бакетлист

×

В Сокджинов минивэн они так и не вернулись. Оказалось, что у Намджуна из прошлой жизни остался пикап — огромный, массивный и непробиваемый. Самое то, чтобы по весне продвигаться через страну. Самое то, чтобы тараном прорываться через границу. Юнги и Тэхён набили этот пикап до отвала — оружием, припасами, консервами. Распихали даже под сидения, чтобы осталось хоть что-то, если их внезапно решат ограбить. Сказали, что по примерным подсчетам продовольствия должно хватить на пару месяцев. На полгода — если экономить. Сокджин не знал, чем на это все отвечать. Чувство благодарности, порядком зачастившее в последнее время, в этот раз ударило настолько сильно, что он даже пару раз в рассеянности раскланялся, чем поставил в огромное недоумение Юнги. — Все для Намджуна и его попутчиков, — отшутился он. — Любой каприз и всегда добро пожаловать. Намджун усмехнулся и сверился с часами. Уже рассвело. Пора было собираться в путь. И Сокджин собрался бы, если бы не столкнулся с неожиданным. Не опять, а снова. Не слишком ли много сюрпризов за последний день? На потолке салона пикапа сверкали белой краской звезды. Кривоватые, асимметричные, некоторые — излишне большие; они простирались бесконечным ярким ковром, в центре которого висел вырезанный картонный круг с черными прорисованными кратерами — луна. И когда Намджун это все успел? — Ты сказал, что скучаешь по ночному небу, — невозмутимо поясняет он, забираясь на пассажирское. На Сокджина даже не смотрит, тут же начинает рыться в рюкзаке, чтобы достать очередную книгу. «Жизнь, Вселенная и все остальное», Дуглас Адамс. — Тебе не нравится? Ага, как же. Сокджин вообще вспомнил о том, что ему может что-то нравиться только тогда, когда в его жизни появился Намджун. Впрочем, знать об этом ему необязательно. — Я все еще не могу понять, придурок ты или гений, — после короткой паузы говорит Сокджин. — Спасибо. — О, он умеет сочетать в себе обоих, потому что разбудил нас с Тэ ради этого в шесть утра, — Юнги подмигивает и мягко хлопает ладонью по капоту. — Ну, не прощаемся? — Не прощаемся, — отвечает Намджун, смеясь. Но Сокджин видит в глазах рядом лишь одно — сожаление. Потому что отпускать всегда было тяжело. Потому что отпускать сейчас — это осознанно задавить проснувшееся воспоминание о прошлой жизни. Сказать, что все что было прошлой ночью — это наваждение, обрывок недостижимой мечты. Напомнить себе, что они все так же одни. Сами по себе. Сами с собой. — Мы еще посмотрим на рассвет! — вдохновленно орет Тэхён, опираясь плечом на Юнги. Сокджин рассматривает дрожь в чужих коленях. Потом понимает: дрожат — они оба. Тэхён плачет, кажется. Из-за стекла не видно толком, но Сокджин интуитивно чувствует, что да. Он и сам близок, на самом деле. Потому что всего одна жалкая ночь в 2! 3! намешала столько хаоса и неопределенности, столько сомнения, сколько не делали последние два года. Теперь все было непонятно. Когда они собирались ехать в Неверленд, то были готовы ко всему — к холоду, к мору, к болезни. Они были готовы сражаться и были готовы убивать. Но оказались не готовыми — отпустить. — Какая это чушь, — Сокджин поспешно заводит мотор. — Солнца мы никогда не увидим. В смоге, пепле и пыли утопают силуэты Юнги и Тэхёна. Становится не по себе. В бесконечной ночи существовало правило ошибки: совершив любой, даже несущественный на первый взгляд просчет, ты мог распрощаться с жизнью. Их жизням — пока что — ничего не грозило. Но почему Сокджину казалось, что они поступают неверно? О том, чтобы остаться в 2! 3! они никогда не говорили. У них, вроде как, все еще была цель. Район 2! 3! оказался удивительным открытием, но все еще не назвался Неверлендом. А они держали курс именно туда. Впереди ждала граница. Намджун пересчитывал коробки с патронами. Его лицо не отражало ничего, кроме повышенной сосредоточенности. Но Сокджин знал, что Намджун считал всегда, когда пытался отвлечься. И поэтому Сокджин тоже — начал считать. Десять часов двадцать три минуты до границы. Десять часов двадцать три минуты до того, как они могут умереть.

