По следам снежного ирбиса

Остров Майра не встречал гостей — он их поглощал. Серый океан хлестал по чёрным скалам, будто пытался вымыть из них память. Над водой висел туман, плотный и маслянистый, как дым после пожара. Экипаж остановился у причала, и колёса захрустели по льду, словно ломали кости. Воздух здесь был не просто холодным — он был *мертвым*. Ни птиц, ни ветра, ни даже шороха волн. Только тишина, настолько глубокая, что в ней слышалось собственное сердцебиение. Нами вышла первой. Снег тотчас прилип к её ресницам, к шерстяной шали, к кожаной сумке, которую она прижимала к груди, как щит. Внутри — не просто документы. Там были цифры, имена, счета… и одна старая фотография, которую она не должна была брать с собой. Но взяла. Потому что на обороте — надпись: *«Он знает, что ты приедешь».* Поместье «Белый Клык» возникло из метели внезапно, будто вырвалось из кошмара. Оно не стояло на берегу — оно *нависало* над ним, цепляясь за утёс острыми углами и чёрными башенками. Окна — узкие, без занавесок, с тусклым светом внутри, будто кто-то наблюдал изнутри, не мигая. На крыше — флюгер в виде волчьей головы, застывший в одном положении, несмотря на ветер. Дверь открыл Марко. Его лицо — бледное, с тенями под глазами, будто он неделю не спал. Пальцы сжимали край двери так, что костяшки побелели. На шее — след от верёвки? Или просто тень? — Вы последняя, — сказал он, не улыбаясь. — Остальные уже собрались. Хозяин ждёт. Его взгляд скользнул мимо неё, в темноту за спиной, будто проверяя — не последовала ли за ней ещё одна тень. Внутри дом пах воском, мокрой шерстью и чем-то горьким — возможно, полынью. На стенах — портреты предков Ньюгейтов. Все мужчины. Все с одинаковыми глазами: серыми, без дна. Один из них — в углу холла — держал в руках карманные часы. Стекло было разбито. Стрелки застыли на **3:07**. — Ваша комната наверху, — бросил Марко, уже поворачиваясь. — Не блуждайте. Дом… капризный. На лестнице Нами почувствовала, как дерево под ногами *вздрагивает*. Не скрипит — именно вздрагивает, будто под половицами что-то дышит. Она замедлила шаг. Справа — узкий коридор, освещённый единственным канделябром. Его пламя не дрожало. Оно горело ровно, почти сине. И тут — она. Боа Хэнкок стояла в свете этого пламени, как статуя из чёрного мрамора. Меховая накидка переливалась оттенками индиго и кроваво-красного. Её губы — алые, как свежий разрез. Глаза — ледяные, но в глубине — тревога. Настоящая. Живая. — Марко! — голос её прозвучал, как удар хлыста. — Я ясно сказала: никаких посторонних. Особенно тех, кто приезжает с пустыми руками и полными глазами. Она не смотрела на Нами. Но её правая рука — та, что держала меховой воротник — дрожала. Легко. Почти незаметно. А на запястье — синяк в форме пальцев. Нами не ответила. Просто прошла мимо, чувствуя, как взгляд Хэнкок прожигает спину. Уже за поворотом она услышала — не шёпот, а *выдох*: — Не вызывайте его. Он ненадёжный. Кто «он»? Нами не обернулась. Не смела. В нише у окна — Роб Луччи. Неподвижен, как скульптура. На плече — голубь. Белый, но с одним чёрным пером на крыле. За стеклом метель бушевала, но внутри — абсолютный покой. Даже пылинки в воздухе замерли. Когда Нами поравнялась с ним, голубь резко повернул голову и *щёлкнул* клювом. Луччи медленно обернулся. Его глаза — тёмные, без бликов — не выражали ничего. Но в уголке рта — едва заметная улыбка. Та, что появляется, когда знаешь, что кто-то уже проиграл. Он не сказал ни слова. Просто кивнул — коротко, как палач перед казнью. И Нами пошла быстрее. