А просто полежать?..

Виден только блеск его глаз - недвижимые жемчужинки, зависшие в пурпурной темноте. Тихие щелчки суставов звучат как трогательный аналог трещанья гремучей змеи, но мало трогательного в том, что в этой кромешной тьме щелчки плавают эхом - толком не разобрать, где его конечности, в каком месте возникает треск. Не разобрать, насколько покои гигантские. И каких размеров он сам... Малюсенький, если верить слухам. - Мальчик, - Тарталья чувствует, как тело обволакивается сладкой щелочью этого юношеского голоса. Слышен шелест шелка, он начинает движение. И сразу же его заканчивает. - Решился испытать свою судьбу... Он не спрашивает и не указывает, что знает, зачем явился Тарталья. Он приглашает постфактум, когда Тарталья уже ворвался непрошенным гостем. Но в этой подозрительной мигающей лиловыми слепыми пятнами темноте не возникает ощущения, что это приглашение озвучено, чтобы порадовать гостя, но чтобы напугать - вполне. Но все это таинство не пугает и не смущает Тарталью. Он хорошо ориентируется в темноте, он мальчик с хаотической звездочкой, подаренной бездной, ему не бывает страшно, только иногда одиноко, но не более того. - Я знаю свою судьбу. - Вот как? - с какой-то ехидной родительской - наполовину насмешливо деловитой, наполовину недоверчивой интонацией спрашивает Сказитель. - Вот как. - И ты пришел, чтобы...? - Чтобы увидеть, кто ты такой. Тихий смешок. Жемчужинки исчезают. - Чтобы понять, как выглядит коротышка, взявший шестой ранг, - невозмутимо добавляет Тарталья. Челюсть его стискивается. - Покажи себя. - Слишком много, слишком долго впитывал, лопнуло терпение, воспалилась обида и вся мышиная доблесть застряла в детской морщине под названием "почему не я"? - Тарталья с равнодушием слушает. Кажется, каждое слово сочилось насмешливым удовольствием, тягучим. - Я не стану идти на поводу хилого мясника с засохшей коркой сопли под носом, - спокойно отвечает Сказитель. Тарталья под чужой тихий снисходительный смешок судорожно, немного нервно протирает под носом обратной стороной ладони, снова и снова. Сказитель, посерьезнев, с холодком продолжает. Где-то сбоку. Тарталья пытается поймать его в темноте своим тяжелым напряженным взглядом. - Бесится тупое эго? Еще вчера мальчишкой чистил рыбу и ужинал одними ее потрохами, а теперь вышел в ослепительные паны. Ты заблудился. Иди играй в конюшне. - Ты много говоришь. Потому что ты - болтун и трус? Струсил? Боишься, я твоими потрохами поужинаю? Сказитель морщится и фыркает. Тарталья затылком ощущает маленькую холодную ладонь и резко оборачивается, но мелкий разряд тока проходит через его тело, и он ощущает, будто в мозгу закоротило от этого какой-то рычажок, потому что земля уходит из-под его ног и он грузно опускается на колени, ощущая себя тяжелым настолько, будто на плечах у него оказался какой-то неподъемный вес, пытающийся придавить его целиком к земле. Глаза Тартальи широко распахиваются, радужки белеют от полученного впечатления, он смотрит диким взглядом по сторонам, но комната лишь мерцает своим мрачным черным пурпуром. По загривку, по ладони, всюду ощущаются холодные маленькие руки. Тарталья с усилием вертит головой, тело его покрывается трещанием собственных молний - он желает обратиться в чудовище, но... одного желания, как это было прежде, почему-то недостаточно. Тарталья рычит, оставаясь неподвижным, пытаясь пошевелиться, но тело стало неподъемным. Шея поддается неопознанной тяжести - Тарталья роняет голову. От беспомощности начинает свербеть в носу, Тарталья не перестает дергаться и пытаться сделать хоть что-то, покои освещаются вспышками его попыток