бакетлист

×

Слухи оставались слухами. Всегда. Они расползались тонкой паутиной отголосков шепота по улицам, окрашиваясь витиеватыми выдуманными дополнениями; путешествовали из уст в уста, протягиваясь до каждого, кто был еще жив, и в ком еще жила — надежда. Они становились лихорадкой, обсессией; они заставляли людей загораться вновь призрачными искрами и думать, что может быть все еще станет лучше — может быть, если сорваться с места, поспешить, отыскать. Слухи о том, что где-то далеко, прямиком на самом экваторе, еще осталась земля, не тронутая холодными ладонями ядерной зимы, распространились быстро. Никто не знал, правда ли это на самом деле или просто чья-то выдумка, слетевшая вскользь с болтливого языка какого-нибудь мечтателя, но все до единого этой мыслью грезили. Потому что терять — нечего. Но все еще хочется — вернуться в мир, который был до. Первый год отнял жизни у большинства из них. Сначала — ядерная война с уничтожающими пожарами, в пламени которых сгорели целые города. Затем — пепел, что схоронил под толстым слоем осадков обугленные уродливые обломки оставшихся скелетов. Дальше — радиоактивное заражение напополам с эпидемией, свирепствующие не покладая рук, потом — череда неурожаев, глобальное похолодание, глобальный отток электричества, и наконец — темнота. Сквозь толщи пепельных туч, что навсегда затянули небо тошнотным сизым, солнечные лучи не пробивались вовсе. Светлело примерно к восьми утра, темнело — уже в двенадцать. Четыре часа серости. Двадцать — в кромешной ночи. И всегда — зима. Именно поэтому слух о том, что где-то далеко сохранились осколки прошлого мира, подобие цивилизации — пускай и без солнца, но с обилием медикаментов, с нормальной едой и остатками технологий — заставили людей встрепенуться и… Пойти с оружием в руках друг на друга массово и куда более агрессивно, чем раньше. Начали убивать с особым ожесточением. Казалось, что борьба велась не за возможность найти мнимый ресурс, а просто — за вероятность недостижимой, но такой желанной мечты. Спасение. Смысл, чтобы продолжать жить. А ведь шел только третий год после взрывов — третий год, обернувшийся настоящей вечностью. Сокджин уже не помнил, когда в последний раз носил солнечные очки — эта мысль посетила его, когда он остановился около покинутой выпотрошенной заправки на подъезде к некогда Пусану. Бензина, как и ожидаемо, там не оказалось — выкачали уже давно — зато пристроенный маркет обладал всяким барахлом, среди которого, если очень постараться, можно было отыскать что-нибудь полезное. И солнечные очки, да. Поддельные авиаторы рейбан, покрытые тонким слоем пыли и стеклянной крошкой, пестрели мятыми этикетками, которые кричали пожеланиями хорошего отпуска. Рядом на вертушке красовались выцветшие сувенирные открытки: река Нактонган с величественным и извилистым, еще не рухнувшим мостом Кванан поперек; пляшущие в разноцветных огнях небоскребы центра; культурное наследие нации, туристический мастхэв, номер один в позабытом списке Сокджина успеть-посмотреть-за-жизнь — деревня Камчхон… Добро пожаловать в Пусан! Сокджин краем глаза успевает заметить движение за спиной — зеркалят авиаторы смутными очертаниями нависающего силуэта. Но сделать он все равно не может ровным счетом ничего: отцовский охотничий нож так и остается висеть в ножнах на ремне, потому что руки ему благополучно заламывают первым же делом, споро перевязывая кабельным шнуром запястья, а затем грубо толкают лицом прямо к кассовой стойке. — Айш, полегче! — Сокджин шипит, морщится, врезаясь животом в острый край, и тут же сгибается пополам. — Лицо — мое единственное богатство. На самом деле, он не удивлен. Каждый выживший и живущий в нынешнем мире оказывался в подобной ситуации не раз и даже ни два — просто потому, что вечно находиться начеку чисто физически было невозможно. А вот потерять бдительность, отвлекшись на пару солнечных очков — это пожалуйста, это очень запросто. — Заткнись, — плюют сверху, и в отражении навеки погасшего монитора самообслуживания Сокджину удаётся выхватить искривленное болезненными рытвинами заплывшее лицо