По следам снежного ирбиса

***

Нами чувствовала, как время буквально утекает сквозь пальцы — не просто уходит, а выскальзывает, как холодный, мокрый песок, оставляя на коже липкую дрожь. Взгляд Михоука давил, как гнетущая тень, требуя ответов, которых у неё ещё не было. Санджи уже занёс ногу, готовый ринуться в погреб, но она — она держала свой план в кулаке, как последнюю карту. В голове набатом стучало: 7:00. Трафальгар Ло назначил встречу в библиотеке именно на это время. Но она не собиралась приходить туда просто так. Ей нужно было оказаться там раньше, чтобы изучить поле боя — не тела, не следы, а логику ужаса. Потому что здесь всё происходило не хаотично. Здесь всё было спланировано. — Послушайте, — Нами решительно посмотрела на обоих мужчин, голос звучал ровно, но внутри всё трещало, как лёд под весом невысказанного. — Вино, признания, звонки — это всё подождёт десять минут. Михоук-сан, согрейтесь у камина. Санджи-кун, принеси ему то, что он просит. А мне нужно проверить один реестр в библиотеке, пока свет стал достаточно ярким. — Нами-сан, я не оставлю вас одну! — воскликнул Санджи, но она мягко, но твёрдо остановила его ладонью, чувствуя, как под кожей бьётся пульс — не от страха, а от напряжения, которое вот-вот прорвётся в крик. — Со мной всё будет в порядке. Здесь Соколиный Глаз. Вряд ли кто-то рискнёт напасть в открытую. Она сделала паузу, будто взвешивая каждое слово, и добавила почти шёпотом: — А если и нападёт… то не за мной. Не дожидаясь возражений, она развернулась и бросилась вверх по лестнице, будто за ней уже гналось то, что она ещё не видела, но уже чувствовала — в затылке, в лопатках, в горле. Нами ворвалась в библиотеку, и тяжелые дубовые двери за её спиной закрылись с таким звуком, будто засов щелкнул внутри её собственного черепа. Адреналин осел, оставив после себя ледяную пустоту. Огромный зал встретил её запахом книжной пыли, старого клея и чего-то еще — едва уловимого аромата формалина, который обычно преследовал Трафальгара Ло. Высокие стеллажи уходили в темноту потолка, напоминая ребра гигантского доисторического зверя, в чреве которого она оказалась. Теперь её единственным оружием был не подсвечник, а расчет аудитора, привыкшего искать изъяны в безупречных на первый взгляд документах.. Она — не боец. Она аудитор. И её единственное оружие — это умение видеть закономерности там, где другие видят хаос. Но сейчас её зрение затуманивал страх, а время до семи утра сжималось, как петля на шее. — Быстрее... — прошептала она, озираясь, и каждый шаг эхом отзывался в груди, как удар сердца перед обмороком. В этом огромном зале не было удобных пометок или каталогов. Тысячи корешков сливались в одну серую массу под слоем пыли, будто сама библиотека прятала правду. Нами на мгновение зажмурилась, заставляя себя вспомнить вчерашний вечер. Она видела, где стояла Нико Робин, когда та перебирала книги. Вон та высокая лестница на колёсиках у южной стены... Робин тогда задержалась там на добрых полчаса, её пальцы скользили по полкам именно в том секторе. Нами бросилась туда, едва не сбив подсвечник. Она искала реестр прихода, какие-то официальные бумаги, но в спешке и темноте всё валилось из рук. Глаза бешено бегали по названиям, но буквы расплывались, как слёзы на мокрой бумаге. И тут — вместо тяжёлого гроссбуха — её рука наткнулась на нечто иное. Старый альбом, обтянутый потёртой кожей, спрятанный за рядами скучных юридических томов, будто его спрятали от глаз.