обратиться в зверя. - Покажи себя, - упрямо рычит Тарталья. - Трус. - Тебе от этого не полегчает. Но скоро ты заплачешь и завоешь от напряжения - вот это я бы хотел увидеть при подходящем освещении. Хотя я и так тебя вижу. А ты меня - нет. - Трус, - усмехается Тарталья, по-акульи улыбаясь. Сказителю нравится улыбка, но не тактика, он равнодушен, равнодушие слышно в каждом его слове. - Ты повторяешься. По-твоему ложная дихотомия твоей детской храбрости и чего-либо другого - это ресурс для манипуляции? - По-твоему твое заумное мяуканье - ресурс? Глухое сумрачное - хм. Тишина. Тихий треск молнии, покои просто освещаются тусклым фиолетовым огнем свечей. На кушетке с резными ножками и подлокотниками вальяжно раскинувшийся в шелковом кимоно.. юноша. С большими красивыми глазами, на нижнем веке у него лежит темная красная стрелка, острая и вместе с тем только усиливающая впечатление, что эти глаза тоскуют, а их обладатель на что-то вечно глухо обозлен. Во всем облике - томность, скука, бесконечное ожидание.. чего-то. - Ты просто валяешься здесь днями и ночами? - быстро проговаривает Тарталья, по-прежнему ощущая тяжесть. Сказитель вскидывает брови и прикрывает глаза. Свечи потрескивают, но покои не ощущаются уютней, они больше похожи на святилище. Он со слышимым разочарованием проговаривает: - Знаком с моим реноме, но по-прежнему не смущен своей хамоватостью... Я выполнил твою жалкую бессмысленную просьбу, а ты смеешь продолжать общаться со мной как с нерасторопным корчмарем. Мерзость, мальчик. Просто мерзость. Конечности Тартальи холодеют. И от того, что визуально с ним все в порядке, он не видит источников этих ощущений, ничто не прикасается к его телу, от этого странного воздействия начинает дрожать сознание, давать мокрые трещины, в которые вливается что-то, над чем властен этот юноша. - С тобой нужно общаться по-особенному? - усмехается Тарталья, снова открывая блестящие белые зубы. - В условиях моего восприятия времени, совсем скоро ты будешь служить мне. Не тороплю с присягой и не жду поклона, но общаться ты со мной будешь должным образом. Или не будешь вообще. Не потому что я перестану тебе отвечать, а потому что выжгу тебе язык. Мальчик. И прежде чем ты решишься на что-то очень глупое, я напомню, что меж нами серьезная разница в ранге, которая требует твоего усердного и быстрого, я бы сказал - немедленного, осмысления. Я чувствую твое сердцебиение. И вижу твое лицо. Оформи его проще. Найдется что сказать? Его ноги голые, вплоть до бедер. Он красив. Но сладострастен ли? Тарталья чувствует как тяжелеют его веки и против воли закатываются глаза. - Есть пара красноречивых выражений, - шипит он. - Прибереги их для прачек, - со строгостью в голосе прерывает его Сказитель. Он открывает глаза, но снова веки тяжелеют. Он пытается улавливать образы и детали происходящего, но способность мыслить становится все более недоступной. Улыбки, движения рук, гладкость и блеск шелка. И никакого треска. Перед Тартальей сидела не писклявая многорукая гигантская марионетка со злым языком, а всего лишь красивый и требовательный юноша. Одно его колено, похожее на кукольный сустав, раздвинуло атласные полы кимоно и обнаружило себя вместе с щиколоткой с выделяющейся трогательной косточкой, от которой шла тоненькая темная линия шарнира, и розовой гладкой пяткой. Просто красивая человечная куколка, обладающая чем-то ужасающе могущественным внутри. Тарталья замычал, почти завыл, силясь подняться. Вероятно, что-то милосердное проснулось в Сказителе, ведь это странное проклятье начинало терять силу. Тарталья опустился задом на пятки и протер глаза