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Заблудившись среди коридоров с одинаковыми дверями и портретами, где глаза следили за каждым движением, она втолкнулась в библиотеку. Там, на стремянке, стояла Нико Робин. Её пальцы — длинные, с тонкими кольцами на средних фалангах — перебирали корешки книг, будто читали их на языке, забытом веками. На полу — открытый фолиант. На странице — рисунок: ребёнок в ночнушке стоит у стены, а из щели между панелями торчит маленькая рука. — Вы ищете свою комнату? — спросила Робин, не оборачиваясь. Её голос — тихий, но с металлическим оттенком, как лезвие, спрятанное в бархате. — До конца коридора. Налево. Третья дверь. Она наконец спустилась со стремянки. Подошла ближе. Запах — старые розы и чернила. — И не трогайте книги на верхней полке, — добавила она, глядя прямо в глаза Нами. — Особенно ту, что в красном переплёте. Она… не любит чужих рук. У своей двери Нами чуть не столкнулась с мужчиной в пятнистой шапке. Он выходил из соседней комнаты, держа в руках кожаный саквояж. На мизинце — кольцо с черепом. На тыльной стороне ладони — шрам в форме полумесяца. — Осторожнее, — произнёс он. Голос — низкий, с хрипотцой, будто после долгого молчания. — Вы тоже приглашённый? — спросила Нами, не отводя взгляда от его рук. Они были слишком чистыми для хирурга. Слишком… точными. — Трафальгар Ло. Приехал по личной просьбе господина Ньюгейта. Он болен. А я — его последняя надежда. — Нами. Архивариус. — Архивы… — Он усмехнулся. Не губами. Глазами. — Советую не читать вслух. В этом доме стены не только слушают. Они *запоминают*. Он прошёл мимо. От него пахло йодом, хлороформом и… лавандой. Странное сочетание. Как будто пытался заглушить запах чего-то другого. В комнате Нами опустилась на кровать. Покрывало — бархатное, тёмно-бордовое, с вышитым узором: волчья пасть, сжимающая ключ. На подоконнике — пыльный глобус. Если его повернуть, внутри зазвенит что-то металлическое. Тишина. А потом — **топ-топ-топ**. Лёгкие шаги. Прямо над головой. Не взрослого. Не зверя. Ребёнка. И сразу — шелест. Не в коридоре. *В стене.* Как будто кто-то провёл ногтями по дереву… или царапал, пытаясь выбраться. — Просто старый дом, — прошептала она, но голос дрогнул. В дверь постучали. Не три раза. Два. Коротко. Долго. Перона вошла, не дожидаясь ответа. В руках — поднос с чашкой. Её лицо — белее снега. Глаза — расширены до предела. На шее — царапины. Свежие. — Он вернулся, — выдохнула она. — Я слышала… шаги в стенах. Шелест… как тогда. Она поставила поднос на стол. Чай — чёрный, без пара. На дне — осадок. — Не пейте его. Они кладут туда… *его пепел*. И ушла, оставив дверь приоткрытой. Из столовой донёсся голос — низкий, гулкий, будто из колодца: — Прошу всех к ужину. Эдвард Ньюгейт. На лестнице Нами увидела Крокодайла. Он сидел в кресле, обвитый дымом сигары, которую не курил — просто держал, как талисман. Его крюк блестел в свете люстры. Рядом — Дофламинго. В розовой накидке, с очками, за которыми невозможно было прочесть выражение лица. Но его пальцы — длинные, с кольцами-змеями — барабанили по подлокотнику в ритме, который Нами узнала: *Тук-тук-та-тук. Тук-тук-та-тук.* Тот же ритм, что и шаги на чердаке. Когда она прошла мимо, Дофламинго наклонился к Крокодайлу и прошептал так тихо, что услышала только она: — Она не та, за кого себя выдаёт. Посмотри на её сумку. Там не бумаги. Там — *ключи*. Четырнадцать человек. Четырнадцать секретов. Один дом. И кто-то — или что-то — уже начал отсчёт Столовая поместья «Белый Клык» была похожа на чрево огромного зверя. Тяжёлая хрустальная люстра, тускло мерцавшая над длинным дубовым столом, отбрасывала на лица гостей тени, превращая их в восковые маски. В камине трещали поленья, но жар не доходил до присутствующих — его съедал ледяной сквозняк, гуляющий по ногам. Во главе стола, как поваленный колосс, возвышался Эдвард Ньюгейт. Его дыхание было тяжёлым, со свистом. Рядом с ним на серебряном подносе лежали