По следам снежного ирбиса

***

Нами и Ло вошли в библиотеку, когда замок за их спинами издал сухой, костяной щелчок — не просто звук, а резкий хруст времени, будто дверь захлопнулась не на петлях, а на позвонках. Подсвечник в руке Нами дрогнул, и пламя метнулось в сторону, выхватывая из мрака бесконечные ряды книжных корешков. В этом скудном свете они напоминали полоски сухой, потемневшей кожи, натянутые на кости давно забытых существ. Пыль висела в воздухе, как пепел после погребального костра, и каждый вдох давался с усилием — стены будто медленно сжимали грудную клетку. — Где-то здесь... Робин говорила про красный переплет, — прошептала Нами, стараясь не смотреть на тени, которые начали медленно отделяться от стеллажей, сползая по полу беззвучными змеями. Их края дрожали, будто дышали. Ло молчал. Он шёл вдоль полок, едва касаясь дерева кончиками пальцев — не из любопытства, а как охотник, проверяющий, не осталось ли следов. Его плащ бесшумно шуршал по каменному полу, но даже этот шорох казался слишком громким. Нами видела, как напряжены его плечи, как под кожей играют мышцы — он был готов к бою, хотя вокруг не было ни одного врага. В этом зале, пропитанном запахом старой бумаги, воска и чего-то ещё — сладковато-гнилого, почти органического, — тишина была не просто отсутствием звука. Она давила, липла к коже, как смола, и заставляла барабанные перепонки вибрировать от напряжения. Внезапно — из глубины стеллажей — раздался звук. Не смех. Не топот. Не скрип половиц. Это был тихий, сухой шелест, будто сотни насекомых одновременно зашевелили крыльями за книжными полками. Шелест не затихал, а нарастал, переходя в мерное, почти ритмичное жужжание, словно что-то пробиралось сквозь стены, сквозь книги, сквозь саму реальность. Нами замерла, подняв свечу выше. Пламя задрожало, и тени на стенах вздёрнулись, как испуганные звери. — Ты это слышишь? — её голос сорвался на шёпот, обнажив страх, который она до сих пор держала под замком. — Слышу, — коротко бросил Ло. Но в его голосе не было привычной уверенности. Только холодная сосредоточенность. Он подошёл к стене, где висел огромный портрет первого владельца поместья — старик с глазами, будто вырезанными из обсидиана. Холст был покрыт сетью трещин, а лицо — пыталось улыбнуться сквозь века. Ло замер. Тень от его фигуры легла на портрет так, что нарисованный старик медленно раскрыл рот — не резко, а с ужасающей театральной медлительностью, будто втягивая в себя воздух, которого давно не было. Из-за рамы вылетела маленькая серая птица, перья её слиплись от пыли и времени. Она хлопала крыльями так отчаянно, будто пыталась вырваться не из рамы, а из кошмара. Её крик был тонким, почти человеческим — и оборвался, едва достигнув потолка, где тьма поглотила её целиком. Нами вскрикнула, едва не выронив подсвечник. Воск капнул на пол, зашипел и застыл в форме маленького глаза. — Всего лишь птица, Нами-я, — Ло обернулся к ней, но его глаза оставались холодными и настороженными, как у зверя, почуявшего хищника. — Но в этом доме даже птицы ведут себя так, будто напуганы чем-то большим, чем мы. Он потянулся к полке, где должен был стоять тот самый фолиант — «Хроники Забытых Домов», как называла его Робин. Но нашёл лишь пустую нишу, словно книга исчезла не сегодня, а много лет назад, и только пыль сохранила память о ней. На полке лежал толстый слой пыли… но не обычной. Она переливалась белёсым оттенком, как пепел после сожжения чего-то священного. И на ней — отчётливый след: не человеческой руки, не лапы зверя… А узкой, костлявой лапы с длинными когтями, будто принадлежащей существу, которое не должно ходить по земле. — Его здесь нет, — констатировал Ло, и в его голосе прозвучало не разочарование, а предчувствие. — Кто-то забрал книгу раньше нас. И, возможно, ждёт, пока мы поймём, что опоздали. В этот момент в библиотеке стало ощутимо холоднее. Не просто прохладнее — ледяной холод пронзил одежду, впился в кожу, как иглы. Пламя свечи