неизвестного, который, вопреки привычным ожиданиям, начинает не рыскать по чужим карманам в поисках ключей от автомобиля, а… О нет. — О нет, — отзывается своим мыслям Сокджин с неприкрытым ужасом, тут же пытаясь пнуть наугад ногой назад и вырваться. — Аджосси, вы что себе позволяете вообще? — Заткнись, я сказал, если жить хочешь, — кряхтят сзади, по-хозяйски хватая Сокджиновы бедра. — И лицом удался, вот это хороший улов… Слышится клацанье металлической бляшки, жужжит расстегивающаяся молния. Внутри все леденеет в момент. По телу ползут липкие мурашки. Нет, к изнасилованию Сокджин готов не был. Он даже и не ожидал, честно говоря, как уж тут готовиться. Он жмурится, старается снова вывернуться, сбежать — всеми доступными способами. Тяжелая жирная ладонь ложится ему на пах и крепко сжимает. В груди умирает стон отвращения. Горло холодит лезвие ножа. Сокджин кусает губы, пытается не думать, чтобы этот кошмар пережить. Это ведь даже смешно: его не коснулись ни взрывы, ни пепел, ни пожары, ни эпидемия, ни радиация. К зиме и ночи он тоже смог адаптироваться. И все это — ради того, чтобы потом какой-то больной на голову аджосси выебал на заброшенной заправке под Пусаном? Отлично. Прекрасно. Просто заебись. Новость дня номер один — этот проклятый мир все еще умел удивлять. Новость дня номер два — о, этот проклятый мир все еще умеет удивлять. — И что, даже без свидания? — доносится хрипловатое вместе с размашистым хлопком двери и заливистым смехом колокольчиков. Сухой щелчок. Мгновенный выстрел. На ответную реакцию — ни шанса. На Сокджина наваливается обмякшее тело, затылок и шею заливает чужая еще теплая кровь. Спину снова прошивают липкие мурашки. Труп убитого аджосси-извращенца он скидывает с себя сам, разрезать провода на запястьях помогает стрелявший — молча, с залегшей напряженной морщиной на лбу и недовольно поджатыми в тонкую проволоку губами. — Спасибо, — Сокджин трет затекшие ладони и мысленно пытается прикинуть, через сколько дней он сможет добраться хоть до какого-то подобия душа, чтобы окончательно отмыться от следов чужого присутствия на коже. Мозг выдаёт неутешительный прогноз. — Ты в Неверленд? — спрашивают у него после тягучих секунд звенящей тишины. Сокджин кивает. Неверлендом в народе назвались земли, которые не тронула ядерная зима. Неверленд считался недостижимым, а потому, по мнению самого Сокджина, носил название ужасно глупое, но абсолютно оправданное. — Я тоже, — отвечают изучающим взглядом исподлобья поверх очков. — Нам по пути. — Сокджин, — Сокджин не понимает, к чему это все идет, но все равно представляется и тянет вперед свою узкую длинную ладонь для рукопожатия. Такого насыщенного диалога со странствующим встречным у него не было уже несколько месяцев. — Если они скажут, что примут только одного, то я тебя застрелю, — незнакомец даже не моргает, а просто поворачивается спиной и направляется к выходу. — Намджун. Сокджин почему-то знает совершенно точно — ему не врут. — Я буду умнее и прирежу тебя во сне заранее. — Пуля быстрее ножа, — прилетает ему невозмутимое без колебаний. — Ты идешь? Из полезного и не очень у Намджуна оказываются механические часы на запястье, которые он заводит каждый день с первыми проблесками серости на небе. Ну и сверху: два кольта «Миртоворец», пять коробок патронов, десять газовых баллончиков, двадцать упаковок батареек, переносной генератор, связка книг, походный рюкзак, чемоданчик инструмента, пакет зажигалок и две канистры с бензином. А еще — вообще никакой еды. Из своей машины Намджун без сожалений вытаскивает аккумулятор и скручивает лампочки с фар — Сокджину только и остается таращиться в оцепенении, когда в его побитый минивэн сгружают все добро с таким спокойным видом, как будто они это запланировали и обговорили заранее. На деле — ничерта подобного. — Нам нужно обратно, — Сокджин отмирает только тогда, когда Намджун отворяет пассажирскую дверь переднего сидения, чтобы сесть и отправиться в путь. Намджун молчит, но смотрит на него с вопросом. Мол, чего ты еще там надумал? — Еда, — Сокджина укалывает этим требовательным взглядом куда-то под ребра. Намджун