бакетлист

×

За спиной с протяжным лязгом несмазанного замка закрылась дверь, наглухо отрезая их от внешнего мира. Сокджин нырнул в теплоту и духоту. — Я так рад, что все-таки ты вернулся из отпуска, — мягкий едва слышимый шепот в самое ухо. — Хён. Тэхён повис у него на шее на целую долгую минуту. С погрешностью в пару секунд — Сокджин поначалу впал в такой ступор, что привычка мысленно считать, перенятая от Намджуна, заклинила и пришла с задержкой. Шестьдесят. Он успел дойти до шестидесяти. За это время Намджун и Юнги обменялись коротким кивком и крепким рукопожатием. И взглядом — под тусклым лучом фонаря — глаза в глаза. — Чонгук и Чимин? — Юнги смотрел напрямую, в Юнги не горело надежды. Тяжелая непробиваемая стена монолита. Не бетон даже, а сталь. Так смотрел Намджун в ответ. Он мотнул головой, остро расчеркивая подбородком спутанную ночную мглу. — Хосок? — еще одним вопросом напрямик. Намджун повторил движение. — Прилично ты задержался в командировке, конечно, — тускло ухмыльнулся Юнги после горькой паузы, хлопая Намджуна по плечу. — Добро пожаловать обратно, суперинтендант. А это…? Намджун вопросительно поднимает бровь. Юнги лениво машет в сторону Сокджина. Тэхён как раз только выпускает Сокджина из своего удушающего захвата, но не отходит ни на шаг. Глаза его блестят, играют бликами и отсветами, как гирлянды Итэвона в канон Рождества — тогда, когда они после долгого утомительного похода за подарками посещали их любимую кофейню с открытой террасой. Воздух был чист и свеж. Пахло булочками с корицей, бергамотом и сахаром. Шуршали пакеты, украшенные кричащими брендами дорогущих бутиков; они устраивались на той самой террасе, укутываясь в пледы, и смотрели, как на зимний Сеул садится розовый закат. Было хорошо. Спокойно. Когда-то давно. В прошлой жизни. Намджун прочищает горло. — Это Джин, он мой… — Попутчик, — быстро перебивает Сокджин, почувствовав неуловимую заминку. — Мы с ним попутчики, да. На заправке под Пусаном встретились. Намджун вздрагивает и хмурится. Сокджин думает о том, что ему это еще непременно как-нибудь потом вернётся. Если то самое потом наступит, конечно. От Юнги за метр несет подозрением. Тэхён, и без того молчавший уже слишком долго (в подтертых воспоминаниях Джина не было и минуты, чтобы Тэхён рядом с ним молчал так много), резко включается и оживает. — Помнишь, я рассказывал, что работал в модельном агентстве стилистом? Так вот, Джин-хён был одним из наших ведущих амбассадоров… Лицо Намджуна ожидаемо меняется. Осознание мелькает мгновенно — глаза расширяются, нижняя челюсть чуть падает вниз, рисуя наивысшую степень удивления. Сокджин обреченно вздыхает, прикрывая глаза. Казалось бы, мир уже давно укатился в пизду, почему это должно так поражать? — Ты никогда не говорил мне, — Намджун прислоняется плечом к — предположительно, в темноте не разглядеть особо — стене. — А я все еще думал, почему поначалу показалось, что я тебе где-то видел. Сокджин чувствует легкий укол вины. Хотя с чего бы вдруг? О прошлой жизни они никогда не говорили. — Ну еще бы! — Тэхён всплескивает руками. — Показы Луи Виттон, Прада, Диор… — Бля-я-я, — емко тянет Намджун и тихо присвистывает. — Ебать, — многозначительно добавляет Юнги, тоже оценивший масштаб развернувшейся катастрофы. — Нихуя себе. — Тэ, хорош! — Сокджин жмурится, ощущая, как щеки и шею прижигает от смущения. — И вообще, ты мне тоже не говорил, что работал… — Полицейским, — услужливо подсказывает Намджун. — Дивизионом руководил вообще-то, — зачем-то с гордостью добавляет Юнги. — Полицейским, вот! А, ага. Так вот оно что. Сокджин всегда подозревал, что Намджун не так прост, но теперь это все объясняло. Теперь это объясняло первоклассные навыки владения огнестрелом и едва уловимый профессионализм, проскальзывающий в экстренных ситуациях. Выверенные движения, непоколебимое спокойствие. Хладнокровие, осторожность, способность быть начеку постоянно. Намджун цокает языком и жмет плечами. — Вот поэтому, — говорит он, когда они спускаются под землю через скрытый проход, высветившийся серой дырой в полу. — У нас бы ничего не получилось. На стороне Намджуна никогда не было удачи. Сокджин впервые понимает, насколько они разные. Намджун выжил не потому, что ему повезло. Он выжил, потому что выживать умел.