начало прижиматься к фитилю, синеть, метаться, будто пыталось спрятаться от невидимого дыхания. По залу пронёсся низкий, вибрирующий гул, шедший не из-под пола — а из самого фундамента дома, как будто здание проснулось и заговорило на языке, забытом ещё до появления людей. Тяжёлый дубовый стол в центре зала едва заметно вздрогнул — но этого было достаточно. На его поверхности зашевелились буквы, вырезанные в древесине: "Он знает, что вы пришли." Нами почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот, и не потому, что ей было страшно — а потому, что она поняла: за ними наблюдают. Не из одного угла. Не из двух. Из каждого. Из каждой щели между книгами, из каждой трещины в стене, из каждой тени, которая теперь дышала. — Ло... здесь что-то не так, — она схватила его за рукав плаща, пальцы впились в ткань. — Давай уйдём. Сейчас слишком темно. Мы ничего не найдём, только станем лёгкой добычей для того, кто устроил этот театр. Утром, когда взойдёт солнце, мы позовём Робин. Она знает эти архивы лучше всех. При нормальном свете всё это... — она обвела рукой темный зал, — не будет казаться таким жутким. Но даже она не верила своим словам. Ло пристально посмотрел вглубь библиотеки, туда, где тьма казалась абсолютно чёрной и непроницаемой — не просто отсутствием света, а живым барьером, за которым начиналось что-то другое. Он медленно убрал руку с рукояти меча… но не расслабился. Напротив — его взгляд стал острее, будто он увидел то, что скрыто от других. — Ты права, — нехотя согласился он. — Искать вслепую в месте, которое играет по своим правилам — плохая стратегия. Нам нужна ясность, а не адреналин. Он сделал паузу, и в тишине прозвучало: — Или, может, мы уже часть игры. Они быстро вышли из библиотеки. Ло дождался, пока Нами переступит порог, и плотно закрыл дверь, будто запечатывая гроб. Замок щёлкнул с таким звуком, будто что-то внутри ответило. Он запер её на ключ — старинный, покрытый рунами, который, как оказалось, лежал у него в кармане с самого прибытия. — Завтра в семь утра, — произнёс он, провожая её до двери комнаты. Его голос был твёрдым, но в нём чувствовалась тревога, которую он не мог скрыть. — Не открывай никому. Даже если услышишь этот смех снова. Даже если он заговорит твоим голосом. Нами кивнула, заходя внутрь. Дверь закрылась за ней с тихим скрипом. Она не видела, как Ло ещё долго стоял в коридоре, глядя на свои пальцы. На коже остался едва заметный след той самой белой пыли — сухой, без запаха, будто измельчённая луна. И тут в памяти всплыл Хокинс. Два дня назад. Тот самый вечер, когда он вернулся из архива с книгой под мышкой и взглядом, направленным не в этот мир, а сквозь него. Сидел у камина, не разговаривая ни с кем, лишь время от времени проводил пальцем по краю чашки — не нервно, а ритуально, как жрец, проверяющий, не дрогнул ли жребий. Ло подошёл ближе. — Ты выглядишь так, будто прочитал своё имя в списке мёртвых, — сказал он. Хокинс медленно поднял глаза. В них не было страха. Только усталая ясность — та, что приходит, когда звёзды в твоём гороскопе встали в неправильном порядке. — Возможно, — ответил он спокойно. — Но пока мои куклы дышат, я — нет. Он провёл ладонью по щеке — там, у виска, лежал тонкий налёт той же белой пыли. Не пытался стереть её. Просто рассмотрел, как алхимик — редкий порошок. — Эта пыль… она не из этого мира, — произнёс он почти беззвучно. — Она не оседает. Она выбирает. Пауза. Потом — тень усмешки: — Интересно, кого она сочла достойным заменить меня? Он не просил помощи. Не предупреждал. Просто констатировал — как факт, как погоду. Но Ло тогда понял: даже Хокинс не может обмануть то, что знает его настоящее имя. С тех пор тот не выходил из своей комнаты. Но был жив. Жив — и потому особенно опасен. Потому что человек, знающий, что его судьба уже написана, начинает писать её сам. А теперь эта пыль, та самая, медленно впитывалась в кожу Ло, как печать. Как вызов. Или как начало новой главы в чужом пророчестве.