кулаком, не снимая замызганных перчаток. Сглотнул. Голова была ватной, пустой. Никакого вызова в лице - был лишь оттенок той легкой растерянности, который возникает у разбуженного ребенка. Тарталья снова осмотрел спокойно сидящего перед ним Сказителя. На вид доброжелательного. И томного, томного, томного... С блестящими розовыми коленями и тонкой шейкой. - Я тебя развлекаю? - все также скучающе, но с крохотной, неуловимой ноткой кокетства, даже насмешки спросил Сказитель, не удивляясь ничему. О, он хорошо знал людей. Мужчин... - Какой ты на ощупь? - сощурился Тарталья. Будто этот тусклый свет слепил его. - Ты не будешь меня касаться. Не пока продолжаешь общаться таким образом. - Я.. - Тарталья хотел было возразить, трогать он не собирался и даже не хотел, но поймал себя на противоречии, ведь он ожидал, что ему просто предложат коснуться, а не слушать описание текстуры удивительного тела. В итоге Тарталья просто растерялся и прямо спросил. - Как с тобой надо? - Мои ступни успели обойти каждый уголок Тейвата еще до того, как был построен твой дом... Как ты думаешь, как со мной надо? - Вы? - Верно. - И что, просто называть вас вы и ты дашь.. вы дадите себя потрогать? - Подозреваю, что мы говорим о разных прикосновениях, если ты так удивляешься. У тебя сейчас сладострастный возраст, да? - деловито поинтересовался Сказитель. И невозмутимо, легко и почти незаметно потянул полу кимоно выше, оголяя все белое бедро. Не худощавое, но аппетитное. Нежное на вид и молочное, похожее на гладкое сладкое суфле. Тарталья решил, что вопрос риторический и просто нахмурился, явно не понимая, к чему этот разговор. И куда делась вся его спесь, с которой он сюда, в это пурпурное святилище сладкой кукольной гейши-телепатки, шел. - Знаешь, я могу заявить, что ты совершил наглую попытку меня взять, прокравшись сюда в эту тихую ночь. И мне поверят. Будешь спать на улице. Тарталья просто кивает. Не совсем понимая, к чему это. - Это согласие? Хватит разглядывать мои ноги, - говорит Сказитель, но кимоно его медленно ползет выше. Скорость, с которой Тарталья поднимает глаза сравнится со скоростью того, как быстро собака прижимает уши и сутулится, услышав требовательный или недовольный тон хозяина. - Ты что, юродивый? - Нет. А ты, - бездумно выплевывает Тарталья. - Вы. Сказитель в ответ только тихо смеется. Искренне, без самодовольства. Тарталья своевольно приближается к нему. Почти ползком. - Какая прелесть, - коленопреклоненный, но самый честный и самый храбрый мальчик. Слишком рано ты начал изменять присяге, - пошутил Сказитель. - Да кто ты.. Вы такой. Что за.. речи? Сказитель снова мягко смеется. Тарталья поднимается на ноги. Пару мгновений пытается понять, в состоянии ли он сохранять равновесии при ходьбе. - О, мальчик, мне стоит опасаться за свою безопасность? Не знаю, вернее, не пытаюсь узнать, какой у тебя план, но очевидно, что амбициозный, - ухмыляется Сказитель. - Хватит надо мной смеяться, - серьезно говорит Тарталья, приблизившись критически. Сказителю пришлось запрокинуть голову, Тарталья был верзилой. - Я не мальчик. Цепкий и тяжелый взгляд Сказителя намекнул ему, что не он решает, когда начинается и заканчивается насмешка. Но Тарталья на мгновение даже теряется, просто от того, что Сказитель.. крошечный. Маленькие руки с хрупкими пальцами, трогательное одновременно угловатое и мягкое лицо с большими синими глазами. Странная красота. Тарталья сглатывает и, запутавшийся, шагает прочь из покоев. Сказитель замечает тени странных мыслей, проступившие на нависшем над ним лице. - Облегчи свое поведение тактом, - серьезно замечает ему в спину