×

— Сколько их там? Сокджин, на самом деле, не определился — хочет он знать или нет. — Тринадцать в зоне видимости, — Намджун отнимает бинокль от глаз и щурится. Совсем скоро наступят сумерки. — Могло быть и больше. Посоветовавшись с Юнги, который обладал самой свежей информацией касательно обстановки на границе, они приняли решение пересекать самый дальний пропускной пункт из доступных — местные авторитеты, по слухам, обосновались там недавно, поэтому шансов было больше. Пропускными пунктами назывались огромные литые ворота, вмонтированные в пограничную стену. Раньше они контролировались посредством электронных ключ-карт — раньше, когда у мира находилось в открытом доступе электричество и глобальные сети. Таких пунктов в стене находилось несколько. Все они, без исключения, уже давно пришли в негодность и оказались стратегически важными захваченными точками. Стену успели построить еще до ядерной зимы — власти хотели придерживаться оборонительной и защитной позиции, когда межконтинентальный конфликт только начал накаляться. Не учли только одного — никакая стена не спасет от бомб. Порядка на границе не существовало с того самого дня, как небо озарилось ослепительными вспышками, а по барабанным перепонкам ударил первый оглушающий грохот. На границе война не прекращалась никогда. А с новостями о Неверленде стала еще кровожаднее и беспощаднее. Если понятие власти еще и существовало, то только здесь, на границе. Договориться было невозможно. Мирно пересечь — тем более. Многие пытались. Почти никто — не выживал. На подъезде они видели воронку: в самих воронках, как таковых, уже давно не было ничего удивительного, но вот в этой… Горы облезлых трупов, сложенных в одну кучу, утопали в черной глубине выжженной черной мертвой земли. Под гниющими безликими останками не виднелось даже кратерное дно. Это было не предупреждение и не угроза даже. Это был трофей. Сокджин подумал тогда, что не существовало еще вещи страшнее, чем они сами. Намджун пошутил, что это и все, что останется наследием инопланетянам от человечества. — У семерых огнестрел, — хрипловатый монотонный голос Намджуна вырывает Сокджина из воспоминаний. — Ты готов? По коже бегут липкие мурашки. Намджун невероятно спокоен. — Да, — эхом отзывается Сокджин. — Повтори план действий, — Намджун будто бы чувствует, что Сокджин до сих пор немного не здесь, находится в легком оцепенении, а потому едва заметно давит. Сокджин не против. Сокджин в глубине души — благодарен. Без Намджуна он бы не смог проделать такой долгий путь. Без Намджуна — его бы отымели на той чертовой заправке под Пусаном, а потом, наверное, и пристрелили. Без Намджуна… — Газую из укрытия и разворачиваюсь на сто восемьдесят за сотню метров до блокпоста, чтобы ты смог их всех аннулировать. Не выхожу из машины, пока все не закончится. Если услышу любой повторяющийся звук, то уезжаю на максимальной скорости в любое доступное направление. Если повезет, то задом через границу. И не оборачиваюсь. Для Сокджина это уже мантра — они проговорили это