×

Сокджин не знал, где они находятся. Под землей его и без того скудные умения в ориентировании отказывали окончательно. Эхо собственных шагов громко стучало в ушах, отдаваясь резонирующей вибрацией в груди. Было очень темно. Глаза, казалось бы, должны были уже привыкнуть, но так и не различали ничего, кроме силуэтов перед собой. Луч фонарика подрагивал калейдоскопом разбитых теней. Намджун шел вровень, когда это позволяла ширина тоннеля, и уходил за спину, когда становилось слишком узко, чтобы замыкать их небольшое шествие. Сокджин старался не смотреть под ноги. С потолка капала вода. Воняло ржавчиной и застоявшейся трясиной. Иногда приходилось пролезать боком и даже вставать на четвереньки, чтобы протиснуться между двух стен, что напоминали темное ущелье где-нибудь далеко в горах. Кружилась голова. Сокджин точно не знал, сколько они шли. Времени здесь не существовало. Оно превращалось в бесконечный лабиринт петляющих коридоров и тоннелей, потерявших свой голос и теперь подслеповато наблюдающих за ползущими путниками. Час? Два? Три? Казалось, прошла целая вечность. Рюкзак, набитый скудными пожитками, грузно оттягивал плечи. Его минивэн они загнали в гараж под тремя замками, но все равно постарались забрать оттуда все самое ценное. На всякий случай. Если вдруг что. Тэхён сказал, что они туда еще вернутся, что не стоило переживать и что дорога, пускай и будет долгой, но того стоила — Сокджин еще тогда начал сомневаться в надежности этой затеи. Но, в конце концов, Тэхён с Юнги же как-то нашли свой путь туда? Значит, могли и вернуться обратно. — Вам повезло, что Тэ дернуло прогуляться, — бросает Юнги, возглавляющий их маленькую команду. — Мы редко ходим на нашу крайнюю точку. — Недаром мне моя хальмони говорила, что у меня от матери дар провидца, — шутит Тэхён. — Шестое чувство преследовало меня еще с тех лет, когда я в младших классах разгадал, кто у меня тырил обеды! Намджун и Юнги хмыкают. — Стилист-детектив, ну нихрена себе Юнги откопал, — приговаривает едва слышно Намджун. Так, чтобы слышал только Сокджин, а остальные — нет. В нем чувствуется остаточное неверие и рвущаяся наружу радость. Еще бы — словами не передать, что внутри происходит, когда встречаешь кого-то из прошлой жизни. Кого-то, с кем давно потерялась связь и кого ты давно уже похоронил, а он вот прямо тут: здоровый, живой. Живой. Сокджин думает — а что бы было, если бы они не пересеклись? Наверное, они бы с Намджуном остались на ночевку в гараже и, после утреннего осмотра и пополнения запасов, двинулись бы дальше, к границе. А теперь… Что было лучше — знание или незнание? Что было лучше — оставаться в вечной стагнации, где костью поперек горла стоит прошлая жизнь, или встретиться с ее живым призраком, который пробуждал внутри давно забытые и когда-то ценные воспоминания? Они собирались в Неверленд. Они собирались в Неверленд ровно до момента, как Намджун открыл гараж, и в этом решении не было никаких сомнений. Четкая цель. И путь, полный препятствий и вечных угроз. А теперь… Теперь Сокджин не знал. В этом бесконечном лабиринте он, наверное, сошел бы с ума — совершенно точно бы свихнулся, если бы не слышал у себя под ухом ровное дыхание Намджуна и не чувствовал его редкие касания: поддержать за локоть, чуть подтолкнуть, сжать плечо, помочь, хотя Сокджин этой самой помощи не просил. Они почти не говорили. Перебрасывались короткими фразами изредка, которые чаще всего начинались с «осторожно, там…» Сокджин перешагивает через дурнопахнущую лужу. Следы канализации отмечены то тут, то там, и если не хочешь по уши вымазаться в дерьме, то стоит оставаться настороже. Но он не может. В голове — целый рой кусачих мыслей, и он все еще не знает, куда они идут. — Аккуратнее, — тихо отзывается Намджун, когда Сокджин поскальзывается и падает спиной ему на грудь. Держат его крепко — настолько, что чужие цепкие пальцы ощущаются через капустные слои свитеров и