бакетлист

×

Следующим утром пришла весна. Намджун проснулся от вязкого душного ощущения, пробравшегося червем вниз по горлу к грудной клетке: вдохи давались трудно, выдохи — еще тяжелее. В окна звучно барабанил ливень, через прохудившуюся изоляцию обильно текло; воняло прелой плесенью. Сокджина рядом не было. Все его вещи (кроме отцовского ножа, который он снимал с ремня только на время сна) лежали на месте. До будильника оставалось десять минут. Рассветное небо рисовало молочно-сизые разводы — солнце встало совсем недавно, а потому громоздкие дождевые тучи отчетливо просматривались наслоившимся вечным пластом. Тошнотворно-светлым, от которого рябило в глазах. Может, солнце уже давно потухло, а до них долетал лишь остаточный свет? Тогда бы это объяснило, почему мир сошел с ума. Серость за окном стала будто бы плотнее; талый снег смешивался с густым туманом. Сухой обломок ствола одичалой вишни, давно вымерший и почерневший, плакал длинными дорожками капели. Намджун поморщился и шумно выдохнул. Изо рта вырвался спутанный клубок пара. Захотелось курить. В весне не было ничего хорошего. С ней приходили постоянные холодные дожди, сменявшиеся градом и рыхлым мелким снегом. Переменчивая погода, скачки неопределившейся температуры по термометру то вверх от нуля, то вниз; повышенная влажность воздуха, духота и снова — дожди. Дождей было много. Из-за них не получалось ни просушиться толком, ни согреться. И без того разрушенные дороги размывало в тягучую чавкающую грязь, по ночам снова застывающую. Продвигаться по стране становилось вдвойне опаснее, чем зимой. Еще вчерашние несколько дней езды до Сеула теперь могли с легкостью обернуться в неделю, если не больше. На раздолбанном минивэне — так точно. Недаром весну называли самым подходящим сезоном, чтобы умирать. Нужно было поторапливаться. Поторапливаться даже сильнее, чем обычно. Сокджин все еще не вернулся, поэтому Намджун принялся греть чайник и паковать их скудные пожитки в вопросительном ожидании — Сокджин, по его наблюдениям, не пропадал вообще никогда без предупреждения и, если уж совсем по-честному, предпочитал держаться на виду. На всякий случай. Если вдруг что. Намджуна это более чем устраивало. Хотя бы потому, что лишние неприятности на этом и без того сложном пути им были совсем некстати. И еще потому, что к Сокджину уже самую малость, но привыклось. С Сокджином было комфортно. В том смысле, в котором комфорт вообще мог теперь существовать. Иногда Намджуну казалось, что они были знакомы не месяц, а целую жизнь. Жизнь после, конечно, потому что в жизни до таким им места бы не нашлось. Они знали друг о друге все, но при этом — не знали ничего. Например, Намджун знал, что Сокджин частенько любил напевать себе под нос, и получалось у него это здорово. Но не знал, какой университет он заканчивал. Заканчивал ли вообще? Например, Намджун знал, что Сокджин любил устраивать перепалки по мелочам. Но в этом не крылось никакой утаенной обиды или агрессии — просто способ донести свою мысль, рассказать хотя бы немного о том, что варилось внутри. И не знал совершенно ничего о том, кем работал Сокджин тогда, когда по утрам из окна виднелось солнце, а по ночам мерцали звезды. Намджун оперировал константами — ерундовые факты, так их называл Сокджин — об остроте супа и любимых специях, о почившем в навсегда исчезнувшем интернете топе видеоигр, о расцветке лучших кед марки конверс и еще десятках, если не целой сотне забавных привычек и предпочтений, которые обнажались в одинаковых днях и таких же однотипных ночах. Сокджин не тактильный. Намджун тоже. Но — но иногда можно. Набор из столбцов информации, придурковатых шуток, скромных завтраков и бедных ужинов, самопальных стрижек и уставших выражений