Нами вытянула альбом, и пальцы тут же ощутили странную текстуру обложки — кожа была слишком гладкой, подозрительно напоминающей человеческую, и всё еще хранила едва заметное тепло, несмотря на холод библиотеки. Облако пыли, взметнувшееся вверх, заставило её зайтись в сухом кашле. Пыль осела на языке металлическим привкусом крови. Это не был пепел бумаги; это был прах времени, который забивал легкие, мешая дышать, словно дом пытался задушить её своими секретами прямо здесь, среди стеллажей. Она присела прямо на ступеньку лестницы и открыла первую страницу. Это был семейный альбом. И судя по качеству снимков и одежде, самым старым фотографиям было не больше тридцати-сорока лет. На первой фотографии — Эдвард Ньюгейт. Крепкий, без медицинских трубок, знаменитые усы гордо торчали вверх. Вокруг него — те, кого Нами узнавала с трудом. Совсем юный Михоук, ещё без своей надменности, с тренировочным мечом. Молодой Дофламинго с вызывающей ухмылкой. Другие — лица, имена, связи, которые теперь казались цепями, а не родством. Но в центре — женщина. Потрясающе красивая. С мягким взглядом. Вероятно, дочь или очень близкая родственница главы дома. На следующих снимках — она с мужем. Счастье сочилось из этих кадров: пикники в саду «Белого Клыка», прогулки под солнцем, объятия, которые ещё не стали клеткой. Нами перелистнула страницу. Вот та же женщина, уже глубоко беременная, сидит в кресле у камина. На следующем фото — она держит на руках младенца. Крошечный свёрток в дорогое кружево. Взгляд Нами, привыкший вычленять фальшивые подписи в многомиллионных контрактах, мгновенно выхватил «аномалию» в семейном бюджете. В альбоме не было динамики роста. Была лишь статика — одна и та же сумма расходов, одно и то же лицо ребенка, застывшее во времени. Это не было семейной хроникой; это был отчет о консервации актива. > Почему я зациклилась на семерых детях? > Я увидела одного мальчика в окне — и почему-то решила, что их было много. Но в этом альбоме... во всей этой семейной хронике за последние десятилетия... только один ребёнок. > Она начала листать быстрее. Фотографии становились всё тревожнее. Счастливая женщина на снимках начала таять. На фото с подросшим сыном — тем самым мальчиком с пустым взглядом — она больше не улыбалась. Её лицо было бледным, руки дрожали, а глаза были полны невыразимого ужаса. На одном из кадров рядом с ней стоял муж, но его рука на её плече казалась не жестом поддержки, а железной хваткой тюремщика. И тут в голове Нами вспыхнула новая, более страшная мысль: > А если ребёнок не был причиной всего этого? > А если он — всего лишь свидетель? > Свидетель того, что случилось с матерью… с прислугой… с теми, кто знал слишком много? > Она дошла до конца альбома и нашла там не фото, а вклеенный список «расходов на содержание специального персонала». Семь имён. Семь взрослых людей — врачи, охранники, сиделки. — Семь... — прошептала Нами, и голос дрогнул, будто лезвие, проводящее по стеклу. — Это не были дети. Это были те, кого приставили к нему. Семь взрослых «надзирателей» для одного единственного ребёнка. Для этого Восьмого. Они не были его друзьями. Они были его клеткой. Или его обедом. Она подняла глаза и увидела на последней странице свежую приписку, сделанную тем самым каллиграфическим почерком, который она видела на рецептах Ло: > «Объект №8. Контроль состояния. Ответственное лицо: Т. Ло. Семейный контракт семьи Трафальгар продлён». > Нами отшатнулась, выронив альбом. Тяжёлый звук падения разорвал тишину библиотеки, как первый выстрел в пустом доме. Она вспомнила вчерашнюю встречу с Ло. Его отстранённость. Его скальпели. Его странную уверенность в этом доме — не гостя, а хозяина части тайны. — Он не просто приглашённый врач, — осознала она, прижимаясь спиной к лестнице, будто пытаясь влиться в дерево, исчезнуть. — Он — нынешний хранитель этого существа. Семья Ло годами присматривает за этим «ребёнком», который, судя по датам в альбоме, уже давно не должен быть ребёнком. В глубине библиотеки, из-за стеллажа с медицинскими атласами, раздался тихий, размеренный шаг. — Нами-я, — раздался спокойный голос Ло. Он стоял в полумраке, и свет её свечи лишь подчеркивал острые линии его лица под маской. — Архивариусам вредно смотреть чужие семейные фото. Они искажают восприятие реальности. Нами замерла, сжимая в руке бронзовый подсвечник — не как оружие, а как якорь, чтобы не утонуть в том, что она только что поняла. Нами не шелохнулась, хотя сердце колотилось о рёбра с такой силой, что, казалось, его стук заполняет всё пространство между