куртку. — Я… — запинается Сокджин и ведет плечом, восстанавливая равновесие. — Да. Порядок, я в порядке. — Эй, ну где вы там? — доносится нетерпеливый окрик Тэхёна. — Мы почти пришли! — Надо же, а я думал, что успею развалиться по пути, — недовольно ворчит Сокджин. И, чуть тише, Намджуну. — Отпусти. Намджун усмехается. — Уже идем! — Если бы вы соревновались с улитками, то они бы победили, — совершенно серьезно сообщает им Тэхён, когда они достигают высокого парапета — пришлось карабкаться с самого дна по грязной старой лестнице, которая подозрительно скрипела и вздыхала, стоило сделать хоть одно неосторожное движение. — Форму потерял, а, Ким? — подстегивает Юнги, за что тут же получает многозначительный взгляд и такой же многозначительный подзатыльник. Рука у Намджуна легкая, но точная. Всегда найдет свою цель. Сокджин думает, что Намджун с Юнги, наверное, когда-то действительно были близки. Юнги не похож на человека, который запросто пропустил бы такое от обычного сослуживца. А Намджун — на начальника, что позволял себе награждать такой мимолетной тактильностью кого попало. — Я тебя сейчас сброшу, — лениво огрызается Юнги. — И полетишь следом, как в двадцать четвертом, — щурится Намджун. — Джин-хён еще не видел мою стену, давайте отложим намеренные убийства на потом? — вступает Тэхён. Намджун и Юнги замолкают, поворачиваясь лицом к огромному люку, вмурованному в стену. Джин ловит странное ощущение, тоже уже забытое, а потому — безымянное. Он в последний раз чувствовал его, когда был вместе… С семьей? Наверное, это все тоннели. Наверное, он действительно сошел с ума.

×

Путь сквозь темноту, где ты ощущаешь себя то ли слепым кротом, то ли извивающимся дождевым червем, все-таки того стоил. Тэхён оказался прав. За люком их ждало то, что Джин никогда бы себе не мог вообразить — в условиях ядерной зимы такое просто не могло существовать. Но вот оно, было прямо перед глазами, раскинулось как на ладони — смотри и бери, бери и смотри, навсегда запечатляя яркой фотокарточкой в памяти. Это было подземное поселение. Строго охраняемое на все входы и выходы, потому что война пускай от Сеула и отступила, но разбой и нападения не прекратились, оно раскинулось на целых два этажа огромной вырытой вглубь шахты. Юнги сказал, что они успели немного — за три-то года. Еще сказал, что в Андертауне они такие не одни — подземный Сеул делился на несколько районов, куда ушли люди, отказавшиеся участвовать в кровавых распрях. Бывшие участники Сопротивления — некогда ученые, инженеры и работники государственных органов — постарались сохранить малую часть оставшихся технологий для создания комфортной экосистемы, которая могла бы обеспечить выживших всем необходимым. Не все удавалось. Но некоторое — удалось. Население Андертауна насчитывало за собой порядка девяти тысяч беженцев. На улицах верхнего Сеула добровольно остались лишь те, кто не желал мирной жизни. Район 2! 3! разросся в карту кривых улиц разбитого палаточного городка, изобилующего горящими кострами, извивающимися лентами проводов, утробно гудящими аккумуляторами, доносившейся откуда-то гитарной мелодией, едва уловимым шумом воды и наваристыми запахами еды — всего было слишком много, чтобы понять и отделить разом. Оно навалилось и смешалось пестрой мозаикой буйных красок, все оно до единого — дышало жизнью. Сокджин зажмурился. Совсем рядом пробежала, отчаянно кудахтая, откормленная курица. Ее преследовал худощавый черный кот. Это точно не сон? — Жаль, что у нас пока что нет коров, — вздохнул Тэхён. — Иногда так скучается по нормальным бульгоги. Нет, это сон — Сокджин оказался в мире, полном сюрреализма. Потому что не помнил даже, когда последний раз ел хоть что-то, что не разведенный рамен напополам с просроченными консервами. А тут — жалобы на отсутствие говядины? — Мы сейчас находимся под одной из городских лабораторий, — между делом сообщает Юнги, кивая патрульному. — Вы все-таки сделали