лица с изломом бледных припухлых губ и поблескивающими потухшим кострищем черными глазами — таким был Сокджин, которого Намджун… Знал. Да, наверное уже — знал. И вчерашний лист обязательных дел за жизнь прибавить, куда же без него. Что там было? Сокджин поделился лишь одним пунктом. Закипела, тихо шипя, вода в котелке. Вчерашний беглый осмотр кухни принес им пять газовых баллонов и банку быстрорастворимого кофе. На вид — бурда та еще, по вкусу — дерьмо редкостное, но в их положении никто на подарки судьбы не жаловался. Даже тогда, когда они были сомнительными. Стойкий кофейный шлейф перебил запахи гниющего покинутого дома, обмывающегося в первом весеннем дожде. Литровый термос, до краев наполненный коричневой бурдой, покоился рядом с собранными рюкзаками. Пора. Сокджинов будильник сработал как всегда четко. Под тонкое мелодичное дребезжание в дверном проеме нарисовался и его хозяин, обнимая в руках прямоугольную коробку из-под обуви. — О, Джун-а, — Сокджин выглядел слегка удивленным, рассеянным даже — явно планировал вернуться незамеченным. — Ты уже встал и собрался. Намджун сощурился. Джун-а. Уже? Как интересно. — Режим, — он повел плечом. — Где ты был? — Я нашел нам музыку! В картонной коробке оказались кассеты — разномастные жанры пестрели пластиковыми маркерами вплоть до две тысячи десятого. Сокджин был в восторге. Намджун был убежден, что лишнего барахла тащить за собой им не стоит. Особенно если это барахло будет тратить драгоценную энергию аккумулятора. — Всего три песни в день, — обещает Сокджин. — Две, — настаивает Намджун. — Одну утром, вторую вечером. — А в обед? — Сокджин отступать не планирует; он знает, что это такое — настоящий торг. — И в обед, — сдается Намджун. — Хорошо. На лице Сокджина расцветает подобие счастливой улыбки — ее призрак, потому что настоящего счастья в этом проклятом мире уже давно не сыскать. Они отправляются в путь под TV On The Radio — Staring at the Sun, что Намджун находит максимально ироничным. А еще — он украдкой отмечает, что у Сокджина отличный музыкальный вкус. И что если пить кофе трехлетней давности рядом, то он, возможно, даже будет казаться чуть менее дерьмовым. Намджуну нравится. Намджуну не хочется привыкать.

×

Сокджин писал письма. Он делал это нечасто и без определенной периодичности, поэтому Намджун заметил не сразу. А когда заметил, то ничего спрашивать не стал. Он не знал адресата — знал только, что после очередного сложенного вчетверо пожелтевшего листка бумаги, брошенного в пыльный почтовый ящик, уголки глаз Сокджина всегда непременно становились красными, он смешно морщил нос и раздраженно огрызался на проницательный взгляд в его сторону. — Я знаю, что она не работает, — каждый раз повторял он. — Я знаю, что ты знаешь, — невозмутимо отбивал Намджун. — Я в курсе, что его никогда не прочтут, — добавлял Сокджин. — Я в курсе, что ты в курсе, — спокойно отзывался Намджун. Эта короткая и бессмысленная перепалка — очередная из многих — стала новой неизменной традицией. А потом Сокджин включал музыку. Они могли стоять так одну, две, три песни подряд, отупелым взглядом смотря на останки разгромленного пригорода. Намджун не торопил и не возражал. Намджун не говорил ничего. Стояли до тех пор, пока Сокджин не выключал магнитолу и не заводил мотор. Они трогались в полной тишине. Потом Сокджин обязательно начинал рассказывать о чем-то отвлеченном, настолько рандомном и непредсказуемом, что Намджуна иногда прямо так и подмывало разорвать этот круг. Не из любопытства даже, а просто — вопреки. Но ядерная зима научила его хорошо. О некоторых вещах не стоило спрашивать. О некоторых вещах стоило молчать и просто позволять им быть. Даже если вещи вещами вовсе и не были. Даже если это был Сокджин.