***

Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком, будто дом сам втянул её внутрь и закрыл пасть. Нами прислонилась спиной к дереву, задыхаясь. В горле стоял ком — не от страха, а от дикого, не поддающегося логике ужаса. Она видела его. Не тень в углу, не плод утомленного воображения. Мальчик. Лет семи, в белой ночнушке. Лицо — бледное, полупрозрачное в лунном свете, с волосами, застывшими в неподвижном воздухе коридора. И та улыбка... Широкая, искренняя, как у ребенка, нашедшего сокровище, но с глазами, в которых плескалась абсолютная, прожженная временем пустота. А все остальные? Они слышали только смех. Тот самый, что прозвучал на лестнице. Нами до сих пор слышала в ушах крик Пероны — короткий, обрывающийся, как нить под лезвием. И сразу вслед за ним — смех. Чистый. Звонкий. Будто кто-то радовался этому падению. Марко тогда схватился за голову, его лицо перекосило так, словно этот звук ввинчивался ему в череп. А Ньюгейт... Ньюгейт стоял рядом, спокойный, как скала. Он даже не пошевелился, когда тело горничной накрыли простыней. — Случайность, — сказал он тогда, поправляя перчатки. Голос был ровным и холодным. Но Нами заметила его взгляд. Он смотрел на лестницу не с грустью, а с узнаванием. Он знает. Он знает, что это не случайность. Нами вздрогнула. В тишине комнаты раздалось движение. У её ног, прямо из тени массивного шкафа, вышел кот. Маленький, пушистый, с шерстью цвета ночного неба и глазами — двумя осколками звезд. Его не было здесь секунду назад. Он мурлыкнул — тихо, почти по-человечески — и посмотрел на неё. И в его глазах она увидела вспышку. Огонь. Библиотека в пламени. И посреди — ребенок в белом на досках. Его губы растянуты в улыбке до ушей, кожа покрыта коркой воска и пепла, а в руках — книга с красным переплётом, сделанным из высушенной человеческой ладони. Под кожей щёк шевелились языки пламени, просвечивая сквозь плоть. Из глазниц сочились восковые слёзы, одна из которых замерла в воздухе — и на ней, чёткими буквами, как вырезанными иглой, значилось: «Он уже знает, что ты приедешь». Кот исчез. Нами отшатнулась, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Первое, что пришло в голову — бежать. Собрать вещи. Спуститься по лестнице — той самой, с шаткими перилами. Уплыть. Деньги не стоят жизни. Она подошла к сундуку, резко распахнула его. Выбросила платья, ленты, запасные перчатки. Ей нужно было только то, что поможет уйти. Фонарь. Верёвка. Паспорт. Но среди вещей — не хватало папки с финансовыми документами. Той самой, в которой лежала фотография. переписать момент в этой горящей библиотеке когда там стоит мальчик лет с семи. Но она вспомнила о фотографии, которую привезла с собой. Эту фотографию она нашла ещё до того, как нога её ступила на этот проклятый остров. Она лежала в её сумке, как ядовитая змея, всё время пути. Нами обнаружила её случайно, в портовом архиве, спрятанной между счетами за ремонт лестницы 1892 года. На снимке — мальчик в матроске, тот самый, стоит у двери библиотеки. Улыбается. Но глаза на снимке казались мертвыми еще тогда. На обороте — надпись карандашом, сделанная дрожащей рукой: «Он уже знает, что ты приедешь». Она тогда схватила её, не думая. Инстинкт подсказал: если документ спрятан там, где ему не место — он скрывает правду. Это предупреждение было адресовано именно ей. Нами бросилась к сундуку, резко распахнула его. Выбросила платья, ленты. Ей нужно было проверить фотографию прямо сейчас. Она спрятала её внутрь обложки главной бухгалтерской книги, которую всегда носила с собой. Дрожащими пальцами Нами вытащила том. Открыла. Фотография была на месте. Но что-то изменилось. На лице ребенка появилась новая тень, которой не было утром. И в углу снимка — четкий отпечаток маленькой ладони, будто ребенок прикоснулся к фото изнутри реальности. Нами замерла. Страх начал превращаться в холодную