это, — впечатленный Намджун присвистывает, одобрительно хлопая Юнги по плечу. — Даже не верится. — Ты знал? — Сокджин не верит своим ушам. — Серьезно, Джун-а? И это его еще обвиняли в том, что он не говорил о своем модельном прошлом? Да ладно. Да вы, должно быть, шутите. Тэхён подозрительно косит взгляд. — Я догадывался, — Намджун жмет плечами. — Мы начинали еще до… До зимы. — И ты мне не сказал, — Сокджин закатывает глаза. — Пиздец. Намджун резко меняется в лице. — Я не хотел давать ложной надежды, — чеканит он и поворачивается к Юнги. — Я рад, что вы выжили. Сокджина обдает отрезвляющим холодом, смывая остатки шока и короткой эйфории. Действительно — ложная надежда. И правда ведь, у них уже был Неверленд, который мог ей оказаться. Зачем обманывать себя еще больше?

×

На одной из стен в углу занимался молодой рассвет. Нежно-розовый круг солнца выплывал из-под взбитых сливочных облаков, лаская своими ранними лучами сонный горизонт старого Сеула. Крыши поблескивали от ночной росы, еще не успевшей испариться, а по улицам лениво ползли первые автобусы. Туманная дымка путалась по дворам, шумели зелеными кронами деревья. Заливисто пели птицы. Стояла летняя свежесть. Это нарисовал Тэхён. — Так вы спите? О да, он умел начинать разговоры с позитивной ноты. Раньше, до ядерной зимы, Тэ копил все свои доводы до тех пор, пока они не сыпались через край — и вываливал их ушатом ледяной воды на голову за раз. Времена менялись, но старые привычки, похоже, оставались. — Тэхён! — Сокджин возмущенно складывает руки на груди, выныривая из оцепенения. Голова сейчас взорвется от такого количества информации, а тут еще и это. — Что? — откровенно не понимает непринужденный Тэхён. — Он о тебе заботится. — Тэхён! — снова изумляется Сокджин. — Это не то, о чем сейчас… — Ты никогда себе не позволял об этом думать, — мрачно отрезает Тэхён. — Раньше — понятно, потому что все запрещали, да и что тогда скажут о тебе родители? Но сейчас — почему? Это режет без ножа. Сокджин прикрывает глаза. Лучше бы родители действительно — могли хоть что-то сказать. Он ненавидел своего отца за то, что таким был — ненавидел, потому что всю жизнь прожил в попытке ему доказать, что занимался достойной работой и достойным делом, и что его «временные помутнения рассудка» — совсем не временные и не помутнения, но сейчас… Сейчас он жалел, что так и не поговорил с ним о многом. Тот семейный отпуск в Пусане был слабой попыткой восстановить шаткую семейную гармонию и хоть как-то объединиться. Мам, пап, смотрите — это я для вас работал, чтобы вы могли жить хорошо, ну как вам? Тот семейный отпуск в Пусане закончился годом кошмара. Мать скончалась под обломками разбомбленного отеля практически сразу же, не увидев конца этого гребанного мира; отец прожил еще девять месяцев, чтобы потом умереть от облучения вкупе со свирепствующей эпидемией. И даже тогда, в течение тех чертовых девяти месяцев, они никогда нормально не разговаривали. Отец был скуп на слова, но когда открывал рот — винил во всем Сокджина. Если бы остались, — сетовал он, — то ты бы смог нас нормально похоронить. Это было последним, что он сказал. Когда он умирал, то ужасно мучился. Вложил Сокджину в ладонь свой нож, чтобы с помощью его рук воткнуть себе прямиком в сдавшееся сердце. С тех пор Сокджин жил в вакууме. Он не знал, каким образом ему удалось выживать так долго. Он не знал, почему все еще продолжал — выживать. Сокджин смотрел на рассвет. Теперь он дрожал и мазался, потому что в глазах стояли слезы; горло неприятно сжималось, стараясь не пропустить сквозь себя давно сдерживаемые рыдания. — Все хорошо, — Тэхён мягко гладит по плечу. — Их больше нет. А вы можете умереть прямо вот завтра, да? Да — прямо вот завтра они могут умереть. Время, может быть, существовать и перестало, но сейчас Сокджин впервые почувствовал, что потратил всю свою жизнь впустую. Потому что раньше, когда мог жить, он делал это совсем не для себя.