раз двести, пока ехали до границы. Намджун умел давать четкие указания. Даже тогда, когда план был равнозначен самоубийству. — Не выходи из машины ни при каких обстоятельствах, — в тысячный раз подчеркивает Намджун. — Открываешь огонь только тогда, когда выбора нет. Ты понял? — Да, — Сокджин кивает головой. — Конечно. И почему он так и не научился нормально стрелять? Если бы он умел, если бы попросил Намджуна об этом хотя бы на две недели раньше, а не за шесть часов до, то их шансы повысились бы в разы. И почему он… — Отлично, — Намджун хлопает по капоту, точь-в-точь копируя Юнги, когда тот их отправлял в путь. — Тогда поехали. — Подожди, — Сокджин резко дергает плечом, заставляя Намджуна от неожиданности отработанным движением схватиться за кобуру Миротворца. Сокджин лезет во внутренний нагрудный карман своей куртки и достает оттуда небольшой мешочек. Он чувствует себя вроде как неловко, но… Они вроде как могут умереть? Совсем скоро? Вот прямо даже не завтра? Поэтому — вроде как — терять нечего. — Это на удачу, — Сокджин прочищает горло и зачем-то оправдывается, пряча взгляд. В широкую Намджунову ладонь ложится теплое серебряное кольцо. — Мы же просто попутчики, — Намджун приподнимает брови, откровенно веселясь. — А это… О да, Сокджин знал, что этот бумеранг ему вернётся. Не то чтобы он ждал, но такие ходы были явно в стиле Намджуна. — Не начинай, — безобидно огрызается Сокджин. — Не сейчас, когда мы… — Дай мне второе, — перебивает Намджун, не скрывая довольной улыбки. — Зачем? — Просто дай, — настаивает Намджун. — Клянусь, если ты сейчас ввернешь какую-нибудь дебильную шутку про сентиментальность, то я сам тебе перережу горло, — юмор юмором, а Сокджину это вообще-то действительно важно. И почему только Намджун вот такой, почему ему трудно понять, почему он всегда заставляет чувствовать себя неудобно, заостряя внимание на намеренных мелочах, которые вроде бы ничего не знача- Намджун мягко берет Сокджина за запястье, надевая на безымянный палец кольцо. Сокджин давится воздухом. — Это, наверное, далеко от того, что написано в твоем ту-ду листе, но мне хотелось это сделать как надо, — лучистые морщинки у краев смеющихся глаз разъезжаются. Намджун оставляет едва ощутимый мазок губ на скуле. Сокджин молчит. Ему сказать нечего. Он позволяет себе на короткую секунду спрятать лицо в чужом плече, пока они близко. И все еще вместе. — Не смотри в зеркало заднего вида, — как ни в чем не бывало добавляет Намджун, прежде чем залечь на дно открытого багажника среди грязного брезента и хлама. — И в боковые тоже — не смотри. Сокджин знает ответ, но все равно спрашивает, сглатывая подступивший к горлу ком: — Почему? — Потому что то, что ты там можешь увидеть, тебе не понравится. Вот и все. Намджун мягко улыбается. В нем читается давно позабытая нежность. Сокджин фыркает, залезая на водительское сидение пикапа. А внутри у него — ломается и перемалывается все, что когда-либо принесло с собой Намджуново тепло. Они не прощались, но это самым настоящим прощанием было.

