Расколотая судьба.

Перевод денег изменил все и одновременно ничего. Му Цин больше не метался между работой, учебой и визитами к матери. Теперь у него было время. Пустое, тягучее, налитое свинцовой тяжестью ожидания. Он оплатил все счета, купил новую, простую, но качественную одежду, чтобы не мерзнуть, и даже нанял уборщицу раз в неделю, чтобы в квартире не стоял запах заброшенности. Но эти действия были механическими, будто он играл в симулятор нормальной жизни. Ши Уду, видя его относительную стабильность, немного ослабил контроль, но не отпускал далеко. Он приходил каждый день, приносил еду (теперь Му Цин мог бы заказывать сам что угодно, но Ши Уду, кажется, делал это из принципа) и молча наблюдал. Его взгляд стал более пристальным, аналитическим. Он меньше говорил о богах и прошлых жизнях, больше — о практических вещах: «Когда сессия?», «Надо продлить договор аренды», «Съезди к зубному». Именно в эти моменты Му Цин ловил первые, едва заметные сбои в новой реальности. Искажение первое: Время. Он договорился с Фэн Синем встретиться у них в апартаментах в семь вечера. Пришел минута в минуту. Поднялся на лифте. Когда дверь открылась, его встретил Фэн Синь. Но в апартаментах пахло не старыми книгами и чаем, а… жареной курицей и рисом. На кухонном столе стояли три тарелки с дымящейся едой, как будто его ждали к ужину. Му Цин посмотрел на часы на телефоне — 19:05. Но свет за окном был не вечерним, а скорее предзакатным, золотистым. Как будто наступило не семь, а пять вечера. «Ты рано», — сказал Фэн Синь, но в его голосе не было ни удивления, ни недовольства. Была констатация. Му Цин промолчал. Искажение второе: Свидетельства. Се Лянь, как обычно, начал одну из своих медитативных бесед, описывая детали дворцового этикета. «…и тогда, если подносишь чашу выше уровня глаз, это считалось вызовом…» Му Цин, слушая, машинально крутил в руках свой новый телефон. Его палец случайно нажал на экран, открыв галерею. Среди свежих скриншотов банковских операций мелькнула старая, полустертая фотография. Он увеличил ее. На снимке, сделанном, судя по всему, в этой же комнате, но при другом освещении, сидели Се Лянь и Фэн Синь. Но на Се Ляне были не домашние одежды, а… белый медицинский халат. Небрежно накинутый, но халат. А Фэн Синь что-то писал в блокноте, и его поза, сосредоточенный взгляд — все это напоминало не воина или аристократа, а… врача. Клинического психолога, фиксирующего наблюдения. Му Цин резко поднял голову. Се Лянь был в своей обычной серой кофте. Никакого халата. «Что-то не так?» — спросил Се Лянь, прервав свой рассказ. «Нет, — буркнул Му Цин. — Показалось». Он быстро удалил фотографию, но чувство ледяной дрожи под кожей осталось. Искажение третье: Посредник. На встречу с «посредником от Хуа Чэна» Му Цин шел с каменным лицом и сжатыми кулаками в карманах. Он ожидал увидеть кого-то мрачного, в дорогом костюме, с лицом киллера или банкира. В апартаментах, кроме Фэн Синя и Се Ляня, сидел молодой человек. Очень молодой, почти юноша. Он нервно теребил край свитера, а его лицо было не «беспринципным», а открытым и слегка испуганным. Он представился как «Лань Чжань, помощник господина Хуа». Его речь была простой, без загадочных намеков. Он вручил Му Цину планшет. — Здесь план обучения и… э-э… реабилитации, — сказал он, запинаясь. — Господин Хуа считает, что ваши способности в области анализа и стратегии уникальны. Он спонсирует ваш переход на факультет политологии и международных отношений. Лучший вуз в стране. А также курсы… — он замялся, — курсы фехтования, медитации и истории искусств. Для… для общего развития. Му Цин смотрел на расписание. Оно было идеальным, продуманным до мелочей, учитывающим нагрузки и отдых. Слишком идеальным. Как программа для ценного, но поврежденного актива. — А «работа»? — спросил Му Цин холодно. — А «аванс»? Лань