Сказитель. Тарталья возвращается через пару дней. В ночи, когда Сказитель находится уже на другом краю своих покоев, в постели. Конечно, его присутствие не остается незамеченным. Но Сказителю становится даже интересно, что задумал Тарталья. - Спите? Сказитель молчит. - Я знаю, что не спите. Не способны. - Мой сон - это медитация и состояние покоя. С чего ты взял, мальчик, что смеешь заменять это собой? - С чего вы взяли, что я буду присягать? - неожиданно спросил Тарталья. - Я - золотое сечение миров. Противоречивая природа богочеловека открывает мне оба мира. И я возьму оба. Остается лишь ожидать, когда широты моих рук станет для этого достаточно. И это вопрос времени. Веди себя хорошо, - спокойно и ровно пояснил Сказитель. - Кто-нибудь узнает, - после долгого молчания проговорил Тарталья. Разумеется, сбитый с толку этим ответом. Не зная, стоит ли это воспринимать всерьез. - Все догадываются. Уже. Ты не из болтливых. Не хочешь быть из таковых, вернее. - Но я и не предатель. Страны. И Богини. Смеетесь надо мной или что? Сказитель видел, очень четко видел, что Тарталья предаст все, что сейчас считает дорогим. Очень жестоко было со стороны судьбы заставлять мальчика выбирать ценности в возрасте, когда обычно возникает трудность, чтобы определиться, какую игрушку первой на санках катать. Но вслух сказал не это. - Как рвешься ты к славе доблестного человека, к тому, чтобы семья тебя любила и тобой гордилась. Не порвись пополам. Всё в тебе кричит - я ТАК горд и доволен собой, - Сказитель выдержал крохотную паузу. - как все вы мной. И ты видишь, что тобой недовольны. Неудивительно, рыбацкий сын выбился в чинуши и стал мясником. Что из этого может обрадовать или впечатлить?... Тарталья молчал. - Обижен? И рассержен. Слышу скрип перчаток. Снимай их хотя бы на ночь, ты же не сумерский пустынный бандит. Тарталья все молчал. Пока не сглотнул: - Я стану лучше. Сказитель почувствовал знакомую острую ноющую боль от этого искреннего обещания. И от его невыполнимости. - Разумеется. Отныне каждый раз, когда на собраниях освещается тема успехов Тартальи или его знаменитых бессмысленных кровавых бань, он ищет взгляда Сказителя. И никогда не находит. В свете холодной залы красивое лицо выглядит отрешенным, а взгляд над тускнеющими под рефлексами льда красными стрелками и не грустит, и не скучает, и не смеется - пуст. И все-таки однажды Тарталья ловко играет свою роль в большом плане. Безупречно ловко. Это закономерно освещается. Сказитель высказывает короткий уместный комплимент работе. И Тарталья как случайно обласканный щенок в тот же вечер торопится в известное святилище. - Я отлично справился, - так он начинает разговор. Просто делится впечатлениями. - Действительно. Зачем ты пришел? Тарталья теряется. - Разве я похож на того, кто будет делить с тобой твои радости? - Да нет. На другое похож. Вы..., - Тарталья решается в пару секунд тишины. Сказитель уже знает, о чем он скажет, но позволяет Тарталье изложить свои планы. - Ложе делить будете. - Да что ты? - улыбается он удивленно. - Правда? Тарталья заметно тускнеет и немного теряет свою смешную, натужную мужественную расправленность плеч: - Я хорошо себя проявил, - напоминает он. Сказитель неверяще смеется. Звонко. И красиво. - Я что, казенная лошадь, по-твоему? Ее Величество, по-твоему, может распорядиться и сделать меня твоею наградой? Или, о, ты думаешь, что сам в состоянии мной распоряжаться? Какой ты смехотворный, - щебечет Сказитель. Довольный и горящий каким-то своим удовольствием. Тарталья знает о себе, что хорош. Во многих отношениях. Поэтому обидно ему совсем чуть-чуть и совсем