×

— Как думаешь, любовь мертва? Путь до Сеула у них занял ровно полторы недели. Они остановились у размытых берегов реки Хан — в желтой отравленной воде, покрытой бензиновыми разводами и пеплом, плавали обломки и мусор. Ветер разгонял по берегу обрывки полиэтилена и изорванных рекламных вывесок. Не пропустите новое поколение моделей смартфонов от Самсунг… Город, некогда являвшийся высокотехнологичной процветающей столицей, навечно замер в предсмертной агонии и никак не мог испустить свой последний вздох. Людей становилось больше, отчужденные дороги покрывались затаенной злостью и напряжением. Казалось, что теперь за ними следили постоянно, ни на секунду не спуская глаз. Так и ждали, когда они оступятся, чтобы напасть, задушить, разорвать на клочки. Но теперь — теперь — их было двое. Теперь шанс выжить статистически повышался, пускай и здесь, в Сеуле, незримое ощущение маячившей неподалеку границы увеличивалось в разы. Намджун медленно повернул голову. Сокджиновы очертания в сумерках выступали болезненно-бледной кожей, клоками немытой шевелюры и чернеющими кругами над впалыми щеками. Нормально они не спали со времен их последнего отдыха в безымянном покинутом доме. Не мылись — тоже. Задавать странные темы для разговора обычно было Намджуновой прерогативой, но в последнее время инициативу все чаще на себя брал Сокджин. — Не думаю, что она возможна в том смысле, в котором она была раньше. Как и счастье. — Но не мертва? Кажется, Сокджину это действительно важно. Намджун мотает головой. — Мне хочется верить, что наши чувства просто притупились. Ожесточились, огрубели, ушли на глубину, но не вымерли совсем, — шрамы от ожога пробивает резкой фантомной болью. Сеул навевал особенные воспоминания. — Ты, конечно, вряд ли сможешь создать семью и жить беспечно, но… Жить, наверное, сможешь. Намджун и правда так считал. Пускай все давно обесценилось, а объединение и привязанность рассчитывались с точки зрения чистой практичности — ради выживания — но все-таки. Ради чего-то они же продолжали существовать? Ради чего-то же стоило — сохранять в себе крупицу человечности? Ради чего-то же… Каждый искал смысл — лишившись роскошей прошлой жизни, с двойным упорством и упрямством, продолжая верить и надеяться. Неверленд. Для многих он стал этим самым смыслом. Шансом вернуться хотя бы в иллюзию того самого обратного, в утопичный мир грез, и позабыть все кошмары, которые с собой принесла бесконечная ночь. Для многих Неверленд этим смыслом стал, но не для Намджуна. Потому что Намджун знал, что как раньше — уже не будет никогда. Накрапывал мелкий дождь, холодало. Температура совершенно точно снова упала за ноль — лужи покрывались тонкой карамельной коркой льда, битой, как пережеванный хрустящий леденец. — Почему ты хочешь туда попасть? — Сокджин смотрит под ноги, подпинывая сдавленную консервную банку в вонючую воду. — Я дал обещание, — Намджун морщится. Руку снова прожигает болью — такой нестерпимой, как будто бы огонь коснулся кожи только что. На языке отчетливо кислит привкусом гари. — А ты? — А мне просто хотелось бы, как ты сказал, снова жить, — Сокджин поднимает взгляд с поношенных башмаков на Намджуна. Смотрит куда-то поверх плеча, в пространство за — туда, где все окутали непробиваемый туман и кромешная темнота, а линии горизонта уже давно не видно. — В моем листе дел, знаешь ли, еще много невыполненных пунктов. В нос ударяет прогорклый запах тухлой воды. Боль в шраме отступает, Намджун ведет небритым подбородком, давит вынужденную улыбку. Пытается пошутить: — Что там, поцелуй номер два? В глазах Сокджина проскальзывает очевидное раздражение. — Ты все еще мудак, Джун-а, — сообщает он для проформы перед тем, как поцеловать. Губы у Сокджина колючие и холодные, отдают привкусом дешевого табака, растворимым