог спутать ни с кем из-за алой витиеватой маски под стать мантии — зацепилась двумя руками за гладкую поверхность, медленно заскользила по кругу, словно рисуя невидимую линию на полу, и резко ускорилась, с ленивой грацией перевернувшись в воздухе. Мантия тотчас распахнулась, на мгновение оголяя тело — гибкое и подтянутое, — и Том затаил дыхание, ощущая распространяющийся от кончиков пальцев к ладоням зуд желания сорвать ткань, а за ней и маску, чтобы увидеть его всего.       Однако как гласило первое правило клуба: касаться руками стриптизёров было запрещено. Но Том и не желал касаться Избранного руками — он хотел впиваться в его кожу губами, вгрызаться в мягкую плоть зубами и смотреть, как будут закатываться чужие глаза от экстаза, когда тот будет отдавать свою душу; хотел входить в его тело членом и ощущать, как под напором расступаются пульсирующие стенки; хотел медленно трахать порочный рот и сдавливать его шею, чувствуя вибрации застревающего в горле дыхания. Возможно, выпить его последний вздох, а быть может, подарить первый — всё зависело от самого взаимодействия.       Он многое хотел с ним сотворить — именно с ним, — но по-прежнему сдерживался, будто намеренно искушая самого себя, доводя до крайности и проверяя на прочность выдержку. Азарт от длительной охоты намного приятнее предсмертных трепыханий загнанной в ловушку дичи. А здесь, в собственных угодьях, спешить не было нужды: ожидание всегда было и будет восхитительной прелюдией. Вот что-что, а ждать Том умел. И не только умел, но и крайне любил, ведь суть романтики в неопределённости.       И он, как восторженный поклонник, посещал каждое шоу, в котором участвовал Избранный. А затем, ещё до того, как представление закончится, наведывался в его гримёрку, чтобы оставить в знак почтения букет из гибридных лилий сорта «Чёрный принц». Записки Том считал чем-то прозаичным — слишком прямым и обыденным способом общения, — а ему нужно было выделиться: стать настолько ослепительно ярким, что даже в ореоле собственного света его детка не заметит истины. Поэтому Том вставлял меж тонких стеблей успевшие слегка помяться полароиды: застывшие моменты вжимающихся в кожу до покраснений пальцев, слипшихся от слёз ресниц, обрамлявших остекленевший глаз с расширенным зрачком, пролитых на белую ткань, подобно росчерку крови, алых чернил… Что, впрочем, тоже было приложением сомнительной оригинальности, но идеальным методом, чтобы привлечь внимание, не привлекая внимания.        Избранный, разумеется, пытался прекратить эти посещения, но настолько ревностно и вместе с тем небрежно, что Тому оставалось лишь с терпеливой улыбкой наблюдать за чужими потугами.        Детка ещё не понимал, что мало кто мог его остановить. И это было не пустое бахвальство, а констатация факта.       За это время Том оставил ему множество подсказок, как и всегда, постепенно забираясь глубже, буквально под кожу объекта своего пристального внимания. А знал он многое… многое… многое: знал его имя, возраст и успел глянуть в медицинскую карту — у него была аллергия на кошек и на латекс; знал, в котором часу Избранный покидал клуб и в котором некий Гарольд Гейне подъезжал к клубу, секунда в секунду; знал, где тот родился, где сейчас живёт и где упокоится — тот уже выкупил нишу на кладбище, что было очень предусмотрительно с его стороны. Том знал, где Гарольд бывал в свободное от работы время и с кем общался, а друзей, как выяснилось, у того было немного-много — средне? — к огорчению Тома. Он не любил делиться вниманием своих возлюбленных — такой вот числился за ним грешок. Кроме многих прочих, разумеется.       А ещё он знал, что вся эта жизнь, которую Гарольд Гейне усердно разыгрывал перед ним, — бутафория. Он не позволял себе недооценивать чужие умственные способности, но также не любил, когда недооценивали его. Тем не менее с лёгкостью простил такой недостаток, ведь его детка был умён, а умные люди частенько слишком уверены в своём интеллектуальном превосходстве над остальными. Том просто позволял ему немножко заблуждаться до поры до времени; позволял продолжать противоречить в этой безмолвной и предопределённой с самого начала дуэли.       Он часто оставался дожидаться его в переулке. Прислонившись плечом к стене, Том долго раскуривал сигарету, лениво поглядывая из-за угла на запасной выход. А когда в проёме возникала вытянутая фигура с шедшим по пятам громилой, он лишь улыбался краем губ и прикрывал глаза. Выгравированный под веками образ продолжал оживать, предлагая Тому виденье правильных, но довольно-таки плавных черт лица, точёных скул, пухлых губ, растянутых в какой-то надломленной улыбке и больших миндалевидных глаз яркого зелёного оттенка — Гарри носил линзы. Одна картинка замещалась второй — и обе смешивались в цельный образ.       Что до Тома, то он тоже носил линзы. Только в оправе. Круглые, небольшие и с тонким тёмно-зелёными стёклами очки (чуть приспущенные иногда на кончик носа) делали его образ гротескным, причудливым образом слепого в очках — одним определением, отставшего и от времени, и от погоды. Ведь Том не был слепым. На его голове свила гнездо ворона: спутанные, местами — длинные, местами — на порядок короче, волосы, что волнистыми прядями спадали на одну сторону лба, достигая скулы. В одежде же царствовал полный бардак. Он редко изменял своему стилю: мятая рубашка обычно была свободна в обхвате, и оттого провисала над широкими, не по моде подобранными, штанами землисто-зелёных оттенков в тонкую полоску или в клетку. Галстуков он не носил. Только бабочку или шарф. Чаще шарф, накинутый на плечи или просто висящий незатянутой удавкой с шеи, у любого мог запустить эпилептический припадок колоритными цветами вместе с носками, виднеющимися из-под потёртых пенни лоферов. Том любил сочетать эти две вещи. Всегда.       