решимость. Она вспомнила Кокояси. Помнила пожар и Бельмеру, шепчущую: «Ты будешь жить». Она выжила тогда. Значит, она не может бросить того, кого здесь записали в «убыток», как эту погибшую девушку на лестнице. Она медленно положила фотографию на стол и достала блокнот. Она начала писать, рука больше не дрожала: * Кто этот ребенок на самом деле? * Почему он «уже знает»? * Что скрыто под статьей «Ремонт лестницы, 1892»? * Почему Ньюгейт так спокоен? * Почему только я вижу его лицо? Она больше не собирала вещи для отъезда. Она собирала доказательства. За окном ветер завыл, а где-то в доме снова засмеялись. Но на этот раз Нами не дрогнула. Она взглянула на часы. Часы на стене показывали 3:07. Те самые цифры, что застыли на разбитых часах портрета в холле. Начало. Или конец? — мелькнуло в голове. Нами заперла дверь на крюк, задвинула тяжёлый стул под ручку — не для защиты, а чтобы слышать, если кто-то придёт. Потом подошла к столу, зажгла три свечи и выложила всё. Не документы. Улики. Сначала — фотография. Мальчик в матроске. Улыбка. Мёртвые глаза. Надпись на обороте: «Он знает, что ты приедешь». Нами провела пальцем по краю. Бумага была старой, но на ней отчетливо проступил отпечаток маленькой ладони, которого не было раньше. Потом она открыла свою папку. Список гостей и обитателей, каждый из которых был деталью этого механизма: Эдвард Ньюгейт — хозяин, сжимающий медальон с буквами «Д». Марко — управляющий и приемный сын, на чьей шее Нами видела багровый след от крошечных пальцев. Боа Хэнкок — наследница, чье запястье чернело синяком в форме хватки. Трафальгар Ло — врач, приехавший по личной просьбе, чьи руки были слишком точными для простого хирурга. Роб Луччи — представитель правительства, чей гость-голубь имел черное перо. Нико Робин — библиотекарь, предупредившая не трогать красную книгу. Донкихот Дофламинго — финансовый советник, чей ритм пальцев совпал с шагами на чердаке. Сэр Крокодайл — инвестор, знающий, чьи следы остались на лестнице. Бэзил Хокинс — астролог, предсказавший «тринадцатого гостя». Перона — горничная. Теперь — обведенная красным. Перона. Нами вспомнила её лицо, белее снега, и царапины на шее. Её предупреждение: «Не пейте его. Они кладут туда… его пепел». Нами взглянула на оставленную чашку. На дне — черный осадок. Пепел чего-то, что когда-то дышало. Рядом лежала синяя варежка. Та самая, что валялась у тела Пероны среди капель крови и следов кошачьих лап. На ней была вышита буква «Д». Ло отдал её Нами, сказав, что это приглашение. Нами начала восстанавливать цепочку: — Приезд: Серый океан, мертвый воздух и вздрагивающие половицы. — Марко: След на шее, будто его душили. — Хэнкок: Страх в глазах и шепот: «Не вызывайте его. Он ненадёжный». — Ужин: Медный амулет барса, упавший на скатерть в темноте, и бледность Ньюгейта. — Детская: Надписи углём «Он внутри», «Не зови его» и громкий грохот сверху. — Смерть: Крик Пероны, её тело на лестнице и смех, заполнивший дом. Она взяла лист и написала: Кто такой «Он»? Тот, чья пятка слишком узкая для человеческой. Почему Марко и Хэнкок отмечены Его хваткой? Что скрывает «ремонт лестницы» 1892 года? Нами открыла финансовые отчеты. «Ремонт лестницы» — 120 золотых. «Строительные материалы» — 300 золотых. «Утилизация отходов» — 700 золотых. Утилизация? В 1892 году? За что платили вдвое больше, чем за стройку? Она перевернула страницу. Между строк, почти стертое временем: «7 душ. Оплата: молчание». Сердце замерло. Семь детей. Тот мальчик в белой ночнушке, что помахал ей в библиотеке — один из них? Перона не просто упала. Её столкнули, потому что она слышала шелест в стенах слишком долго. Она знала о пепле. А смех — это не радость. Это триумф того, кто живет внутри стен. Нами посмотрела на часы. 3:22. У неё есть время до рассвета. Время в «Белом Клыке» не шло — оно стояло на месте, поджидая новых жертв. До рассвета