кофе и старой лапшой. На этот раз — без мыла. Поцелуй выходит порывистым, словно ветер — Сокджин прикусывает за кончик языка, вжимая обветренные ладони Намджуну в грудь — то ли оттолкнуть хочет, то ли прижаться ближе. Намджун делает шаг вперед, чтобы окончательно и вплотную; толкается глубже и напористей. Под пальцами, опустившимися на шею, бешено бьется чужой учащенный пульс. Сокджин дышит часто и задушено. Напряжение протягивается тонкой струной и вот-вот лопнет, а за ним… Намджуну хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался, а так и длился, навсегда замерев во времени хрупкой сценой какой-нибудь неизвестной киноленты. Наверное, он готов так провести всю свою жизнь. Наверное, к Сокджину привыклось намного больше, чем кажется. Наверное. Наверное. Намджуну нравится. — Как думаешь, в прошлой жизни у нас все было бы по-другому? — Сокджин задает этот вопрос уже в салоне минивэна. По городу ведет Намджун, потому что он дорогу лучше знает, потому что так безопаснее, потому что Джину, на самом деле, полагается какой-никакой, а все же отдых. — Конечно, — Намджун ухмыляется уголками губ. — В прошлой жизни мы бы никогда бы не встретились. Сокджин фыркает и включает Arctic Monkeys — 505. Еще бы, от Намджуна другого ответа и не ожидалось. — Ну и попса, — хмыкает Намджун, продавливая педаль газа перед крутым поворотом. — Для кого попса, а для кого — классика, — поучительно рассуждает Сокджин, широко зевая. Намджун фыркает и делает погромче. Еще бы, от Сокджина другого ответа и не ожидалось. — Ну, — тянет он, прикрывая глаза. — На Голубой Дом посмотрим и нахрен отсюда? О том, что Сеул богат воспоминаниями не для одного только Намджуна, но и для Сокджина тоже — стало понятно сразу. И если Сокджин думал, что у него это мастерски получалось скрывать, то он глубоко ошибался. Возможно, этот спектакль бы удался, если бы имелась толковая публика, способная оценить ораторские таланты своего актера по достоинству. Но Намджун все еще оставался Намджуном. Просто он молчал, как и всегда. Просто он считал, что некоторых скелетов из шкафа стоило выпускать только тогда, когда хотелось. А хотелось примерно никогда. — Мы не на Голубой Дом приехали смотреть, — Намджун срывает наросший гнойник на сердце, но даже не морщится. Он думает, что готов. Он, на самом деле, готов уже давно. — А запасы пополнять. Сокджин пронзает взглядом, полным подозрения и молчаливой мольбы. Он хочет поскорее уехать. Он не хочет смотреть на такой Сеул. Он не хочет вспоминать. Это был не вопрос доверия даже — с этим, вроде как, у них проблем теперь не было, не считая выработанной с годами привычки держаться особняком. Сеул — прошлая жизнь. А о прошлой жизни они никогда не говорили. И это хорошо. Так можно было притвориться хотя бы на момент, что все оставалось относительно нормальным. Что внутри себя они не несли ту боль и утрату, которую ни прожить, ни пережить времени никто толком не выделил. Боль намертво забиралась в черепную коробку, присыхала дохлым моллюском, обрастала полипами, но никуда не уходила. Их жизнь превратилась в постоянный бег — едва ли это можно было назвать борьбой — они бежали, оставляя у себя за плечами сотни километров выжженной земли и, конечно же — воспоминаний. Все говорили, что это ради хорошей жизни и мнимого благополучия. Все знали, что подолгу стоять на месте в бесконечной ночи нельзя. Нельзя, потому что застрянешь в темном киселе безвременья навсегда. Они бежали, бежали к свету по ту сторону конца, но понятия не имели, есть ли этот свет там на самом деле. Наверленд. Не существовало еще аллегории лучше, чтобы описать бегство от самого себя. Неверленд. Намджун дал обещание. Намджун хотел, чтобы хоть что-то в этом мире оставалось незыблемым и стабильным. Пускай это и было — всего лишь слово.