лекарства, к которым то и дело тянулся Чоппер, маленький ассистент Ло, чьи копыта смешно клацали по паркету, вызывая брезгливые мины у Хэнкок. — Ну же, Эдвард, — нарушил тишину Дофламинго, лениво ковыряя вилкой в тарелке с фазаном. — Твой кашель звучит всё хуже. Может, не будем тянуть с формальностями? Мы все знаем, зачем здесь архивариус. Она должна подтвердить, что твои верфи в Новом Мире юридически чисты для передачи... новым владельцам. — Мои верфи перейдут к тем, кто заслужил их не только жадностью, — пророкотал Ньюгейт, и в его голосе внезапно прорезалась былая мощь. — Ты, Дофламинго, слишком рано примерил корону. Вспомни, как твой отец закончил свои дни в нищете. Ты ведь не хочешь повторить его путь? Дофламинго замер. Его вилка со скрежетом полоснула по тарелке. — Мой отец был слаб. Я — нет. И я знаю, кто подделал подписи на контрактах с Мировым Правительством десять лет назад. Правда, Крокодайл? Сэр Крокодайл медленно выпустил струю дыма. Его золотой крюк глухо стукнул по краю стола. — В этом доме у каждого руки по локоть в песке, Дофламинго. Но я хотя бы не храню в подвале то, что должно быть похоронено. Нами чувствовала, как воздух между ними становится густым и ядовитым. Она покосилась на Трафальгара Ло. Тот методично, с пугающей точностью хирурга, отделял мясо от кости, не поднимая глаз. Его пальцы двигались ритмично. — Семь процентов, — внезапно прошептал Бэзил Хокинс, сидевший напротив Нами. Он медленно выложил на скатерть карту Таро. Это была «Десятка мечей». — Вероятность того, что эта сделка будет закрыта до рассвета. — Замолчи, Хокинс! — вскинулась Боа Хэнкок. — Твои предсказания пахнут дешевым балаганом. Эдвард, я требую, чтобы мои права на порты Куджа были подтверждены первыми. Я не собираюсь сидеть за одним столом с... этим. — Она указала на Роба Луччи, который сидел неподвижно, глядя в свою тарелку. Луччи поднял взгляд. Его голос был холодным, как лед в океане: — Правительство заинтересовано в стабильности этого региона. Если поместье останется без главы, мы введем прямое управление. И ваши «права», Хэнкок, станут лишь строчкой в архивном деле, которое мисс Нами с удовольствием опишет. — Ты слишком уверен в своей неприкосновенности, Луччи, — тихо произнесла Нико Робин, листая книгу под столом. — Но даже у цепных псов есть свои скелеты. Например, тот инцидент в порту Эниес-Лобби... Сколько свидетелей там осталось? Ни одного? В столовой воцарилась мертвая тишина. Слышно было только, как в углу Перона всхлипнула, выронив салфетку. Вдруг люстра над ними мелко задрожала. Послышался сухой звук, будто кто-то резко дернул за леску. Свет мигнул раз, другой... и погас. В наступившей тьме Нами услышала мягкое, вкрадчивое шуршание, идущее из-за стены. Словно огромная меховая лапа осторожно провела по обоям. — Кто это? — вскрикнула Нами. — Сидите смирно! — приказал голос Ло. Через секунду свет вспыхнул вновь. Всё выглядело по-прежнему, за исключением одной детали: на белой скатерти прямо перед Ньюгейтом лежал маленький предмет. Это был старый медный амулет в форме головы барса. Он был покрыт чем-то липким и тёмным. Ньюгейт побледнел. Его рука потянулась к амулету, но он замер, не решаясь коснуться его. — Ужин окончен, — хрипло произнес он. — Марко, разводи их по комнатам. Немедленно. Нами закрыла дверь своей комнаты, но чувство безопасности не приходило. Напротив, стены, обитые тяжёлым бордовым штофом, казались ей теперь тонкими, как папиросная бумага. Она физически ощущала, как за ними, в бесконечных лабиринтах коридоров, затаились тринадцать человек, и у каждого из них в голове шёл свой лихорадочный подсчёт нулей в наследстве Ньюгейта. Слишком много слов было брошено вскользь за этим ужином. Слишком много имён, которые не должны