стеллажами. Она — аудитор, она привыкла работать с сухими цифрами, но сейчас цифры превратились в надгробия. — Искажают реальность? — голос Нами сорвался на шепот, но в нём не было мольбы, только ледяная ярость обнаруженной правды. — Реальность в том, Ло, что в твоих отчётах не сходится баланс. Здесь указано семь взрослых. Семь «единиц персонала» на одного мальчика, который не растёт уже тридцать лет. Где они, Ло? Где те, кто был до тебя? Где Перона? Ло вышел из тени. В слабом мерцании свечи его глаза казались двумя бездонными провалами. Он не выглядел как убийца, скорее — как человек, приговорённый к вечной каторге, который смирился со своим бременем. — Перона была слишком любопытна и слишком слаба, — Ло остановился в трёх шагах от неё, его руки в кожаных перчатках оставались на виду, пустыми. — Она пыталась быть «няней», когда нужно было быть «клеткой». А ты... ты пришла сюда считать деньги Ньюгейта, Нами-я, но наткнулась на главный долг этой семьи. Он кивнул на упавший альбом. — Моя семья лечит этот дом поколениями. Но это не медицина. Это сдерживание. Тот ребёнок, которого ты видела... он не «растёт» не потому, что это магия. А потому, что то, что осталось внутри этого тела, требует постоянной «подпитки» вниманием, заботой и... присутствием семи душ. Когда одна душа гаснет, цикл требует новую. Нами почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она вспомнила вчерашний пустой стул Михоука. Если Михоука выманили, значит, место «седьмого» освободилось. И его заняла Перона. А теперь, когда Пероны нет... — Ты хочешь сказать, что я — замена? — она крепче сжала подсвечник, её пальцы побелели. — Что ты заманил меня сюда, чтобы я стала восьмой деталью в этом механизме? Ло медленно покачал головой, и на его губах, скрытых маской, промелькнула тень горькой усмешки. — Я назначил встречу на семь утра не для того, чтобы принести тебя в жертву. Я хотел предложить тебе сделку, пока «Белый Клык» не выбрал тебя сам. Но ты пришла раньше. Ты увидела контракт. Внезапно за дверями библиотеки, в пустом коридоре, раздался звонкий, пронзительный смех ребенка. Тот самый звук, от которого у Нами ночью стыла кровь. Шаги Ло на мгновение сбились. — Он знает, что ты здесь, — быстро проговорил Ло, и его голос впервые за всё время потерял свою стальную уверенность. — И он знает, что ты теперь знаешь его историю. В этом доме нельзя быть просто зрителем, Нами-я. Либо ты часть реестра, либо ты — пепел в архиве. Нами посмотрела на дверь, потом на Ло. Михоук и Санджи были внизу, но они не знали правил этой игры. Они верили в сталь и пули, а здесь нужно было умение закрывать счета. Нами задрожала, но не от холода, пронизывающего библиотеку, а от ярости, которая внезапно вытеснила страх Сделка? Контроль? — выкрикнула она, и её голос сорвался на высокую ноту, заполнив пространство между книжными полками. — Ты слышишь себя, Ло?! «Объект номер восемь»! «Ликвидация актива»! Вы все здесь сумасшедшие бухгалтеры собственной совести! Она рванула альбом с пола и ткнула пальцем в фотографию матери, чьё лицо с каждым снимком становилось всё более прозрачным от ужаса. — Ты посмотри на неё! Посмотри на эту женщину! Где здесь хозяин дома? Где великий и могучий Ньюгейт? Его нет на этих кадрах! Он стоит за объективом или в тени, довольно потирая руки, пока его собственная дочь медленно сходит с ума под надзором этого… — она ткнула в снимок мужа, — этого пса в дорогом костюме! Где доказательства, Ло?! Где хоть одно доказательство, что этот ребёнок виноват в смерти Пероны или тех семерых из прошлого века? Кто хочет крови — тот её берет! Кто хочет свести с ума — тот создает клетку! Вы сами превратили его жизнь в столетний кошмар, заперли в стенах, окружили «надзирателями» и «врачами», которые смотрят на него как на опасную опухоль. Она швырнула альбом на стол, и он проскользил по пыльной поверхности, раскрывшись на странице со списком персонала. — Семь взрослых людей… Семь надсмотрщиков на одного маленького мальчика! Вы создали легенду о монстре, чтобы