×

— Сопротивление распалось спустя два месяца, как вы уехали, — говорит Юнги, протягивая Намджуну помятую пачку Мальборо. Потрепанные уголки, выцветший красный, пожелтевший белый. Произведено в августе две тысячи двадцать пятого. За полгода до начала ядерной зимы. Намджун закуривает, прикусывая губами фильтр. Он давно уже не вспоминал, кем был в прошлой жизни и что делал раньше. Раньше, когда мир имел старый порядок, это все имело смысл. Суперинтендант. Один из ведущих руководителей Сопротивления, несогласный с политикой центрального правительства. Это было так давно, что казалось теперь давней историей, напечатанной на листах одной из задрипанных библиотечных книг, которые он вытаскивал из-под обломков и пыли, чтобы прочесть, а потом — сжечь. Тогда в нем бурлило обостренное чувство справедливости, кипел адреналин и горела надежда, что все можно изменить. Что если попытаться, то все получится. У них не получилось. Его командировочная команда погибла вся — вся, кроме него самого. Юнги протягивает мутную бутылку спиртного. Он не спрашивает ничего, потому что знает — не существует слов сочувствия глубже, чем простое понимающее молчание. Они пьют из горла. 2! 3! уже давно спит, но все равно полон звуков — звуков, которыми когда-то полнился ночной Сеул. Щелкает тумблер. Вернулся со склада грузовик. Дозорные переговариваются шепотом. Кто-то возится у одного из кострищ. В отдалении звенит намытая посуда, болтаются на бельевых веревках мокрые выстиранные вещи. В 2! 3! их не очень-то много. Всего лишь порядка тысячи. Но эта тысяча — непозволительная роскошь для тех, кто выживал в одиночку, как делал это последние два с половиной года Намджун. Они договорились, что через семь месяцев объявят его мертвым, если он не вернется. Он не вернулся. Юнги пытался считать дни и сбился. Но никогда не забывал. От Намджуна вместе с ним остались последние инструкции. Инструкции, которые он всегда соблюдал. Даже тогда, когда хотелось опустить руки и бросить — Юнги держался, потому что их поручил Намджун. Намджун, которого он знал долгих восемь лет. Два с половиной года из них — считал погибшим. — Ты мог бы остаться, знаешь… Вы с ним могли бы. Нам не помешал бы хороший лидер. — Я не… — Намджун запинается, сглатывает. Взгляд соскальзывает в сторону Сокджина, беседующего с Тэхеном у солнечной стены неподалеку. Юнги понимающе кивает головой. — Как скажешь. Дело было не в обещании. Теперь — нет.