Чжань покраснел. — Работа… будет позже. Когда вы восстановитесь. Окрепнете. Господин Хуа говорит, что для великих дел нужно прочное основание. Это звучало не как стратегия мятежа против небес, а как план лечения и социальной адаптации для человека, пережившего тяжелейшую травму. Му Цин почувствовал приступ тошноты. Искажение четвертое: Зеркало. Однажды ночью, вернувшись «с занятий» (теперь его дни были расписаны как у солдата: учеба, спортзал, «медитации» с Се Лянем), он застал в своей квартире Ши Уду и Ши Цинсюаня. Они что-то горячо, но шепотом обсуждали, сидя на кухне. На столе лежала пачка распечаток. Увидев его, они резко замолчали и прикрыли бумаги. — Что это? — спросил Му Цин. — Ничего, — слишком быстро ответил Ши Уду. — Старые конспекты. Но Му Цин заметил знакомый логотип на верхнем листе. Логотип частной психиатрической клиники «Белый нефрит». Той самой, которая упоминалась в одной из статей о меценате Хуа Чэне. Он не стал давить. Он прошел в ванную, закрылся и долго смотрел в зеркало. На свое отражение. На глаза. В них горел странный, нездоровый блеск. Он вспомнил, что не принимал назначенных когда-то давно таблеток. Не потому что не хотел, а потому что… потерял их? Или ему сказали, что они не нужны? Он не мог вспомнить. Он наклонился ближе к зеркалу. И ему показалось, что на секунду его отражение *не повторило* его движение. Оно задержалось. И в его глазах мелькнуло не его собственное отчаяние, а что-то другое. Что-то древнее, надменное и… *жалостливое*. Как будто смотрел на него не он сам, а кто-то посторонний. Сюаньчжэнь? Или просто его больной мозг, проецирующий образ того, кем он хотел бы быть? Он резко выпрямился и ударил кулаком по зеркалу. Стекло треснуло звездой, разрезав отражение на десятки искаженных осколков. Из его костяшек сочилась кровь. Дверь в ванную распахнулась. На пороге стоял Ши Уду с лицом, искаженным тревогой. — А-Цин! — Кто я? — прошептал Му Цин, глядя на него сквозь треснутое стекло, на свое лицо, размноженное в щелях. — Скажи мне правду. Я схожу с ума? Это все… игра? Для моей же пользы? Ши Уду замер. В его глазах была борьба. Глубокая, мучительная. Он хотел сказать правду. Это читалось в каждом мускуле его лица. Но он не смог. — Ты мой друг, — глухо сказал он. — И мы поможем тебе. Как сможем. Это был не ответ. Это была уклончивая утешительная ложь. И она подтвердила худшие подозрения Му Цина. Искажение пятое: Божество в белом халате. Кульминация наступила на «уроке» у Се Ляня. Тот рассказывал о том, как Принц Сяньлэ усмирял стихийные бедствия не силой, а милосердием и пониманием. Му Цин внезапно прервал его. — А как он усмирял бунты в своих собственных владениях? Когда его генералы начинали задавать неудобные вопросы? Может, с помощью яда в вине? Или клеветы? Се Лянь вздрогнул. Его вечное спокойствие дало трещину. В его глазах вспыхнула настоящая, человеческая боль. — Он… он никогда… — Никогда? — Му Цин встал, его голос набирал силу, срывался на крик. — А как же я? Как же Сюаньчжэнь? Ты же знаешь! Ты должен знать! Ты стоял рядом! Ты видел, как он смотрел на меня в тот последний день! Ты видел! Он тыкал пальцем в грудь Се Ляню. Тот отступил на шаг, его лицо побелело. — Му Цин, успокойся, — тихо сказал Фэн Синь, вставая между ними. — НЕТ! — закричал Му Цин. Ему казалось, что стены комнаты плывут, а лица перед ним двоятся. То он видел перед собой древних богов в сияющих одеждах, то — двух серьезных, обеспокоенных мужчин в современной одежде. — Он знает! Он все помнит! Он притворяется! Он хочет, чтобы я снова поверил! Чтобы я снова полез в ту же петлю! НЕТ! Он схватился за голову. В висках застучало, мир заполонил белый шум. Перед глазами поплыли круги. Он услышал голоса, но не мог разобрать слов. Чьи-то руки схватили его, усадили на диван. Кто-то поднес к его лицу бумажный пакет. — Дыши. Спокойно. В