кивает. — Подожди в машине, я схожу сам. Сокджин кивает в ответ. На какой-то едва уловимый момент в голове проскальзывает мысль, что сейчас нужно втопить педаль газа в пол и укатить с чужим барахлом как можно дальше. Это не мудачество, а вопрос выживания — грани общественной морали уже давно никого не волновали, потому что общества самого толком и не было. Но Сокджин почему-то не двигается с места. Ветер на улице мешает снег с мусором, прогоняя его дальше в сторону выжженного пустыря. Где-то глубоко в груди дергает воспоминание о странном чувстве — долг, благодарность? Намджун возвращается, вынося за собой двадцать литров воды, охапку просроченной лапши быстрого приготовления и какие-то консервы. И еще зачем-то — рулон пожелтевшей туалетной бумаги. — Повернись, — командует безапелляционно Намджун и выливает Сокджину за шиворот аж ковшик драгоценной воды. Вкладывает в дрожащие ладони бумагу и ведет плечом. — Я подумал, ты не откажешься. Сокджину очень хочется выругаться и назвать Намджуна ненормальным. А потом он вспоминает — точно, кровь. На нем запеклась кровь того больного, который едва не… — Поехали, — Намджун припадает боком к двери и прикрывает глаза. — Мы и так уже здесь задержались. Так Сокджин узнает, что Намджун первоклассно владеет огнестрелом, не любит стоять на месте и ненавидит водить машину в сумерках.

×

Они никогда не говорили о прошлой жизни. Так, за две недели практически беспрерывной езды Сокджин узнал, что все четыре часа света Намджун любил тратить на чтение книг, которые у него постоянно менялись (они даже специально останавливались у разгромленных книжных и библиотек, чтобы восполнить утраченный запас). Все прочитанное Намджун пускал на розжиг костра, потому что вечно заведенным минивэн держать было невозможно, а тепла в феврале хотелось куда больше, чем в любой другой месяц в году. О том, что сейчас февраль, Сокджин тоже узнал от Намджуна. Оказывается, на механических часах имелся встроенный счетчик дат, а месяц Намджун помнил сам, изредка сверяясь со старыми календарями. Как будто бы время теперь имело для них хоть какое-то значение. Нет, часы с минутами оказались очень даже полезными. Теперь можно было заводить Сокджинов пузатый будильник, покрытый грязно-розовыми пятнами облезшей краски, ровно на восемь пятнадцать — за пятнадцать минут до рассвета, чтобы вовремя вставать. Иногда Сокджину казалось, что Намджуна не существовало и вовсе. Намджун мало говорил, мало пил, мало спал и мало ел. Никогда не жаловался, никогда не просил остановиться на перерыв (за исключением походов за книжками), а еще — совершенно без проблем менялся, когда Сокджин под конец дня совсем уставал держать руль. В общем, был идеальным попутчиком — не обременяющим, не требующим, не обещающим. Просто живым и относительно здоровым человеком рядом. Относительно — потому что мельком Сокджин углядел огромную метку от ожога на левой руке, что протянулся темно-розовыми рваными шрамами чуть выше запястья и вплоть до локтя. Он не стал тогда спрашивать. Намджун ведь точно заметил — чужой взгляд наверняка поймал, но промолчал. На самом деле, они могли бы ехать постоянно, если бы не одна проблема — бензин. Ее, однако, Намджун решил достаточно быстро, хоть и донельзя оригинально. Они останавливались у окраин населенных пунктов и у обочин шоссе, где массово сгрудились брошенные автомобили. Намджун легким движением выбивал заглушку бензобака и опускал внутрь длинную трубку. А затем становился на колени и… — А есть другой какой-то способ? — в первый раз, когда они это делали, Сокджин находился в состоянии очень легкого и не очень культурного шока. Раньше, пока он сидел в бункерных сетях Йосу с сотней других выживших, бензин они черпали только с заправок и генераторов неработающих заводов. Но никогда — таким вот образом. — У тебя есть еще предложения? — Намджун ведет бровью. В такие моменты Сокджина эта привычка немного раздражала, потому что прав ведь — нет, нихрена у них нет совершенно. — Это очень вредно для здоровья, — все равно зачем-то говорит он и делает пару шагов назад. — Тебе же лучше, — парирует