×

До окраин Сеула они добрались за полночь — розовый будильник Сокджина шел вровень с механическими наручными часами Намджуна, показывая двенадцать двадцать три. Ехали медленно и тихо, без фар, стараясь не издавать лишних звуков; петляли закоулками и пробирались через бурелом разбитых улочек, минуя прохоженные и известные всем трассы. Война в столице, может быть, и утихла, перебравшись на границу, но нравы свои народ менять не собирался. Намджун предпочитал быть вдвойне осторожным, чтобы не напороться на открытый конфликт. Сокджин его полностью поддерживал — Намджун, в конце концов, был единственным, кто имел на вооружении два кольта и умел стрелять. Сокджин так и не научился, предпочитая нож. Да и вообще, держать в руках огнестрел — это для него как-то слишком. Даже в этом мире, полном безумства. Они остановились около неприметного ряда раскуроченных домов, прикрытых с тылу пустующими гаражами. Намджун миновал дома сразу, крепко держа в Миротворца с взведенным курком. Ладони не дрожали. Застывшее лицо, напоминавшее в свете погасшего фонарика безликую маску, выдавало очевидное напряжение. Сокджин шел рядом, не отставая ни на шаг. Нервничал. — Слушай, может ну его, а? — безуспешно попытался в последний раз он, пока Намджун стройным шагом поворачивал в гаражи. Ответа не последовало. Все было понятно без слов. Самым страшным в ядерной зиме оказался не голод и не холод, а тишина. Из ночных шорохов она оставила за собой лишь изредка воющий ветер — не гудели больше города, не шелестели кронами листьев гнилые деревья. Молчали люди. Птицы… Птицы погибли еще в первый год. А те, что не вымерли, были съедены. Тишина неприятно давила на уши. Намджун даже где-то читал, что от долгого нахождения в такой тишине человек в одиночестве сходил с ума, оставаясь навсегда в заточении своего воспаленного рассудка. Хорошо, что рядом с ним находился Сокджин. Теперь — теперь — их было двое, а значит шансы на выживание статистически повышались. Бренчат ключи в левой руке. Правая — все так же не дрожит, готовая моментально выстрелить на поражение. Сокджин в неверии давится душным воздухом. — У тебя что, все это время… — Не один ты можешь быть сентиментальным, — отрезает шепотом Намджун, с силой подталкивая плечом заклинившую ржавую дверь. Об этом они поговорят потом. И, видимо, это потом откладывается до лучших времен, потому что как только дверь поддается и их окатывает затхлым дыханием гаража, в лицо тут же бьет луч слепящего света. За ним следует дуло автомата. И голос, застрявший костлявым прошлым поперек горла: — Еще хоть одно движение, и я стреляю. У Намджуна предательски дрожит рука. Нет. Нет. Этого просто не может быть, это невозможно, это все воспоминания, нагрянувшие обухом по голове — они все уже давно мертвы, Намджун-а, они все уже давно… Ладонь Сокджина осторожно ложится на плечо. — Смотри, чтоб Намджун не выстрелил первым, — чеканит он сквозь зубы. Пауза. — Неужели… Суперинтендант Ким? Пауза. Луч фонаря медленно скользит к ногам, позволяя видеть того, кто стоит за три шага вперед. — Инспектор, ты? Намджун чувствует, как его плечо лихорадочно сжимают в поисках хоть какой-той опоры. Потому что там, за инспектором, стоит еще одна фигура, неизвестная ему фигура, которая почему-то восклицает куда громче, чем позволяют порядки бесконечной ночи: — Джин-хён? Что ты здесь делаешь? Охренеть! Намджун, честно говоря, не понимает вообще ничего. Понимает только, что Сокджин на грани отключки и что сам он — тоже к этому близок. — Тэхён? Да, Сокджин совершенно точно готов упасть в обморок. Намджун, впрочем, тоже. Потому что перед ним стоит Юнги: Юнги, который обзавелся почетной проседью у висков; Юнги, который держит в руках штурмовую винтовку; Юнги — с тонким шрамом, рассекающим бровь, который он заработал, когда они пошли облавой на особо крупную банду наркоторговцев из Мёндона; Юнги, с которым они работали пять лет назад рука об руку; Юнги… Просто Юнги. Намджун думал, что был готов. Он, на самом деле, был готов уже давно. Просто не знал, что из его прошлой жизни, из тех малочисленных пятнадцати процентов населения Земли, остался жив еще кто-то. Кто-то, кого он когда-то знал. Кто-то, кого он видел теперь, и это был не Сокджин. Каковы шансы? Намджун даже не задумывался, не то чтобы пытался считать. Та надежда почила с первой волной эпидемии и пожаров, в которой он потерял своего последнего. Не думал об этом и Сокджин.