оставалась вечность, и Нами знала: если она не структурирует хаос в своей голове, этот дом поглотит её так же, как и Перону. Она разложила бумаги на столе под дрожащим светом свечи. — Считай, Нами. Считай всё, — прошептала она. В её блокноте появился список тех, кто был в столовой: Эдвард Ньюгейт. Марко (управляющий и приемный сын). Она сама, Нами. Боа Хэнкок. Трафальгар Ло. Роб Луччи. Нико Робин. Донкихот Дофламинго. Сэр Крокодайл. Бэзил Хокинс. Чоппер (маленький ассистент Ло). — Одиннадцать, — Нами подчеркнула число. — Хокинс сказал: «Тринадцатый гость уже за столом». Но если Перона была на кухне или подавала блюда, она — двенадцатая. Кто тринадцатый? Она вспомнила пустой стул. Тот самый, перед которым Перона с пугающей нежностью расставляла приборы. Если тринадцатый гость сидел там, то кто готовил этот ужин? На кухне должен был быть повар, или Перона делала всё сама? Но царапины на её шее и её безумный шепот говорили о том, что она не была на кухне одна. Нами снова взяла синюю варежку. Вышитая буква «Д» холодила пальцы. — Этот мальчик... — Нами закрыла глаза, вспоминая его улыбку в библиотеке. — Он помахал мне. Он был живым. Но Ло сказал, что живые не оставляют таких следов. Она открыла финансовую папку на странице 1892 года. «Утилизация отходов — 700 золотых». «7 душ. Оплата: молчание». — Семь детей, — её голос дрогнул. — Мальчик с фотографии — один из них. Буква «Д» — это всё, что от них осталось? Или это имя того, кто ими «ужинал»? Нами вспомнила, как Перона умоляла не пить чай, потому что в нем «его пепел». Чей? Того самого мальчика? Или того зверя, чей кошачий след отпечатался в крови горничной? Она вспомнила Марко. Его багровый след на шее — маленькие пальцы. Хэнкок — синяк на запястье. Этот ребенок не просто бродит по дому, он хватает их. Он пытается что-то сказать или хочет утянуть их за собой в стены? Где сейчас Чоппер? Он ушел с Ло или остался присматривать за Ньюгейтом? В этом доме опасно оставаться одному, даже если ты всего лишь ассистент врача. Нами чувствовала, как холод комнаты начинает пробираться под кожу, несмотря на зажжённые свечи. Ей нужно было услышать чей-то голос из внешнего мира, голос, который не был пропитан ядом этого острова. Она достала телефон и набрала Усоппа. Трубку сняли не сразу. На том конце послышалось сонное ворчание и какой-то грохот. — Нами? Ты хоть понимаешь, который час? Я тут, между прочим, изобретаю супер-отпугиватель для морских королей, а ты... — голос Усоппа звучал нервно. — Что за шум? Ты в порядке? — Усопп, замолчи и слушай, — перебила она его, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне нужно, чтобы ты продиктовал полный список всех, кто заявлен в этом поместье. Официально. Из тех документов, что мы получили перед отплытием. Имена, должности, количество. Пожалуйста. — Ладно, ладно, не кипятись... Сейчас, где-то тут была эта папка... Ох, Нами, если бы ты видела мой новый чертёж... — он зашуршал бумагами. — Нашёл. Слушай и не говори, что Великий Капитан Усопп тебе не помогает. Он начал диктовать, прерываясь на зевоту и тихие причитания о том, в какую дыру она ввязалась: — Значит так, в поместье «Белый Клык» должны находиться: Эдвард Ньюгейт — глава рода, заказчик. Марко — управляющий делами и его приёмный сын. Перона — единственная официальная горничная. Трафальгар Ло — приглашённый врач. Тони Тони Чоппер — ассистент врача (кстати, передай ему, чтобы не забывал про мои витамины). Нико Робин — архивариус-библиотекарь. Боа Хэнкок — гостья, статус: «особо важная персона». Роб Луччи — наблюдатель от правительства. Донкихот Дофламинго — консультант по финансам. Сэр Крокодайл — инвестор. Бэзил Хокинс —... тут написано «консультант по рискам», но мы-то знаем, что он просто гадает на картах. И ты, Нами, как приглашённый специалист по архивам. Усопп замолчал на секунду. — Итого — двенадцать человек. Всё? Я