Намджун. Он прикладывает губы к трубке и вдыхает, искусственно создавая давление и напор, чтобы застоявшаяся жидкость поднялась со дна и пошла вверх, выливаясь наружу. Это азы простейшей физики, но для Сокджина — настоящая дикость. — Первоклассно сосешь, должно быть, — пытается невпопад пошутить он, когда Намджун отплевывается и сдавленно кашляет, спешно подставляя под трубку канистру, чтобы не растрачивать бензин впустую. — Должно быть, — без малейшей иронии в голосе. Сокджин смотрит на Намджуна. Намджун обтирает губы замызганным рукавом спецовки и… Улыбается. Так Сокджин узнает, что Намджуну по душе его чувство юмора, а привкус бензина во рту лучше всего перебивать самокруткой. И еще — что в одиночку он бы совершенно точно не выжил.

×

— А что если мы тут единственные выжившие? — у Сокджина сегодня хорошее настроение, потому что они нашли спальники. Спальники — это хорошо, холодными ночами в остывшей машине так вообще незаменимо. Они едут сейчас где-то в центре страны — только миновали Боюн, решив двинуться в объезд больших городов. Искать проблемы без особой надобности — не та стратегия, которую стоит выбирать, если хочешь дотянуть хотя бы до границы. За эти несколько дней они не повстречали ни единой души. Оставленные дома были разграблены и пусты, на дорогах попадались закутанные в белую снежную пелену мумии. Сокджин не считал количество мертвых. Сокджин предпочитал считать количество живых. — Пятнадцать процентов, — откликается запоздало Намджун на пониженных тонах. — Чего? — в который раз не понимает Сокджин. С этим ощущением он почти свыкся. Сначала считал, что Намджун — просто ненормальный, но потом оказалось, что он другой. Из разряда тех умных людей, которые носят целые энциклопедии в голове и, скорее всего, огроменный взвод тараканов и непроработанных детских травм. Ну или что там еще могло быть. — Говорят, что выжило максимум пятнадцать процентов, — охотно поясняет Намджун. Он никогда не делает лица из разряда «ну это же очевидно», не транслирует снисхождения или высокомерного пренебрежения. От этого кажется, что не знать чего-то сейчас — это в порядке вещей, это нормально и совсем не стыдно. Сокджин привык чувствовать себя безвозвратно потерянным, потому что не знал ничего уже третий год. С Намджуном все выходило по-другому. — Пятнадцать процентов Кореи? — осторожно уточняет он. — Нет, — Намджун с хлопком закрывает дочитанных «Бродяг Дхармы» Керуака и забрасывает их на заднее сидение за собой. Сегодня вечером они пойдут в топку. — Пятнадцать процентов всего населения Земли. — Охуеть, — Сокджин крепче хватается за руль и давит на газ. Он не хочет знать, сколько это в числах. Намджун понимает без слов, поэтому не дает конкретного ответа. Но Сокджин считает сам. Примерно миллиард. Плюс-минус. До ядерной войны они почти достигли отметки в восемь. — Тебе не нужно в Сеул? — резко прерывает так и не успевший начаться подкатывающий кризис панического отчаяния Намджун. Он держит перед глазами раскрытую замусоленную карту — она с ними путешествует с той самой судьбоносной встречи на заправке под Пусаном. — С чего бы? Там война ведь, — Сокджин качает головой. Какая разница, что он там когда-то жил. Это было слишком давно, чтобы отдаваться сантиментам. К тому же — откуда Намджуну знать? — А мне надо, — Намджун решительно тычет пальцем в обозначенную красным столицу. — Хочу посмотреть на разрушенный Голубой Дом и станцевать на костях у капитализма. У Сокджина очень медленно вытягивается лицо, и выглядит он до того по-кинематографичному обескураженно, что Намджун не может сдержать тихого смешка. Смешок выталкивается из глубин грудной клетки и вылетает склочным хрипловатым комом наружу, отбиваясь ото рта и стремясь к чужому. Встречает — дружественный в ответ, такой же, только родившийся и уже вырвавшийся на свободу. Спустя три недели знакомства с Намджуном Сокджин впервые слышит его смех. Так он узнает, что Намджун, несмотря на всю свою молчаливую серьезность, смеяться умеет и делает это по-настоящему заразительно. А еще узнает и то, что даже в нем он не пытается показать накрученной фальши.