были звучать вслух. Стены, чердак, странный пепел в чае, о котором предупреждала Перона... Всё это сплеталось в удушливый кокон. Нами поняла, что не уснёт. Ей нужно было тепло — не этот мертвенный холод, пропитавший постель, а настоящий огонь. Она решила спуститься в гостиную к камину, надеясь найти там хоть каплю нормальной, земной жизни. Коридор встретил её тишиной, нарушаемой лишь стоном старого дерева. Проходя мимо библиотеки, она вдруг замерла. Она не услышала шагов, она почувствовала движение внутри. Чужое, тяжёлое дыхание. Нами осторожно заглянула в приоткрытую дверь. Посреди огромного зала, в полосе лунного света, пробивавшегося сквозь тучи, стоял ребёнок. Мальчик лет семи. На нём была белая ночнушка, волосы растрёпаны, а ноги — босые, несмотря на ледяной пол. Его глаза, огромные и тёмные, смотрели прямо на неё без тени страха. И вдруг он улыбнулся. Широко, искренне — так, как улыбаются дети, которые ещё не знают, что этот мир может быть смертельной ловушкой. Он помахал ей маленькой рукой с грязными ногтями и вдруг резко развернулся, бросившись к дальней двери. — Подожди! — вырвалось у Нами. Она бросилась за ним, ведомая странным, почти материнским порывом. Страх отступил, сменившись отчаянным желанием догнать это хрупкое существо в холодном доме. Мальчик скрылся в коридоре, ведущем к восточному крылу — тому самому, которое Марко называл запечатанным. Но сейчас тяжёлая дверь была приоткрыта, и из щели сочился тусклый, болезненно-жёлтый свет. Нами вошла внутрь. Это была детская. Заброшенная, пахнущая гнилой соломой и старой пудрой. Кроватка с оборванными лентами стояла в углу, а рядом валялся игрушечный волк с одним вырванным глазом. На стене, прямо поверх дорогих обоев, углём были выведены неровные надписи: «Он не ушёл» «Он внутри» «Не зови его» И тут раздался смех. Яркий, звонкий, абсолютно беззаботный. Словно ребёнок нашёл что-то невообразимо смешное в тёмном углу за шкафом. Нами сделала шаг вперёд, открыв рот, чтобы позвать его, но в этот момент раздался грохот. Сверху, с чердака, что-то рухнуло. Звук был тяжёлым, металлическим, будто упал огромный железный засов. И сразу за этим — крик. Женский. Короткий. Оборвавшийся на высокой ноте, захлебнувшийся хрипом. Нами бросилась обратно в коридор. Свеча в её руках дрожала, выхватывая из темноты мокрые, босые следы на паркете. Они вели к главной лестнице. А рядом с ними, пугая своей яркостью, расплывались густые красные капли. Свежие. Тёплые. Из-за угла выскочил Марко. Он был бледен как смерть, его руки тряслись. — Это… это Перона! — задыхаясь, проговорил он, указывая вниз. — Она… она упала с лестницы. Но там никого не было! Только… только эти детские следы! Нами медленно подошла к перилам и посмотрела вниз. На последней ступени, рядом с неподвижным телом горничной, лежала маленькая детская варежка. Синяя, шерстяная, с аккуратно вышитой буквой «Д». И в тот же миг из глубины дома, откуда-то из-под половиц, раздался новый смех. Тихий, издевательский, он заполнил собой всё пространство, не оставляя места для вдоха. В дверях своей комнаты появился Ло. Его взгляд мгновенно зафиксировал варежку, кровь и расширенные зрачки Нами. Он не стал подходить к телу. Он посмотрел на стену, где тень от канделябра легла в форме огромной кошачьей головы с прижатыми ушами. — Первый разрез всегда самый болезненный, Нами-я, — негромко произнёс он, и его голос был холоднее льда за окном. — Посмотри на следы ещё раз. Пятка слишком узкая для человеческой. Нами присмотрелась. Среди босых детских отпечатков, там, где капли крови были гуще всего, отчетливо проступал контур, который невозможно было спутать ни с чем: след мощной кошачьей лапы с выпущенными когтями. Ло медленно спустился на несколько ступеней, остановившись