×

Серебряное кольцо блестит в предзакатной серости. Сокджин знает, что серость — предзакатная только потому, что смотрит тупым взглядом на свой облупленный розовой будильник. Время перевалило за шесть тридцать. Нервные руки дрожат настолько, что их не получается унять даже счетом, как учил Намджун. Рев металлического лязга и пуль, прорезающих прошивку, перекрывают все. Сокджин жмурится. Не просто тревожно — страшно до жути. Страшно так, что под горлом клубится липкая паника: хочется орать, спрятаться, заткнуть себе уши, сделать хоть что-то — хоть что-нибудь, чтобы этот кошмар поскорее прекратился. Но он не может. Он не может даже пошелохнуться, пока Намджун там, рискует своей жизнью и возможно уже находится на грани смерти, чтобы прорвать блокаду на пути к их долгожданной свободе. Свободе? Зачем? Сокджин сидит, приклеенный к сидению, и гипнотизирует будильник. Прошло уже три минуты двадцать секунд. Руки на руле. Кто-то кричит. Это Намджун? Что они вообще делают? Взгляд соскальзывает к раме окна: пускай Сокджин и не должен смотреть в зеркало заднего вида — он знает, что не должен, — но находиться так долго в незнании оказалось настоящей пыткой. Больше всего Сокджин ненавидел бессилие. Бессилие преследовало его всегда: с подростковых лет, когда против родительского слова было нечем бить; в течение модельной карьеры, где главное — сохранять имидж и быть послушным, соглашаясь со всем подряд; во время ядерной зимы, что принесла за собой глобальную катастрофу и миллиарды смертей, которые ничем было не побороть, не остановить. Как отцовский охотничий нож, что выскользнул из-под пальцев и вонзился прямо в сердце. Кажется, пуля задела стекло — что-то разбилось. Намджун говорил не смотреть назад и пригнуться. Сокджин пригнулся? Господи, он даже простейшие указания не может соблюдать, какая там помощь — он получил бы себе между глаз сразу же, не успев моргнуть. Бесполезный. Сокджин был бесполезным. И пускай с Намджуном рядом это ощущение пропало, но сейчас… Боковое зеркало справа сносит в ошметки вдребезги. Сокджин прикусывает губу до крови, чтобы не закричать. На глаза наворачиваются слезы. Иногда просто выжить — это уже подвиг. Намджун, безусловно, в этом деле был профессионалом. Он же был, правда? По багажнику проходится автоматная дробь. Все стихает. Сокджин открывает глаза и несмело фокусирует взгляд на замыленном зеркале. Сумерки осели. Стоит юная ночь. Воняет порохом, перегноем и свежей кровью. Семь минут и четыре секунды. Это слишком быстро или недостаточно? Надо ли еще ждать? В потемках не видно ничего. Разобрать возню в тенях — невозможно. Включить фары — выстрелить себе в висок. Сокджин осторожно толкает дверь и боязливо выбирается наружу. Он не может больше ждать. Тело пробивает крупная дрожь. Только бы Намджун был жив, только бы все оказалось нормально, потому что если он мертв, то и Сокджину здесь делать нечего. Какой вообще смысл — продолжать это все без него? Сокджин жмется к прохладному корпусу пикапа, ступает медленно. Трясущимися руками сжимает револьвер, который Намджун оставил с ним на самый крайний случай. На земле, за багажником, лежит тело, придавленное другим. Сокджин щурится — тело не лежит — там происходит кошмарная борьба. Тот, кто сверху, остервенело душит нижнего и кряхтит, отхаркивая кровь. Нижний бьется в конвульсиях, пытаясь вывернуться, оказать хоть какое-то сопротивление. Сокджин замечает кольцо. А дальше — белый шум. В голове щелкает автоматом какой-то неизвестный счетчик. Он бьет прикладом верхнего по затылку со всей скопившейся внутренней яростью, молниеносно на ходу выдергивает нож и перерезает горло едва ли не от уха до уха. Сокджин не бесполезный. Больше — нет. От трупа его оттаскивает кашляющий Намджун. — Эй, — тихо хрипит он. — Эй, Джин-а, все хорошо. Это был последний. Разбитая губа у него кровоточит. Он весь с головы до ног вывален в грязи, на передавленной шее красным рисуются синяки, а кожа — мертвенно-бледная. Сокджин не может нормально дышать, захлебывается. Подумать только, он едва не потерял Намджуна. Насовсем. Так глупо, так бессмысленно, так… — Мы сделали это, — выдыхает он, позволяя себе повысить голос намного выше, чем того разрешали законы бесконечной ночи. — Ты сделал это, Джун-а! Намджун хлопает его по плечу и, покачиваясь, словно марионеточная кукла, оседает между убитых тел. Внутри Джина все холодеет. — Джун-а? Намджун не отвечает. Джин замечает, что на залитом кровью предплечье Намджуна красуется пробитая пулей рана.