×

Когда до Сеула остается несколько дней езды, они решают взять день отдыха. Сокджин, в общем-то, и не против, хоть и считает, что с этим можно повременить. Но Намджун утверждает, что дальше, когда граница будет уже совсем близко — вот тогда отдыхать не получится. Сокджин примерно представляет, но только примерно: если в Сеуле война уже поутихла, то там, с новостями о Неверленде, она только начала набирать обороты. Некоторые собирались в группировки, желая вершить власть и прикрываясь благородными мотивами сохранить порядок среди жалких остатков их разобщенного общества, другие — не давали проходу из принципа, чтобы заполучить место в будущем самому. Третьи — за это место боролись, выжимая из себя остатки сил вместе с потом и кровью. Сокджин подозревал, что они с Намджуном относились к третьей категории. Если, конечно, не окажется вдруг магическим образом, что Намджун имеет какое-то небывалое влияние среди пограничных кругов, состоящих из одних лютейших отморозков. А так, даже если сынок покойного президента — всем плевать совершенно, картечью накормят на раз-два. Выходной у них выдался… Бездельным. Ну то есть, все утро, как и полагается, Намджун читал. Сокджин хотел было послоняться по округе в поисках источника горячей воды — неплохо бы сходить в душ в конце концов, — но Намджун решил, что лучше сначала провести инвентаризацию. С этим Сокджин справился за полтора часа, растягивая и без того никакущее занятие по минутам — пожитков у них было немного, поэтому и считать толком ничего не пришлось. Потом они все-таки пошли искать горячую воду. Ее не нашли, зато в загородном доме неподалеку оказался наполовину полный бойлерный котел, в котором вода просто чудом не замерзла, а на первом этаже — камин. Европейский такой, с кладкой изощренной, от которого тепла только пока топишь и никакого толкового обогрева. Намджун объяснил, что это за счет устройства трубы, направления инфракрасных лучей и бла-бла-бла… О, закипело. Нет, Сокджину было интересно, но куда интересней — греть воду на их газовой горелке, чтобы помыться и вещи постирать. Да и вообще перспектива остаться в настоящем доме на ночь, честно говоря, здорово прельщала и интриговала — Сокджин в последний раз на кровати с матрасом спал сколько, полтора года назад? Два? И четыре недели в машине беспрерывно. Намджун пошел загонять минивэн в гараж. Сокджин — мыться. Господи, гараж. Душ, пусть и вода только ледяная, но — душ! Целый дом. В этом было что-то очень тонко смахивающее на сублимацию — Сокджин это понял тогда, когда они уселись вдвоем на диван, коленка к коленке, и стали ужинать разведенным куриным супом с быстрорастворимой лапшой, на вкус напоминавшую переработанную бумагу. Они пялились на огромный черный кусок пластика, некогда бывший дорогущим плазменным телевизором, со стороны камина все еще дышало румяным теплом, горели свечи. И если закрыть глаза на бесконечную ночь за окном, на припорошенный сизым пеплом задний двор со сломанным стволом замерзшей дикой вишни, то можно было притвориться, что все стало как раньше. Что два давних друга поехали загород на выходные, на которые давно копили деньги усердным трудом, тут прошли морозы, и у них — вот незадача! — отключили свет. Подумаешь, что под ногами двухлетний слой пыли, а изоляция окон настолько прохудилась и заплесневела, что местами отстает