оправдать собственную жестокость! Чтобы оправдать то, как Ньюгейт распоряжается жизнями, как Михоука выманивают ложными звонками, как поваров используют как прислугу в склепе! А если он просто свидетель? Если он — единственный, кто видел, как вы все гниёте за этими золотыми обоями? Она задыхалась, её грудь бурно вздымалась. — Перона была напугана до смерти не им! Она была напугана тем, что происходит в этом доме по приказу тех, кто ещё жив! Ты говоришь, он «не растёт»? Да в такой атмосфере ненависти и контроля любая жизнь застынет в ужасе! Вы сделали из него «константу», чтобы ваши семейные контракты продолжали приносить деньги и власть! Нами обернулась на звук детского смеха, который всё ещё доносился из коридора. Но теперь в её взгляде не было ужаса — только болезненное сострадание. — Он не монстр, Ло. Он — ваш заложник. И если ты сейчас не скажешь мне, где на самом деле прячутся те, кто пускает кровь в этом доме, то я вычеркну тебя из этого реестра первой! Ло молчал. Его маска скрывала выражение лица, но Нами видела, как напряглись его плечи. В тишине библиотеки стало слышно, как внизу, в холле, Санджи что-то громко доказывает Михоуку Нами рванула альбом со стола и с силой ткнула пальцем в одну из последних фотографий женщины. Её голос сорвался на крик, дрожащий от ярости и душащих слёз. — Ты посмотри на них, Ло! Посмотри внимательно! — она почти швырнула альбом ему в грудь. — Ты называешь это семьёй? Ты называешь это «счастьем»? Посмотри на руку этого мужчины на её плече. Так не обнимают любимого человека! Она перевела дыхание, захлёбываясь словами, её пальцы дрожали, впиваясь в края кожаного переплета. —Ты не понимаешь, во что веришь, Нами-я... — Я верю своим глазам! — отрезала она. — Я аудитор, Ло. Я вижу, когда в отчёте пытаются скрыть убийство за «естественной убылью». И прямо сейчас я вижу, что самый страшный человек в этом альбоме — не тот, кто смеётся в коридоре, а те, кто стоят на этих фото с фальшивыми улыбками и мёртвой хваткой на чужих плечах! Ло медленно опустил голову, и тень от его шляпы полностью скрыла его взгляд. Его пальцы, сжимавшие край плаща, заметно напряглись. Нами стояла перед Ло, и её голос, поначалу дрожавший, обретал стальную твердость аудитора, сводящего последний, самый страшный баланс в своей жизни. Она не просто кричала — она зачитывала пункты обвинения, которые всю ночь выжигали ей мозг. — Ты думал, я забуду то, что видела? — она шагнула к нему, вскинув подбородок. — Ты думал, я не сопоставлю твои «медицинские заключения» с тем, что кричит этот дом? Она начала загибать пальцы, чеканя каждое слово: — Марко. Я видела след на его шее. Это не болезнь, Ло! Его душили, и душили долго, методично, оставляя метки, которые ты называешь «симптомами». Хэнкок. Её глаза, полные дикого ужаса, когда она шептала мне: «Не вызывайте его. Он ненадёжный». Она говорила не о призраке, она говорила о ком-то живом, кто ходит среди нас! Нами схватила альбом и с силой ткнула в фотографию матери и её мужа: — Ты посмотри, как он её держит! Так не обнимают любимых, Ло! Так сжимают горло добыче, чтобы она не смела вздохнуть без приказа! Его хватка на её плече — это та же хватка, что я видела на Марко. Это почерк этого дома! Она перевела дыхание, её голос сорвался на свистящий шепот: — Перона. Я помню её лицо, белее этого снега за окном. Она пыталась меня предупредить! «Не пейте его. Они кладут туда его пепел», — так она сказала. И я видела этот черный осадок на дне чашек. Пепел чего-то, что когда-то дышало... вы кормите гостей останками тех, кто был здесь до нас? И эта варежка с буквой «Д»... — Нами выхватила синюю шерстяную варежку из кармана и швырнула её к ногам Ло. — Ты отдал её мне как «приглашение». Приглашение на мою собственную казнь? Она ударила ладонью по раскрытому реестру, раскрыв его на записях 1892 года. — «Ремонт лестницы». Так это записано в твоих книгах? Семь смертей за месяц — и ты называешь это ремонтом? Я знаю, что произошло тогда. Вы замуровали правду в эти стены! Я