Когда он впервые углубился в зал «Амортенции», изысканная публика этого заведения ничуть не стеснялась того, что на добрые пять минут превратила его в главную достопримечательность зала. Впрочем, как вспыхнул интерес, так же быстро и погас, сменившись лёгкой брезгливостью и показным недовольством. Ведь на таких, как Том, безумно любили вешать разные ярлыки: сиротка, безглазый, неудачник, калека, тормоз, заучка, ущербный, зубрила или задрот — а можно и всё вместе, — пугало огородное, малахольный, умственно отсталый…       Так уж вышло, что ярлыки на него вешали с раннего детства, а он лишь воспользовался этим социальным механизмом: если нельзя пойти против системы, можно использовать её себе во благо. И в свой последующий визит, что было весьма ожидаемо, он превратился в невидимку, ибо неугодных для восприятия и неприятных взору любили игнорировать, не замечать в упор, обходить стороной, как прокажённых, что было ему только на руку. Ведь Том захаживал в это место не ради кучки заурядных обывателей, пускающих слюни на всё, что мало-мальски движется; не ради остальных танцоров, что хоть и обладали своеобразным шармом и были недурны собой, но не могли присвоить себе его внимание дольше нескольких незначительных секунд; не ради дорогущей, но, несомненно, качественно приготовленной смеси бренди и мятного ликёра — нет. Том бывал здесь исключительно ради своего Гарри, который хоть и не знал о его существовании, но принадлежал ему и душой, и телом: каждой своей косточкой, каждой унцией крови, каждым волоском, каждым участком кожи, каждой молекулой — всем.       Детка принадлежал всецело ему, и рано или поздно его посетит подобное озарение: для чего он был рождён. Это была судьба — воплощение самого притяжения, — и Том был готов разыграть это взаимное сближение, раз сама затейница запутала Гарри в его сетях.       Вот только наступил момент, когда расстояние между ними неожиданно показалось несправедливо большим, физический контакт — чересчур несущественным, а потребность — до чёртиков сильной. Тома стали раздражать грязные, похотливые, не заслуживающие его взгляды, направленные на гибкую, скользящую по гладкой поверхности шеста фигуру Избранного Фениксами.       Внутренний конфликт, можно сказать, обострился.       Том мысленно вздыхал, радуясь тому, что Избранный никогда не спускается в зал, не завлекает посетителей подобно соблазнительной сирене и тем самым не губит их. Иначе ухудшение ситуации стало бы до неудобства поспешным, а поступать опрометчиво, идя на поводу у своих эмоций, он не любил. Следующий зову эмоций человек — человек, совершающий множество до крайности глупых ошибок. А чего Том категорически не выносил, так это неразумного поведения. Хотя, стоило заметить, что во многом он сам воплощал идеал неразумности и хаоса — по крайней мере, для остальных. Для него же самого в каждом поступке был определённый смысл, заложенный туда с начала времён.        Когда события приняли опасный поворот, ему пришлось искать оптимальное решение. И Том его нашёл: заказал свой первый приватный танец.       Добиться этого было непросто, но Том бы разочаровался, будь всё слишком легко. Детка стоил таких усилий.       Избранный являлся особым блюдом этого заведения, экзотическим цветком, эксклюзивным украшением — таким он себя подавал публике, к чему Том стал относиться с каждым разом всё более категорично. Разумеется, главная птичка в этой клетке не оказывала интимных услуг, а допущения из категории танцев на коленях не могли быть оплачены дополнительно, оставаясь возможной прихотью со стороны танцора, а не клиента: Феникс мог вообще не подходить, танцуя на почтительном расстоянии от своего страждущего зрителя — таким было второе правило «Амортенции».       В этом смысле приватный танец являлся исключительно подготовленным действом для определённого круга лиц, а у Фениксов было много разных обязанностей. Танцор был и собеседником, и простым слушателем, и психологом, и комиком, и циркачом — этих «и» было слишком много, поэтому можно было обобщить: каждый из них был человеком искусства — или же множества разных искусств, — профессионалом своего дела, предоставляющим эксклюзивное обслуживание, за которое клиент платил не только деньгами, но и частенько своей душой, даже не ведая, что подписывает себе приговор.       К слову, сервис был весьма дорогостоящим в целом, а каждый танец Избранного не только стоил раза в три выше средней месячной зарплаты офисного планктона — что само по себе определяло публику заведения, — но и не имел чёткого расписания, как у остальных птичек. Поэтому список ожидающих своей очереди был велик, а терпение Тома — на исходе. Нет-нет, он, конечно, был человеком терпеливым, но не до такой степени, чтобы дожидаться разгара лета.       Во избежание проблем для себя и для остальных пришлось немного постараться, чтобы расчистить себе путь, да таким — просторным — его и оставить. Иногда с помощью любезного слова, иногда — пухлого конверта, а иногда против воли — что поделать, если люди не умеют идти на уступки?       Однако своего Том всё-таки добился: список опустел, и он успешно превратился в единственного ожидающего. Ожидающего, который теперь стоял на пороге заветной комнаты, и та, как и тот, кто внутри, томились в ответном ожидании. Ни в чём он не был так уверен, как в этой простой истине: его ждут.       Что ж, пора нам станцевать, детка.