и пропускает холодный сквозняк. Подумаешь, что на стенах фотокарточки неизвестной безымянной семьи; подумаешь, они с Намджуном — не друзья вовсе, а денежные купюры теперь годятся только для того, чтобы заворачивать в них дерьмовый табак и раскуривать (чем они и занимались). По-ду-ма-ешь. Если закрыть глаза, то можно вернуться в прошлую жизнь. И неважно, что они друг с другом о ней не говорили. — Знаешь, — Сокджин несмело нарушает молчание, когда забирается в гнездо из их спальников и истончившихся одеял на разложенном промятом диване, а Намджун по третьему кругу проверяет надежность дверного замка. — Не думаю, что нас здесь кто-то будет искать. — Нас вообще искать не будут, — соглашается Намджун, проводя пятерней по стриженному влажному ежику на затылке, и кладет у изголовья кольт — совсем рядом с Сокджиновым ножом, снятым с ремня. — Соединим спальники? Так будет теплее. — Ага, — Сокджин ворочается и кивает. — Ночи будто бы холоднее, хотя уже март. — Возможно нас ждёт целый ледниковый период, — Намджун жмет плечами и наконец-то укладывается рядом. — Так что ты хотел сказать? Руку Сокджина обжигает чужим теплом. Откуда вообще… Как Намджун понял, что Сокджин хотел сказать совсем не это? Неужели он читает его мысли? — Я не читаю твои мысли, у тебя все на лице написано, если присмотреться, — не очень убедительно уверяет Намджун и поворачивается боком, уставившись пронзительным взглядом в сумеречные очертания профиля рядом. — Ну так что? Сокджин вздыхает. Какие же это глупости. — Я никогда не целовался, — все-таки признается он, потупив взгляд в потолок. — Представляешь? Вообще никогда. — То есть, ты ни разу не… — Да блять, — Сокджин цокает языком и закатывает глаза. — Конечно же я трахался, Намджун-а. Можешь считать меня старомодным, но мне всегда казалось, что целовать нужно тогда, когда ты действительно уверен, что любишь. — Понятно, — просто говорит Намджун. — И что, жалеешь? — Типа того, — Сокджин морщит нос. —Невыполненный пункт все-таки. — Не стоит. Свою большую теплую ладонь, испещренную мозолями, Намджун мягко кладет ему на подбородок и поворачивает на себя. Тянет настойчиво, до тех пор, пока их губы сами не сталкиваются. Сокджин замирает. Поцелуй выходит простым и ненавязчивым — без лишнего мельтешения, ненужных движений, выпендрежных укусов и показательных выступлений языка. Устойчивым, неспешным и таким уверенным, что где-то далеко что-то скребет и болезненно цепляет. Сокджин отталкивает от себя Намджуна в грудь раскрытой ладонью. — Йа, охренел совсем? — А ты что, меня не любишь? — откровенно издевается Намджун. — На вкус ты как табак, суп и хозяйственное мыло. — Ну ты и мудак, — озлобленно шипит Сокджин и пихает острым локтем Намджуна куда-то в живот. — Просто пиздец, для первого раза мог бы быть и повежливее! — А будет второй? — Намджун вновь подбирается ближе, но на этот раз просто для того, чтобы обнять — впереди холодная ночь. От чужого нахальства у Сокджина предательски екает сердце. — Не дождешься, — возражает он, но почему-то улыбается. Свой розовый будильник Сокджин в этот заводит на пятнадцать минут позже — тот покоится на тумбочке у изголовья рядом с ножом, кольтом и пустым разбитым подрамником, где когда-то хранилось совместное фото погибшей безликой семьи. В эту ночь Сокджин узнает кое-что не про Намджуна, а про самого себя.