недолго. - Вы обещали. Я хорошо себя веду. - Трогать - не означает делить ложе. И я вправе не быть хозяином своих слов и поступков. Запомни это хорошенько и не суди по себе. Особенно, когда имеешь дела с существами высшей природы... Но юродивых обижать без всякой мотивации низко даже для.. злодеев, вроде меня. Сказитель протягивает Тарталье руку. И Тарталья, отвратительно галантно приземляется на колено, чтобы эту крохотную руку взять в свои, сжать, нахмурившись, и умело чмокнуть, коснувшись губами трех костяшек пальцев. Сказитель обескуражен, но вида не подает. Тарталья чувствует, что руки эти даже не юношеские. Они женские - как у его сестер, как у его матери. Нежные, гладкие, маленькие, мягкие, с почти незаметными стыками суставов на пальцах. Тарталья вспоминает дом и своевольно переворачивает ладонь и ложится в нее щекой, закрывая глаза. Он хорошо себя проявил. Хорошо. Хорошо. Морщина ложится меж его напряженных бровей и вид лица юного мужчины становится трагичным. Когда в волосах незаметно возникает другая рука, оглаживающая и ласковая, Тарталья поднимает взгляд и слышит: - Ты хорошо справился. Выражение лица Сказителя по-серьезному нежное. И Тарталья своевольно и резко укладывает голову ему на бедра, ведомый чем-то первобытным. И тем, что бедра на вид теплые и мягкие, облаченные в темный бархат. Дыхание Тартальи утяжеляется. Он снова зажмуривается и хмурится, закусывает щеку так, будто ему отчего-то мучительно больно. - Ты хорошо справился, - повторяет Сказитель и гладит его спину. - Очень хорошо. От этой простой ласки Тарталья совсем раскис, размяк, как мальчик. И с мальчишеской же откровенностью заговорил: - Я просто действовал как хотел, не особо рассуждая. Как всегда. Это случайно вышло, что навзничь упали те, кто был не нужен. Сказитель помолчал. Зарылся рукой в волосах Тартальи на затылке и пропуская сквозь пальцы и слегка натягивая волосы провел до макушки. - Разве от этого ты справился хуже? - Нет, - ответил Тарталья. Интонация граничила с вопросительной. - Конечно нет. Ты обещал стать лучше. Тебе удалось. Не порть свое обещание скромностью. Не лей слез. И не пытайся мыслить и излагать мудро. Героям это не к лицу. - Я не герой, - Тарталья помолчал. - Никто не относится ко мне как к герою. Учитывая то, как и кого он судил и разил по своей все еще детской, возможно, хронически детской, правде, Сказитель не был удивлен, что Тарталья не носил за собой героического шлейфа. Выглядел и звучал он героически - молодой, здоровый, сильный и полный крови и жизни человек, заметный и храбрый. Честный. Но стоило только сказочному миру вокруг него пойти характерной для реальности рябью неоднозначности, как перед глазами вставало почти животное бельмо, запах бездны от собственной плоти бил в нос - все это секундный всплеск, затем поток уносил тех, кто казался врагами. И никакого раскаянья. Или вины. Только три десятка глаз на облегченных лицах жителей Морепесок, провожающих кибитку, в которой ему посчастливилось оказаться после того, как он детей и взрослых там поперевоспитывал. Только вечный вопрос, откуда страх, откуда это облегчение, откуда недовольство и почему он не герой. Сказитель смотрел на лежащего на коленях мужчину и видел эту до болезненного смущения знакомую трагедию, в которой довольно благородное предназначение выворачивается наизнанку. - Я отношусь.

* * *