пакет. Это был голос Фэн Синя. Но в нем не было ни капли божественной мощи. Только практичная, профессиональная собранность врача, оказывающего помощь пациенту во время панической атаки. Му Цин, задыхаясь, дышал в пакет. Стеклянным взглядом он видел, как Се Лянь, все еще бледный, быстро набирает номер на телефоне и говорит что-то тревожным шепотом: «…рецидив… нужна дополнительная седация… да, сейчас…» Седация. Клинический термин. Не «усмирение гнева божества», а «седация». Правда обрушилась на Му Цина с сокрушительной, унизительной силой. Не было никаких перерождений. Не было Небес. Не было богов и демонов. Был он — Му Цин. Сирота с разбитой психикой. С биполярным расстройством, которое после смерти матери перешло в тяжелую фазу с психотическими чертами, с бредом величия и преследования. И эти люди… Ши Уду, Фэн Синь, Се Лянь… они не были его прошлыми сообщниками. Они были его *друзьями* и, судя по всему, *врачами*. Или людьми, нанятыми Хуа Чэном — богатым, эксцентричным филантропом, возможно, знакомым Се Ляню по каким-то светским кругам, который решил финансировать лечение и образование бедного, больного студента. Весь этот эпический нарратив о мести — лишь защитный механизм его сознания. Способ спрятаться от невыносимой реальности: он — нищий, больной, одинокий неудачник, чья мать умерла в долгах и нищете. Лучше быть падшим богом, жертвой великого предательства, чем этим. Смех подкатил к горлу. Горький, истеричный, безумный. Он смеялся, задыхаясь в бумажном пакете, а слезы текли по его лицу. — Я понял, — прохрипел он, когда смех стих. — Я все понял. Не надо больше… играть. Я… я пациент. Да? Фэн Синь и Се Лянь переглянулись. Молчание было красноречивее любого ответа. — Ты человек, который пережил невыносимое, — мягко сказал Се Лянь. В его голосе звучала неподдельная, человеческая жалость. Не божественная снисходительность, а простая человеческая боль за другого. — И мы пытаемся помочь тебе найти опору. Любым способом. Даже если этот способ кажется… странным. «Странным». Вот как они это называли. Разыгрывать целую мифологическую сагу для сумасшедшего. Му Цин закрыл глаза. Унижение жгло его изнутри сильнее любой ярости. Он был не трагическим героем. Он был душевнобольным, над которым из жалости устроили благотворительный спектакль. — Уведите меня, — тихо попросил он. — Куда угодно. В клинику «Белый нефрит». Мне нужны… лекарства. Настоящие. Когда он шел к машине, которую вызвал Се Лянь, его взгляд упал на витрину магазина. На своем отражении в темном стекле он увидел не юношу в простой одежде, а на мгновение — призрачный образ в посеребренных доспехах, с глазами, полыми от многовековой обиды. Мозг, даже пробиваясь к правде, отчаянно цеплялся за красивую, величественную ложь. Он сел на заднее сиденье. Фэн Синь сел рядом. Се Лянь — за руль. Никто не говорил о богах, о мести, о прошлых жизнях. — Это надолго? — спросил Му Цин, глядя в окно на уплывающие огни города. — Настолько, насколько потребуется, чтобы стало лучше, — ответил Фэн Синь. Его тон был не воина, а сиделки. Или санитара. Му Цин кивнул. Он сдался. Не небесному врагу, а собственной больной психике и милосердию людей, которые, по какой-то нелепой причине, решили его спасти. Это было в тысячу раз горше. Машина повернула в ворота ухоженной территории, скрытой за высоким забором. На табличке у входа скромно значилось: «Реабилитационный центр “Белый нефрит”. Отделение неврозов и пограничных расстройств». Здесь не было Небесного Дворца. Не было алтарей. Была только тихая, стерильная палата, ожидающая своего нового пациента. И впереди — долгий, мучительный путь назад. К реальности, которая была страшнее любого мифа о падших богах. Потому что в этой реальности не на кого было переложить вину за свое сломанное существование. Кроме самого себя. И это было самым страшным открытием из всех.