Расколотая судьба.

Двери психоневрологического диспансера №3 закрылись за ним с глухим, окончательным щелчком. Это не была клиника «Белый нефрит». Это было государственное учреждение с выцветшей табличкой, облупившейся краской на стенах и запахом — сладковатым, въедливым коктейлем из хлорки, дешевой еды и человеческого страха. Здесь не было приватных палат с видом на сад. Была общая на шесть коек, заставленная тумбочками, с решетками на окнах, сквозь которые просматривался двор с вытоптанной землей и ржавой беседкой. Его соседями оказались немой старик, безостановочно качавший головой; юноша, шептавший что-то стене; и мужчина лет сорока с пустым, словно выжженным взглядом, который мог просидеть неподвижно часами. Госпитализация была принудительной. По решению комиссии. «Острая психотическая симптоматика на фоне биполярного аффективного расстройства. Бред величия и преследования, дезориентация, потенциальная опасность для себя». Подписи. Печати. Ши Уду стоял бледный и сжавшийся, пока врачи зачитывали постановление. Он пытался протестовать, говорить о частной клинике, о деньгах Хуа Чэна. Но государственная машина, запущенная, вероятно, теми же людьми, кто прислал деньги (чтобы обезопасить его и окружающих?), была неумолима. «Частная клиника не имеет права на принудительную изоляцию. Здесь — имеет. Для его же блага». Му Цин не сопротивлялся. Он отдал свои вещи, надел больничную пижаму из грубого ситца, прошел в палату и лег на назначенную койку у стены. Он смотрел в потолок, где трещина расходилась лучистой звездой, почти как в его старой квартире. Ирония была настолько очевидной, что даже не смешной. Лечение было простым и грубым. Таблетки. Уколы. Капельницы. Химическая смирительная рубашка для мозга. Первые дни он проваливался в тяжелые, кошмарные сны, просыпался в липком поту, не понимая, где он, кто он. Потом туман стал менее густым. Острые края «воспоминаний» Сюаньчжэня притупились, стали похожи на сюжет плохо запомнившегося фильма. Ярость угасла, превратившись в вялое, фоновое недоумение. Но самое страшное было не в лекарствах. А в тотальной утрате доверия к собственному восприятию. Искажение шестое: Врач-Бог. Лечащий врач, доктор Лин, был мужчиной лет пятидесяти с усталым, но не злым лицом. Но иногда, когда Му Цин смотрел на него после утренней порции нейролептиков, контуры его фигуры начинали плыть. Белый халат удлинялся, превращался в сияющие одеяния. Стетоскоп в его руках становился посохом. А его простые вопросы — «Как спали?», «Болит ли голова?» — звучали на непонятном, гортанном языке, полном скрытых смыслов и судьбоносных предзнаменований. Му Цин зажмуривался, тряс головой. «Это лекарства, — твердил он себе. — Галлюцинации. Побочка». И образ расплывался, возвращаясь к доктору Лину с его вечной чашкой остывшего чая. Искажение седьмое: Сестра-Жрица. Медсестра, раздававшая таблетки, была круглолицей и добродушной. Но в ритме ее шагов по коридору, в том, как она ровным голосом выкрикивала: «Лекарства! Открывай рты!» — Му Цин слышал отголоски древних заклинаний. Ее тележка с пилюлями казалась ему алтарем, а сами таблетки — священными дарами, меняющими не химию мозга, а саму душу. Он принимал их покорно, уже не надеясь на исцеление, а просто чтобы этот спектакль поскорее закончился. Искажение восьмое: Сокамерник-Оракул. Юноша, шептавший стене, однажды ночью повернулся к Му Цину. Его глаза в полутьме блестели лихорадочно. — Ты тоже видишь нити? — прошептал он. — Какие нити? — автоматически спросил Му Цин. — Те, что тянутся от каждого человека. Кто-то там, наверху, дергает за них. И мы пляшем. Ты — новенькая марионетка. Тебя только что повесили на крючок. Му Цин почувствовал ледяной холодок по спине. Это был бред сумасшедшего. Но он вписывался слишком идеально в его собственную, разваливающуюся мифологию. Что, если этот юноша — не больной, а провидец? Что, если вся больница — не лечебница, а храм, где стригут крылья тем, кто увидел слишком много? Наутро юношу увели на процедуры, и он вернулся вялым, молчаливым, его пророческий блеск в глазах погас. Химическое усмирение оракула. Му Цин перестал пытаться отделить правду от вымысла. Все стало искажением. Слова врачей — ложью или зашифрованной правдой? Забота санитаров — искренней или частью эксперимента? Даже воспоминания о Ши Уду, о его слезах на берегу канала, — а было ли это на самом деле? Может, это тоже был красивый эпизод в спектакле, чтобы вызвать у него эмоциональную