слышала грохот сверху, я видела надписи углем: «ОН ВНУТРИ». Тот, чья пятка слишком узкая для человеческой... Тот, кто смеялся, когда тело Пероны упало на ступени! Нами вплотную подошла к Ло, её глаза горели лихорадочным огнем истины. — Медный амулет барса, упавший на скатерть в темноте... Бледность Ньюгейта... Это всё — декорации для одного большого преступления! Ты — хранитель этого реестра, Ло. Ты — тот, кто ставит подписи под убийствами, называя их «наследственным долгом». Скажи мне сейчас: кто такой этот «Он»? Почему Марко и Хэнкок отмечены Его хваткой? И почему в этом альбоме только один ребенок, которого вы превратили в оправдание для своей столетней жажды крови?! Ло молчал, его фигура в полумраке казалась изваянием. Только пальцы в черных перчатках едва заметно сжались в кулаки. — Ты закончила свой аудит, Нами-я? — его голос прозвучал как шелест сухой бумаги. Нами стояла перед ним, израсходовав весь свой гнев, всю свою ярость. Плечи её поникли, а пальцы, всё ещё сжимавшие края старого реестра, начали подрагивать — на этот раз от навалившейся усталости. Огонь в глазах сменился горькой, влажной пеленой. Она посмотрела на Ло уже не как на врага, а как на единственного человека, который, запутавшись в этих сетях так же, как и она, держал в руках ключи от клетки. — Я закончила, — выдохнула она, и этот выдох был похож на тихий стон. — Я всё посчитала. Убытки, подлоги, смерти... Но знаешь, чего нет в твоих книгах, Ло? Там нет его. Там есть «Объект», есть «Актив», но нет маленького мальчика, который просто хочет, чтобы его перестали бояться. Она медленно опустилась на ступеньку лестницы, закрыв лицо ладонями. Голос её теперь звучал глухо, почти по-детски беспомощно. — Пожалуйста... Ло. Помоги мне. Не спасти меня, не вывести отсюда Санджи или Михоука — мы взрослые, мы выберемся. Помоги мне спасти хотя бы одно радостное воспоминание этого ребенка. Ты ведь врач. Ты видишь его чаще других. Она подняла на него глаза, и Ло замер. — Он ведь мог убить меня сегодня ночью, — прошептала Нами. — Он был в моей комнате, он двигал вещи, он дышал мне в затылок. Но он этого не сделал. Тот, кто хочет крови, просто берет её. А он... он просит о помощи. Весь этот смех, эти надписи углём, эта варежка — это не угрозы. Это крик того, кого замуровали в собственной жизни. Ло медленно поднял голову. Под маской его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Он смотрел на Нами с нескрываемым замешательством, которое редко позволял себе проявлять. Просит помощи? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Нами-я, ты не понимаешь. Он пропал двадцать пять лет назад. Исчез прямо из этой библиотеки, когда ему было семь. Его искали месяцами, но нашли только пустую комнату и ледяной ветер. И вот, спустя четверть века, он вернулся. Таким же семилетним мальчиком. Ты думаешь, это ребенок? — Ло шагнул ближе, и Нами увидела, как его пальцы в перчатках дрогнули. — Это то, что пришло вместо него, облекшись в его форму. Как паразит, который выедает хозяина изнутри, оставляя лишь знакомую оболочку. Тот «червь», которого ты чувствовала под кожей... это его способ «считать» тебя, Нами-я. Он проверяет, подходишь ли ты для его нового реестра. Нами горько улыбнулась, вытирая слезу. Ло медленно подошел к столу и, отодвинув альбом, открыл другую часть хроники, скрытую под тяжелым кожаным клапаном. Там была запись, датированная 1901 годом (по летоисчислению дома), но фактически это было всего четверть века назад. — Исчез прямо из этой библиотеки, когда ему было семь, — Ло вел пальцем по строчкам. — Его искали месяцами. В ту ночь в доме был большой прием. Те же семьи, что и сейчас: родители Михоука, отец Дофламинго, сам Ньюгейт в расцвете сил. Мальчик просто растворился в воздухе, оставив после себя только распахнутое окно и ледяной ветер. Ло поднял глаза на Нами, и в них отразился холодный блеск. — А теперь посмотри на легенду о «Снежном Ирбисе», которую мой род вписал в эти хроники еще столетие назад. Ирбис возвращается не из леса, Нами-я. Он