Тарталья мог быть очарован идеей быть героем, но из него выходил замечательный, исполнительный и послушный солдат. Этот сильный человек умел и любил служить. - Руки, Аякс. Тарталья широко облизывает белую грудь, бездумно тычется носом в солнечное сплетение, Сказитель мягко отталкивает его голову от себя и всем весом опускается на член, растягивая его основанием слишком тугое и крошечное кольцо мышц, сладко глухо ахая. Руки Сказителя, маленькие и мягкие, снова у него на плечах, а сам Сказитель начинает потихоньку забываться. Язык Тартальи снова оказывается на щеке Сказителя и он также бездумно лижет и щеку, жмурясь от того, как нежные руки сжимают плечи, в попытке удержаться. И конечно от того, как нежно обнимало его изнутри это тело. Сказитель, опираясь руками на плечи, поднял свое тело, мгновенно чувствуя ноющие и расслабившиеся от пустоты внутренние мышцы. Ощущение разочаровывающе контрастировало с тем, каким полным он себя ощущал от горячего и влажного члена Тартальи. Сказитель опускается, сразу же поднимаясь снова, мягкие на вид ноги, резво напрягают мышцы, когда это нужно. Сказитель чувствует, как Тарталья лезет языком в тоненькую полоску шарнира шеи. - Я прищемлю тебе язык, - такое было, но Тарталье вечно все равно. - Иди ко мне. - Я хочу.. - Сказитель сжался, чувствуя новую волну влечения - Тарталья звучал хрипло и застенчиво. Слишком застенчиво для того, кто цеплял девок и придворных дам, агрессивно флиртуя и давая понять, что отказаться не выйдет. Но едва ли ему когда-либо приказывали. И, возможно, от этого, мальчика-героя со странными психопатическими замашками так вело, что он мычал, дрожал и не гнушался жалковато просить. - целоваться. - Попроси. Сказитель снова сжался, сразу же выпрямляясь во всем своем великолепии - с гипнотическими лиловыми глазами, глядящим вечно сверху, вне зависимости от того, выше или ниже он находился, с раскрасневшимся лицом и шеей. Тарталья беспомощно и глупо снова полез ему на поясницу руками. - Руки, - предупредил Сказитель. - Хочу вас целовать, - томно, севшим голосом проговорил Тарталья. С очевидным посылом - скоро я возьму все сам, если не добьюсь разрешения. - Попроси. Быть может, я тоже хочу. Соответственно, ты подводишь нас обоих, - тихо пролепетал Сказитель. Больше пыла пустить в голос бы не вышло, хотя было ясно, что он хотел, но он задохнулся бы уже на половине фразы. - Что нужно сказать, - глупо спросил Тарталья. Сказитель взял его лицо в свои руки, их носы соприкоснулись. Одна рука медленно соскользнула с лица и потекла ниже, между тел. - Ах, Аякс, мне так холодно, а ты забыл все слова. А мне так хочется, чтобы мой герой меня согрел. Как же нам быть. Видимо, мне придется греться самому. Тарталья слышал как Сказитель гладит себя - влажные звуки. Движения плеча. Прикрытые глаза. И это похотливое придыхание в каждой фразе. - Что мне нужно сказать, - с нажимом спросил Тарталья. Сказитель сжал его внутри себя и снова сбил всю спесь, заставляя глаза Тартальи блеснуть самым юношеским, почти первым желанием. Но затем снова поднялся. Так, что плоти пришлось покинуть нежную согревающую тесноту. - Все так просто, - улыбнулся Сказитель. - Пожалуйста?.. - Верно. Все слишком.. Но Тарталья не смог вынести больше, он хотел этих поцелуев, от которых челюсть затекала, глубоких, мокрых, очень-очень долгих, хотел вылизывать этот рот, касаться его острого и ядовитого языка своим. Так и поступил. И конечно он не рассчитывал сточить этот язык или покорить. Практика показывала, что Тарталья обожал руководство, способное правильно составить систему наказаний и поощрений. - Помоги-ка мне, - попросил Сказитель, почти не размыкая губ и беря в руки напряженную и горячую плоть Тартальи. - И даже руки можешь немного распустить. - Немного? - сдавленно спросил Тарталья. - Или?.. - Сказитель подумал. Или сделал вид, что впал в задумчивость. - Хочешь взять меня