×

2! 3! к трем часам ночи окончательно погрузился в дрему. Да — оказалось, что по тоннелям они шли всего минут сорок от силы. Остальное время было потрачено на скорый ужин: свежесваренная похлебка из риса, курицы, консервированных овощей и зелени, которую здесь удавалось выращивать круглый год. Тэхён все извинялся, что они не подготовили торта, чтобы отметить, а Юнги компенсировал это дело ящиком соджу. Они много говорили. Смеялись — тоже. Костер весело потрескивал, кусаясь искрами, а Джин никак не мог избавиться от ощущения семейного дежавю. Не та семья, что была у него в последние несколько лет до катастрофы, а та идеальная картинка из детства, которая иногда приходила в беспокойных снах, согревая ласковым поцелуем в лоб. К трем разошлись. Им нужно было рано выезжать, чтобы успеть на границу к сумеркам. Сокджину очень хотелось предложить здесь задержаться хотя бы еще на день, но почему-то не повернулся язык. Тему Неверленда они вообще не затрагивали. Юнги, очевидно, считал это бреднями выживших из ума, а Тэхён от Юнги никуда не собирался. Даже с Джином. Их все устраивало. У них был 2! 3! — их Дом. У Сокджина Дома не было. У него был только Намджун. А Намджун ничего не упомянул о смене планов. Это могло значить только одно — они все еще придерживались изначального. И правильно. Сокджин не давал себе и шанса забыться. Теперь — нет. Не тогда, когда Намджун напомнил ему о ложной надежде. В местных душевых водилась горячая вода. Мылись обычно по двое, чтобы экономить. Разумная мера. Очень разумная, не лишенная логики. Только вот Сокджин никогда Намджуна без одежды не видел. Не то чтобы он интересовался — просто понял, что Намджун при нем максимум закатывал рукава, изредка обнажая розоватый шрам от ожога, что шел от предплечья до локтя. И все. Большего себе позволять как-то не доводилось. Что там было дальше, под слоем черного термобелья, Сокджин не знал. В этом не должно было быть ничего неловкого — они буквально жили в одной машине полтора месяца. Принимали душ тогда, когда повезет — всегда быстро и споро, потому что вода держалась той же температуры, что и на улице. Ледяной поток пробирал до костей. Отогреваться потом приходилось несколько часов под всеми возможными свитерами в теплом салоне минивэна. Полная противоположность той роскоши, которая открылась им сейчас. Они повернулись друг к другу спинами. Раздевались в полной тишине. Сокджин оказался тем, кто стоял лицом к смесителю. — Скажешь, если слишком горячо, — пробормотал он, не оборачиваясь. В отражении холодной лужи, скопившейся в выемке кафеля у противоположной стены от слива, виднелись обнаженные Намджуновы икры. Они тоже — были пронизаны тонкими рваными полосками ожогов. Сокджин заставил себя отвести взгляд. Он находил это удивительно красивым. Намджун так и не ответил. Горячая вода полилась оглушительным потоком на пол. Тут же занялся пар — густой и теплый, он пробирался под кожу и, казалось, пытался дотянуться до самых легких, к нутру, чтобы сваляться там своими шерстяными клубами. Это была приятная духота. Этой духотой можно было дышать вечно и не надышаться — легкая и бархатная, она не шла ни в какое сравнение с отвратительным смрадом наступившей весны. Мыло давало приятную отдушку то ли лаванды, то ли шалфея. Раньше Сокджин мог бы сказать с точностью, потому что разбирался. Сейчас — позабыл уже, каково это. Но помнил — что такое абсолютная чистота. Когда смываешь вместе с дорожной пылью, копотью и пеплом всю накопившуюся усталость и тяжесть. Вместе с грязной водой уходили напряжение и тревога. Ты заново рождался, будто бы стирая с себя напрочь старую оболочку; являя миру новую, румяную и блестящую, пышущую здоровьем и благополучием. Сокджин скучал по горячей воде. Под ней он мог провести, наверное, целый день — и неважно, что делил ее с Намджуном. О том, что Намджун вообще находился рядом с ним, он вспомнил только тогда, когда вереница капель от чужой мочалки случайно задела его под ребрами. От неожиданности по коже пробежали крупные мурашки. Сокджин обернулся. И понял, что делать это было нельзя. Широкая спина, когда-то вероятно обладавшая внушительными мышцами, не потеряла былого рельефа. Косточки позвонков только выступали слишком остро, говоря о длительном голодании, да ключицы выпирали отчетливыми покатыми треугольниками на плечах — и все. У Намджуна было много родинок. Из их россыпи можно составлять целую карту созвездий. А еще — по левому боку вдоль струился укус от огня, плавно перетекая по бедру и вниз к ноге, по пути цепляясь за коленку. То, что Намджун побывал в пожаре, Сокджин догадался еще давно. То, насколько он там побывал, Сокджин понял только сейчас. Намджун, кажется, не замечал чужого замешательства и вовсе — его