прорастает из невыплаченных долгов крови, — голос Ло стал настолько тихим, что Нами пришлось податься вперед. — Мой род столетиями записывал его повадки. Он не убивает сразу. Он сначала лишает голоса, потом — сна, а затем выпивает саму суть человека, оставляя лишь пустую оболочку. То, что ты видела в окне — это не ребенок. Это эхо преступления двадцатипятилетней давности, которое обрело плоть и когти. И сейчас это «эхо» стоит у нас за спинами, ожидая, когда я поставлю последнюю подпись в этом реестре смертейВ том же возрасте. С тем же лицом. Ты думаешь, он просит помощи? Нами-я, всё, что я вижу — это аномалия, которая пришла за головами тех, кто был здесь в ту ночь. Или за их наследниками. Она встала и подошла к нему почти вплотную. — Ты видишь в нем «аномалию» и «возвращение легенды», потому что так тебя учили. А я вижу ребенка, который двадцать пять лет назад оказался в комнате с людьми, которые его предали. И сейчас он не охотится, Ло. Он просто хочет, чтобы кто-то, наконец, увидел правду в этом фальшивом альбоме и спас его из этого застывшего времени. Ло молчал, глядя на неё. Его мир сухих цифр и протоколов сдерживания рушился. В коридоре снова раздался смех, но теперь он перешел в тихий, едва слышный всхлип, донесшийся прямо из-за стены, где за стеллажами скрывался потайной ход. — Двадцать пять лет... — прошептал Ло, и его рука непроизвольно потянулась к рукояти скальпеля, но тут же опустилась. — Значит, ты считаешь, что он — заложник, а не хищник? Да, — твердо ответила Нами, не отводя взгляда от Ло. — Заложник. Тот, кто застрял в возрасте семи лет, пока те, кто его предал, растили наследников, пили дорогое вино и забывали о нем. Ты врач, Ло. Ты должен знать: ни одна рана не заживет, пока в ней сидит осколок. А этот ребенок — осколок в сердце этого дома. И он не уйдет, пока мы не вытащим его на свет. Ло хотел что-то ответить, его губы уже разомкнулись под маской, но в этот момент тишину библиотеки взорвал грохот. ​Это не был человеческий голос или удар двери. Из глубины коридора донесся скрежет металла о металл — тяжелый, вибрирующий звук старого грузового лифта, который пришел в движение сам по себе. Гул отозвался в полу под ногами Нами, заставив корешки книг на полках мелко задрожать. Дом словно подал сигнал: время дискуссий истекло, пора сводить счета. ​Ло медленно подошел к ней. Он не стал забирать альбом — оставил его лежать на ступеньках, как раскрытую улику. Вместо этого он вытянул из кармана стерильную хирургическую перчатку и начал медленно натягивать её на руку. Звук латекса, плотно облегающего кожу, в тишине библиотеки прозвучал как щелчок затвора. ​— Ты права, — сказал он, и его глаза за маской сверкнули холодным, почти безумным блеском исследователя. — Цифры — это лишь оболочка. Если ты действительно хочешь увидеть, за что Ньюгейт платит моему роду столетиями, тебе придется оставить эти книги. ​Он кивнул на тяжелую дверь, за которой лязгнула решетка лифта. ​— Перона внизу. В морозильной камере лазарета. Я собирался начать осмотр… или, скорее, вскрытие, до того как сюда набьется толпа любопытных «гостей». Ты — архивариус. Ты фиксируешь факты. Иди со мной и зафиксируй то, что я найду внутри неё. Потому что я боюсь, Нами-я, что то, что убило её, всё еще находится внутри тела. ​Нами похолодела. Идея идти в подвал, в морг, к телу девушки, с которой она еще вчера разговаривала, казалась безумием. Она посмотрела на варежку с буквой «Д», сиротой лежащую на полу, и поняла: если она не пойдет сейчас, она никогда не узнает, был ли тот мальчик в окне криком о помощи или последним предупреждением. ​Шепот за стенами библиотеки снова усилился, превращаясь в приглушенный детский плач, который теперь доносился прямо из шахты лифта. ​— Хорошо, — выдохнула она, сжимая подсвечник так, что костяшки побелели. — Я пойду. Но если ты попытаешься запереть меня там... ​— В этом доме нет нужды в замках, — отрезал Ло, открывая дверь в темноту коридора. — Здесь никто не уходит раньше, чем закроет свой счет.