сзади? Вероятно, зад у тебя затек сидеть... Возьми меня сзади. И, так уж и быть, распусти свои лапы. Но, разумеется, не все сразу. Сказитель аккуратно слез с него, растянулся на постели. - Иди ко мне, что за внезапная застенчивость. Сказитель, напрягая колени, приподнял белый зад. Трогательно небольшой, но моральных дилемм о размерах не вызывающий. Разница возбуждала. Возможно, обоих. Но одного - точно. Тарталья понятливо прошелся языком от мошонки и до сжимающегося порозовевшего кольца, скользнул языком внутрь и шумно пустил слюну, вылизывая жаркие атласные стенки с мокрыми звуками, от которых член начинал болеть. Но Тарталья был готов на все при мысли, что скоро ему будет позволено трахать эту мягкую податливую щель, растянутую для него. Тарталья своевольно сжимал и разжимал ягодицы, на которых его ладони выглядели огромными. Скоро Сказитель начал дрожать и.. трогательно тоненько сопеть. - Хорошо. Правильно. Отлично, - невозмутимо комментировал Сказитель, но его голос подрагивал. И стенки сжимали язык все туже и туже. А влажные звуки становились все громче и громче. Сказитель был там гладкий, совсем как куколка. Из-за этого хлопанье и блеск слюней были еще развратнее. Тарталья любил и ненавидел, когда Сказитель его мучил, приказывая, обстоятельно вылизать его всюду. Из минусов было только то, что член не мог находиться у Сказителя где-то внутри, но то, как тот, временами, компенсировал это прикосновением или, если поза позволяла, нажатием ступней - это заставляло Тарталью вмиг тупеть. И какой гладкой и нежной была промежность Сказителя, напоминала своей мягкостью заварной крем, гладкая аккуратная мошонка и небольшой член с розовой головкой, чувствительной настолько, что если помучить Сказителя, обстоятельно, долго лаская лишь ее, тот забывался и начинал сводить ноги. И уже не оценивал ничего вслух, только злобно поглядывал, пытаясь сказать одним лишь взглядом - как смеешь ты меня сладко мучить?.. - Мой господин, можно? - оторвался от него Тарталья, подавая свой севший голос. Сказитель обернулся на странную, но приятную формулировку, и увидел человека со звериным лицом и с липкой от соков мордой. - Я больше не могу. - Можешь, - выдохнул он завороженно. Тарталья, предварительно приставив раскрасневшуюся от долгого невнимания головку, взял его под живот и втолкнулся. Все еще туго. Всегда туго как в первый раз. Тарталья прижался твердым животом, покрытым испариной возбуждения к белой спине и широко облизал загривок, темп был такой же неторопливый, но входил Тарталья глубже и глубже, пока не зазвучали те самые похабные шлепки одних яиц о другие. - Вот так. Давай, можно быстрее, - бормотал Сказитель. И сжимаясь каждый раз, когда Тарталья целовал его лопатки или зарывался носом в волосы, чтобы прочувствовать всю утонченность человека, которого любит. В смысле трахает. Утонченность коллеги. Сказитель был мягким и податливым, ласковым и гибким, как ивовый прутик. Каким сладким становилось его потяжелевшее влажное дыхание, свой рот он не закрывал, все время губы были приоткрыты. Сказитель краснел и выгибался, иногда почти мяукал, когда тугое розовое кольцо меж бедер сильно растягивалось основанием крупного члена. И на протяжении всего процесса оставался в рассудке настолько, чтобы.. отдавать свои четкие и понятные команды и так приятно.. хвалить. Тогда скулил и пыхтел уже Тарталья, разморенный теснотой этого миниатюрного тела. Тарталья обнял его одной рукой поперек груди, мягко прижимая к себе ближе. И заметно ускоряясь. Дыхание Сказителя стало более шумным, а тело горячим, он сам терял самообладание от того, что Тарталья как будто