руки сжимали мочалку и скользили по сбитой шее, добавляя к общей картине серые мыльные разводы и дорожки взбитой пены. Еще бы — в отличие от Сокджина, он не оборачивался. — Мне нравятся твои родинки, — тихо пробормотал Сокджин и, собрав по крупицам всю оставшуюся силу воли, вновь отвернулся к стене. Он надеялся, что за грохотом воды Намджун его не услышит. — Что? Намджун замер. Замер и Сокджин. Блять. — Знаешь, — он жмурится. — Мы можем умереть прямо вот завтра. — Ага, — отвечают ему из-за спины. Сокджин чувствует, как чужая мазолистая ладонь ложится ему промеж лопаток. Он боится открывать глаза. — Или Юнги нас убьет сегодня, — продолжает он подрагивающим голосом. — Надеюсь, оно будет того стоить. Сердце колотится слишком быстро. — Быстро не получится, — предупреждает Намджун. Сокджин проводит рукой по запотевшему квадрату маленького зеркальца. Под пальцами раздается тонкий скрип. Перед тем, как снова погрузится в горячий душный туман, он успевает поймать в отражении Намджуновы черные глаза. Они смотрят так пронзительно, что становится уже совсем все равно, что там будет, в этом самом завтра. — Мне наплевать. В конце концов, иногда можно позволить себе выдохнуть и забыться. Хотя бы на минуту. Дать другому посмотреть на твою слабость и признать наконец, что доверяешь куда больше, чем об этом говоришь. В бесконечной ночи так было не принято. Ядерная зима учила молчать и никому не верить, даже себе. Но крепкие руки, осторожно скользящие вниз по плечам и тянущие назад, твердили совсем о другом. Сокджин больше не хотел прятаться. Он и так делал это уже настолько долго, что забыл — каково это, быть искренним с самим собой. Это было близко и непривычно. Кожа к коже, когда от каждого прикосновения дергаешься, потому что беззащитен и обнажен. Сокджин нерешительно тянет руку, желая дотронуться до Намджунова ожога, но останавливается, встречаясь с ним взглядом. Непроизнесенным вопросом можно? и таким же неотвеченным утвердительным кивком головы — да. Считалось, что спустя три года выживания в человеке не осталось никакого чувства. Но если это было правдой, то как объяснить тот странный щемящий трепет, что Сокджин ощущал сейчас? Он нырял под толщу воды неизведанного — туда, куда не проникали звуки и свет. Туда, где оставались только мысли и сам человек — его скелет и корень, с помощью которого он двигался и жил. Намджун и в первый, и во второй раз целовался охрененно. Что тут скрывать — пускай по-мудачески всегда, но Сокджину еще тогда нравилось. Не понравилось — не стал бы повторять. Но в этот раз вышло как-то по-другому. По-особенному. Раньше в их поцелуях чувствовался жужжающий клубок злой насмешки над обстоятельствами, будто напоказ перед разрушенным миром. Сейчас этого мира не существовало. Они его оставили, когда ныряли вместе на глубину. Никто никуда не спешил. Потому что спешить — это там, на поверхности, где есть от чего прятаться и куда бежать. Каждое движение было изучающим и медленным. Настолько медленным, что в какой-то момент Сокджин забылся — из горла вырвался задушенным рокотом просящий стон, разбиваясь вдребезги о кафельную кладку. Намджун осколки этого стона поймал, чуть надавив Джину сзади на шею ладонью — голова упала на плечо, губы врезались в острую ключицу. Такая резкость в противовес хрустальной аккуратности до выбивала из ритма. Скребла под ребрами нетерпением. Джин сдерживаться не стал. Он прикусывает крепко — настолько крепко, что Намджуну, наверное, стало даже больно. Так ему и надо. Слышится раздраженное шипение. — Я же сказал, — Намджун в два быстрых шага припечатывает их к мокрой прохладной стене. — Быстро не будет. Джин поднимает голову, чтобы откинуться назад, и ударяется затылком о кафель. Во рту расцветает терпкий привкус чужой крови. — Я и не торопил, — язвит он, проходясь кончиком языка по губам, и смеется. — Какой же ты ебанутый, — восхищенно выдыхает Намджун. В глазах напротив Джин видит оттенок обожания. — А ты у нас самый нормальный, — внутри орет проснувшаяся от перевозбуждения истерика, игнорируемая на протяжении долгих лет. — Капитан. — Суперинтендант, — машинально поправляет Намджун прежде, чем опустить ладони на Джиновы бедра. Рев собственного сердца, готового выломать грудную клетку, глушит даже воду. Не глушит он почему-то только Намджуна. К нему хочется тянуться и слушать. Слушать и слышать. — Так-то лучше, — насмешливо одобряет Джин, но тут же давится, потому что к рукам Намджун добавляет размашистые толчки, от которых мысли окончательно путаются и уплывают. Джин на этом дне один бы потерялся. Он бы потерялся совершенно точно, но у него есть Намджун. Намджун, который знал, где бросать якоря. Намджун, который знал, где пряталась погасшая путеводная звезда.