над телом Пероны. Он не касался её, лишь слегка наклонил голову, изучая угол излома шеи. — Она не просто упала, — его голос прозвучал удивительно буднично, что в этой ситуации пугало больше самого крика. — Ей помогли преодолеть сопротивление воздуха. Резкий толчок в область лопаток. — Но там были только детские следы! — Марко почти сорвался на крик, вцепившись в перила. Его трясло так, что зубы выбивали дробь. — Вы слышали смех? В этом доме нет детей! Последний раз ребенок смеялся здесь двадцать пять лет назад, и все знают, чем это закончилось! Ло наконец поднял взгляд на Марко. — И чем же? Марко осекся, будто наткнулся на невидимую стену. Он лихорадочно сглотнул, оглядываясь на тени, пляшущие по стенам от свечи в руках Нами. — Это старые бредни. Мифы для тех, кто боится темноты. Семейная легенда о... о долгах, которые нельзя выплатить золотом. — Легенды не толкают людей с лестниц, Марко-я, — отрезал Ло. Он перевел взгляд на Нами. — Ты видела его? — Да, — Нами с трудом обрела голос. — Мальчик. В белой ночнушке. Он помахал мне... он улыбался. Ло, это не был призрак из ужасов, он выглядел... живым. Ло подошел к ней вплотную. Его присутствие — запах антисептика и холодного металла — подействовало как отрезвляющая пощечина. Он взял её за руку, разжимая её сведенные от напряжения пальцы. — Живые люди не оставляют босых следов на ледяном полу, когда за окном минус двадцать. И они не исчезают в запечатанных комнатах. Он аккуратно поднял варежку с пола кончиками пальцев, стараясь не запачкать её в крови. — Старая шерсть. Ручная работа. Такую не купишь в лавке, это домашнее шитье. В этот момент сверху, с галереи второго этажа, раздался тяжелый, размеренный стук трости. На лестнице показался Эдвард Ньюгейт. Он выглядел постаревшим на десять лет. Его взгляд упал на неподвижное тело горничной, а затем на синюю варежку в руках Ло. Лицо хозяина дома застыло, превратившись в безжизненную маску. — Марко, убери тело в ледник, — глухо приказал он. — Остальным — вернуться в свои комнаты. Это несчастный случай. Старые перекрытия, скользкие ступени... — Несчастный случай с детским смехом в придачу? — Дофламинго появился из темноты коридора, поправляя свои очки. Его обычная ухмылка была кривой и нервной. — Знаешь, Эдвард, если твои «семейные духи» начали выходить на охоту раньше, чем мы поделили деньги, я требую свою долю немедленно. Я не подписывался на участие в готическом романе. — Твоя доля может оказаться в сырой земле, если не замолчишь, — Крокодайл стоял чуть поодаль, окутанный дымом, который не рассеивался в стоячем воздухе коридора. — Посмотри на следы, Ньюгейт. Ты ведь понимаешь, чьи они? Ньюгейт проигнорировал вопрос. Он развернулся и ушел к себе, тяжело опираясь на трость. Когда коридор опустел, и Марко, с трудом сдерживая тошноту, унес тело Пероны, Нами и Ло остались одни. Тишина дома снова стала липкой. — Ты веришь в мифы о призраках семьи Ньюгейт? — спросила Нами, глядя на пятна крови, которые уже начали подсыхать на дереве. — Я верю в то, что можно вскрыть и изучить, — Ло посмотрел на закрытую дверь запечатанного крыла. — Но эта варежка... буква «Д» не принадлежит никому из присутствующих. Если только кто-то из них не сменил имя. Он протянул Нами руку. — Идем в библиотеку. Пока они все заняты своим страхом, нам нужно найти то, о чем Робин не договорила. Красный переплет. Если этот ребенок — часть «легенды», о нем должно быть упоминание в хрониках дома. Нами кивнула. Она еще не знала, что за портретом самого первого владельца поместья, мимо которого они сейчас пройдут, скрывается узкая щель, в которой лежит старый, изъеденный молью амулет из кости. И что этот амулет — точная копия той самой морды зверя, чей след она только что видела на лестнице.