могу идти доделывать свою супер-рогатку? Нами замерла, глядя на свой блокнот. Пальцы, сжимавшие ручку, побелели. — Усопп... Двенадцать? Ты уверен? Никаких поваров, дополнительных слуг? — Написано: «Обслуживание обеспечивается силами штатного персонала (1 чел — Перона)». Повар не указан, видимо, Марко или Перона справляются сами. А что? — Ничего, — выдохнула Нами. — Спасибо, Усопп. Ты лучший. — Эй, подожди! Нами! Что там происходит? Нами!.. Она нажала «отбой». В комнате снова воцарилась тишина, прерываемая только топ-топ-топ над головой. Нами посмотрела на свои записи. Официально их двенадцать. Хокинс сказал: «Тринадцатый гость уже за столом». Но если Перона теперь в леднике... А в столовой был накрыт прибор для кого-то, кто не входил в список Усоппа. Кто-то, кто не значился в документах, но съел свою порцию. Её взгляд упал на строчку: «7 душ. Оплата: молчание». Если семь душ были «утилизированы» в 1892 году, то буква «Д» на варежке — это не просто инициал. Это метка выжившего? Или того, кто вернулся? И где сейчас Чоппер? В списке Усоппа он был. Если Ло здесь, в коридоре, то малыш Чоппер остался один в лазарете с Ньюгейтом? Или... или он видел того, кто готовил на кухне? Нами бросила телефон на кровать, и звук упавшего аппарата показался ей грохотом обвала. Двенадцать. Официально их двенадцать. Но Хокинс видел тринадцатого, а она сама — четырнадцатого: того самого мальчика в белой ночнушке. Она прижала ладони к лицу. Кожа была ледяной. Ей не просто было страшно — её тошнило от этого липкого, сладковатого запаха старой пыли и пепла, который, казалось, исходил от самих стен. Она вспомнила Кокояси. Вспомнила, как пряталась под столом, пока снаружи ревело пламя. Тогда она была бессильным ребенком. Сейчас она была взрослой женщиной с пачкой документов в руках, но чувствовала себя точно так же: загнанной в угол маленькой девочкой. — Я не выйду, — прошептала она, пятясь к кровати. — Я не выйду до рассвета. Она залезла на постель прямо в обуви, подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. Свеча на столе догорала, её фитиль порой шипел, выбрасывая крошечные искры, и каждый раз Нами вздрагивала. Ей было страшно за себя. Но еще страшнее становилось, когда она смотрела на финансовый отчет. «7 душ. Оплата: молчание». Эти дети... они были здесь. Такими же живыми, как она сама. Они смеялись в этих коридорах, пока их не превратили в строчку «утилизация отходов». Сколько им было лет? Столько же, сколько тому мальчику, что помахал ей? Семь? Восемь? Она представила, как они стояли в темноте этого дома, прижимаясь друг к другу, пока Ньюгейт или кто-то другой решал их судьбу за 700 золотых. — Ди... — сорвалось с её губ имя, которое она прочитала на варежке. Внезапно топ-топ-топ над головой прекратилось. Тишина стала абсолютной. А затем раздался звук, от которого у Нами зашевелились волосы на затылке. Скрежет. Прямо за изголовьем её кровати. Кто-то медленно, с расстановкой, проводил чем-то острым по дереву с той стороны стены. Скри-и-ип. Скри-и-ип. Нами зажала рот рукой, чтобы не закричать. В голове пульсировала фраза Ло: «Стены не только слушают. Они запоминают». — Пожалуйста, пусть наступит утро, — взмолилась она, зажмурив глаза. — Просто солнце. Просто свет. Но до семи утра оставалось еще три часа. Три часа в компании двенадцати живых, у каждого из которых был свой скелет в шкафу, и неизвестного количества тех, кто требовал вернуть им имена. Вдруг свеча на столе моргнула и погасла, хотя сквозняка не было. В наступившей густой тьме Нами почувствовала, как матрас на краю кровати слегка прогнулся. Будто кто-то маленький и очень легкий осторожно присел рядом с ней. В воздухе отчетливо запахло лавандой и горелой бумагой. — Нами... — раздался тонкий, едва слышный шепот. Он шел не от двери и не из коридора. Он шел прямо от подушки рядом с ней. — Помоги нам посчитать.