реакцию? Он стал абсолютно пассивен. Он выполнял распорядок: подъем, завтрак, процедуры, обед, прогулка в зарешеченном дворе, ужин, сон. Он не читал книг, которые приносил Ши Уду (они казались ему шифрами). Он не смотрел телевизор в общей комнате (мерцание экрана вызывало головокружение и видения сражений в облаках). Он просто существовал, как растение. Пустота, которая наступила после смерти матери, вернулась, но теперь она была не горькой, а стерильной. В ней не было даже отчаяния. Ши Уду приходил раз в неделю, в положенные дни посещений. Он сидел напротив Му Цина в скудно освещенной комнате для гостей, разделенные столом. Говорил о мелочах: погоде, новостях из универа, о том, что Ши Цинсюань нашел котенка. Му Цин кивал, иногда односложно отвечал. Он смотрел на руки Ши Уду, на заживающие шрамы от ржавого забора, и думал: «А был ли тот вечер у канала? Или это был специально поставленный спектакль, чтобы я выплеснул эмоции?» Однажды Ши Уду, выглядевший особенно измотанным, сказал: — Фэн Синь и Се Лянь спрашивают о тебе. Они… хотят навестить. Му Цин медленно перевел на него взгляд. — Зачем? Чтобы продолжить игру? Здесь декорации хуже. — Это не игра, А-Цин, — голос Ши Уду дрогнул. — Они… они искренне пытались помочь. Необычным способом, да. Но они хотели как лучше. — Как лучше для кого? — спросил Му Цин ровным, безразличным тоном. — Для пациента? Для подопытного? Для сломанной куклы, которую пытаются починить, чтобы снова ею играть? Скажи им, что кукла сломалась окончательно. Механизм воспоминаний заклинило. Пусть ищут другую. После этого визита Ши Уду вышел из больницы, сел на лавочку у входа и долго сидел, уставившись в землю, его плечи судорожно вздрагивали. Но Му Цин этого не видел. Он уже вернулся в свою палату и смотрел на решетку на окне, отсчитывая, сколько вертикальных прутьев, сколько горизонтальных. Числа были единственным, что не обманывало. Двадцать четыре вертикальных. Восемь горизонтальных. Время в больнице текло иначе. Оно было густым, как кисель. Прошло две недели? Месяц? Му Цин не считал. Его вывели на плановый осмотр комиссии. Трое врачей сидели за столом и просматривали его историю. — Состояние стабилизировалось. Бредовая симптоматика редуцировалась. Аффект уплощен, — говорил доктор Лин. — Можно рассмотреть вопрос о переводе на амбулаторное наблюдение с продолжением терапии. Один из членов комиссии, пожилой профессор с острым взглядом, посмотрел прямо на Му Цина. — Молодой человек, а кто вы такой? Раньше этот вопрос вызвал бы в Му Цине бурю: «Я Сюаньчжэнь!», «Я Му Цин!», «Я ничто!». Теперь он просто посмотрел в окно, на ту же решетку, и сказал: — Я — пациент в палате номер семь. Койка три у стены под трещиной в виде звезды. Профессор что-то записал. Доктор Лин выглядел удовлетворенным. «Уплощение аффекта. Критика к состоянию формально присутствует». На прогулке, стоя у забора и глядя на ту же ржавую беседку, Му Цин вдруг почувствовал не всплеск, а тихое, безболезненное осознание. Он не верил, что был богом. Но он и не верил, что был просто Му Цином, несчастным студентом. Обе реальности казались ему теперь одинаково далекими, нарисованными декорациями. Он был лишь сознанием, запертым в больном теле, наблюдающим за сменой этих декораций без возможности докричаться до режиссера. Или, может, режиссера не было вовсе. Была только бессмысленная игра химии и электрических импульсов под черепом. К нему подошел немой старик и, не глядя на него, сунул ему в руку гладкий камешек, подобранный с земли. Потом отошел, продолжая качать головой. Му Цин сжал камешек в ладони. Он был холодным и реальным. Единственная вещь за весь день, которая не казалась иллюзией. Он зажал его в кулаке и впервые за долгое время почувствовал слабый, ни к чему не привязанный импульс — не надежды, не гнева. Просто импульс *ощущать*. Камень был реален. Его холод — реален. Все остальное… все остальное было тихим, белым шумом безумия, в котором он теперь тонул, не пытаясь даже плыть. Он вернулся в палату, лег на койку и спрятал камешек под подушку. Это был его новый артефакт. Не от богов. Не от друзей. От другого потерянного духа в этом храме белого безмолвия. И этого было достаточно. Пока что достаточно. Чтобы просто лежать и ждать, что принесет следующий день: новые таблетки, новый осмотр, новую попытку внешнего мира достучаться до него через толщу химического тумана. А может, и ничего. Просто тиканье часов на стене и далекий крик чайки за решетчатым окном.