×

— Знаешь, я иногда думаю о том, что бы сказали мои родители, если бы видели меня сейчас, — Сокджин, разморенный приятной духотой палатки и теплом Намджуна рядом, устраивает голову ему на плечо. На часах уже четыре утра, а они только сейчас собирались спать. Раньше четыре утра для Сокджина были самым опасным часом, потому что его пробивало на разговоры. Со временем эта привычка исчезла — чтобы выжить, необходимо было следовать режиму. Но этот день и так уже нарушил все возможные правила, уйдя в память одним единственным исключением. Поэтому — не страшно. Поэтому — можно было и сказать. Намджун неразборчиво мычит и сжимает его за предплечье. Дает понять, что не спит еще, слушает. — Они всегда были против того, чем я занимаюсь, — Сокджин прикусывает губу. В глазах начинает неприятно щипать. — И всегда были против того, кем я был. И мне вот интересно, что бы они сказали, если бы увидели меня сейчас? Намджун молчит. Собирается с мыслями, наверное. Сокджин терпеливо ждёт, не торопит — похрен уже, что стрелка на часах бежит, он сам это первым начал. — Когда началась война, мы поехали в командировку, — тихо начинает Намджун, давя сухой кашель. — Нас было четверо. Чонгук, Чимин, Хосок и я. Мы поехали в Пусан, потому что там, по слухам, находился человек, который мог бы помочь с обустройством Андертауна. Тот инженер раньше работал в Сеуле над планом эвакуационных шахт и все такое. Сокджин проводит кончиками пальцев по пористому ожогу у Намджунова локтя. К горлу подступает ком. — Но вернулся ты один, — едва слышно хрипит он. Намджун кивает. — Они погибли при пожаре. Заживо сгорели у меня на глазах, — длинная пауза. — Оказалось, что за тем инженером велась охота. — Ты прирезал тех ублюдков? Намджун выдыхает. — Пристрелил. Их всех. Мне удалось вытащить из пожара Чонгука, нашего макнэ. Но ожоги были слишком тяжелыми, поэтому… Он скончался сразу же. И попросил меня, чтобы я был счастливым. — Блять, — только и может сказать Джин, шмыгая носом. — Мне так жаль, Джун-а… Намджун прикладывает тыльную сторону ладони сначала к своим глазам, а потом — к Сокджиновым. — Иногда просто выжить — уже достаточно. Понимаешь? Сокджин мягко гладит Намджуна по ожогу. Да. Понимает. — Я так скучаю по небу, — шепчет он, прислушиваясь к чужому стройному сердцебиению, отдающемуся приятной пульсацией в щеку. — Наверное, если бы можно было хоть разок посмотреть на звезды и попрощаться, то было бы легче. — Я думаю, луна бы тобой гордилась, — в тон иронизирует Намджун. И потом серьезно добавляет. — И твои родители тобой — тоже. Поразительный самоконтроль. Удивительная выдержка. Но теперь Сокджин больше этому не завидует. Он знает, что за той монолитной стальной стеной кроется больная, избитая душа. Он знает и глотает слезы. Иногда просто выжить — это уже подвиг. Иногда просто выжить — это единственное, что возможно.