×

— Это всего лишь рука, — шепчет очнувшийся Намджун. — Я буду в порядке. Поехали. Сокджин сдавливает руль до побелевших костяшек. Боже, как же он слаб. — Это твоя рука. — Все будет нормально. — Нихрена подобного. Нам ехать чуть ли не до самой Африки, и неизвестно, что там будет по дороге! Ты можешь потерять руку или вообще умереть от заражения крови. И что мне потом с этим делать прикажешь? — Сокджин и сам не замечает, как начинает злиться. Голос подрагивает и скачет все выше — ну как можно быть таким умным и тупым одновременно? Неужели Намджун действительно не понимает? — Ладно. О, похоже все-таки понимает. — Ладно. Выдох. — И что ты предлагаешь? Нет, забудьте — не понимает. А раз не понимает словами, то придется использовать проверенный метод, надежный как швейцарские часы — действовать. Давить на газ и ехать. Подальше от тринадцати трупов, оставляя за плечами долгий побег длинной в три года. Забирать с собой — принятое решение. На самом деле, Сокджин все понял уже давно. Еще в тот момент, когда в зеркале заднего вида скрылись пыльные силуэты Юнги и Тэхёна, размазанные мелким дождем. Тогда внутри все неприятно перевернулось. Сейчас — перевернулось тоже, но оно ощущалось правильно. — Мы едем не туда, — замечает Намджун. О, какая поразительная наблюдательность. Десять очков Рейвенкло! — Я в курсе. Сокджин упертый, Сокджина не победить. Он уверен: они всегда хотели одного и того же. Просто, наверное, слишком много боялись, чтобы заговорить. — Следуя твоей логике, через десять-двенадцать часов, когда мы доберемся до 2! 3!, я все еще могу потерять руку и умереть от заражения крови, — Намджун даже толком убедить не пытается — сам знает, что бесполезно совершенно. — Ага, — Джин сохраняет лицо и кивает. Но не разворачивается. Он упорно продавливает педаль газа в пол, петляя по размытой дороге между буреломом, талым снегом и горстями пепла. Не разворачивается, потому что решение уже принял давно. Не разворачивается. Без всяких надуманных потому что. — Хорошо, — Намджун откидывается на спинку сидения и видимо окончательно расслабляется. — Но как же Неверленд? Не будешь жалеть? Джин мотает головой. — Точно? — Прекрати притворяться придурком, Джун-а, — Джин кисло морщится, будто бы перед носом у него летает назойливая муха. — Ты ведь и так знаешь, что я его уже нашел. Воцаряется тишина, резко прерываемая хриплым Намджуновым смехом. С этим смехом наружу вырываются осколки страха. Страха, который нес за собой одиночество, темноту и холод бесконечной ночи. Страха остаться непонятым. Страха — умереть. Страха всего человечного, что в них еще осталось. Страха всего бесчеловечного, что могло бы произойти. Неверленда не существовало. Неверленд — мог бы быть. Смех оказывается таким легким и заразительным, что Джин не может подавить расползающуюся по лицу улыбку. — Пиздец как ванильно, — Намджун прикрывает глаза. — Ничего слаще в своей жизни еще не слышал. Охуеть. Ужасное все-таки качество — уметь выводить из себя по щелчку пальца и бесить настолько, что руки чешутся вмазать. Вмазать, а потом извиниться, потому что это Намджун. Его, Сокджинов, Намджун. С простреленной рукой, с кольцом на безымянном пальце, с отпечатками ожогов, растянутыми по всему телу. С острым умом, с сожженной библиотекой и тараканами в голове; хладнокровный и решительный. Смелый. Умный. С россыпью родинок на спине и пронизывающим взглядом, который приносит под ребра такое желанное и долгожданное тепло. В шее бьется учащенный пульс. Черт, как же Джин привык. И умудрился же вот так вляпаться, вот сейчас, когда в мире уже давно это чувство позабылось. В мире, в котором они могли только выживать, а не жить. — Йа, заткнись уже, — вяло бурчит Джин после долгой паузы, покрепче хватаясь за руль. — Тебе надо тратить меньше энергии, а то реально руку отпиливать придется. Выцветший указатель в свете фар выныривает из темноты, рисуя восемьдесят семь километров до Сеула. — И я тебя тоже, — едва слышно отвечает вымотанный Намджун. Джин выдыхает с облегчением. Он понял уже давно: Намджун — его Дом. Ядерная зима могла у него забрать все что угодно — пожалуйста, ему не жалко — но только не это. Магнитола играла Radiohead — All I Need. Сокджин подпевал. Намджун был согласен. И пускай Тэхён являлся последним мечтателем, но он оказался все-таки прав: в ту ночь они видели луну и звезды. А значит, что и солнце должно было скоро встать.

×

Мам, пап, как вы там? Спасибо, что приглядывали за мной, теперь у меня все правда в порядке. Все хорошо. Ваши кольца нашли свои руки. Вы, наверное, все уже и так видели, но… Я больше не выживаю. Мне не нужен бакетлист. Сегодня, впервые спустя три года, я жил. Надеюсь, вы счастливы и нашли покой. Навсегда ваш сын, Ким Сокджин