вынюхивал что-то у него в шее, периодически целуя и щекотно по-собачьи вылизывая. - Еще, - просил Тарталья рыча. И Сказитель сжимался. Но не потому что послушен. Ему нравилось, когда Тарталью по-звериному вело. Это была его любимая порода - рыжий, преданный, послушный и немного обезумевший кровожадный пес. Сказитель чувствовал биение живого сердца, большого, горячего, качающего каждым сокращением-ударом кровь этого длинного тела. - Ты мне принадлежишь.. - Сказитель прерывисто задышал и довольно промычал, Тарталья крепко сжал его поясницу. - мальчик. Можно внутрь. Я.. Тарталья кончил мгновенно. И от реплик и от того, как нежно и трепетно Сказитель погладил его по щеке. Тарталья запыхтел какие-то глупости Сказителю в ухо, продолжая трахать его, выталкивая членом сперму, горячими струйками текущую по мягким бедрам. Чавканье стало оглушительным. Всюду по телу плавали эти большие горячие руки, тиская и сжимая, негрубо, но на грани. Настолько, насколько нежно вообще могли. Трогательные позвонки обтянутые чистой белой кожей, перекатывающиеся слабые сухие мышцы на лопатках, острые изящные суставы плеч... Как могли возникнуть у кого-либо сомнения в том, что такое совершенство вышло таким неслучайно?.. Тарталья почти одновременно подумал, что белая спина Сказителя очень его радует в одиноком сумраке его покоев и что Сказителя следовало бы откормить. Юноша, если его таковым можно было назвать, не был настолько худым, но когда он вытягивался или нагибался у него выступали позвонки, провоцируя своим навязчивым появлением такие мысли. Разные мысли. Например, Тарталья хотел бы их выгрызть, но не от кровожадной страсти, как он сначала думал, а, к своему удивлению и даже стыду, от щемящей запертой нежности к своему старшему коллеге. Тарталья не знал, что смешнее - если бы смесь из его, Сказителя, зрелости и его, Тартальи, нежной снисходительности к общему подростковому виду коллеги была тем, что вызвало такие чувства у человека, в семье которого достаточно младших сестер и братьев, или если чувства возникли просто потому что визит Сказителя не был единоразовым. Ощущать себя привязчивым ему не нравилось, вне зависимости от того, был он таковым или нет. Объект размышлений неспешно одевался, свесив ноги с края постели, показывая свою красивую белую спину, потягивался, накидывал мягкий темный и расшитый блестящими нитками халат, завязывал его. Прятал тело. К огорчению Тартальи. Он всегда ненавидел завершения, любил растягивать удовольствие, как никто понимая, что оно не бывает бесконечным. Ягодицы Тартальи зудели от тисканья и шлепков, но это было приятно - как послевкусие чего-то сладкого. Он лежал животом вниз, его собственная спина все еще вздымалась от вздохов, пока спина любовника, уже давно не тревожащаяся учащенным дыханием, скрывалась от него. Когда Сказитель нагнулся, вероятно, чтобы поднять какой-то предмет одежды, упавший на пол, - вероятно, пояс от халата, - он почувствовал прикосновение широкой мозолистой ладони к копчику. Нежное, неспешное и как будто бы ни к чему не обязывающее... Но настойчивое. Почувствовал и сразу же мягко шлепнул Тарталью по руке. Тарталья на усталом выдохе недовольно пробубнил в подушку - "заартачились..." - Кончено. Не трогай. - Да я заметил, что кончено. Трудно было не заметить, если это происходит в рот, - Сказитель немного обернулся, только чтобы подарить Аяксу нечитаемый, но точно не поощрительный взгляд. Тарталья прищурился и совсем нагло просунул ладонь Сказителю под ягодицы. Ребром ладони ощущалась еще влажная ложбинка ягодиц. Тарталья почувствовал себя животным, когда понял, что осилит еще час ласк, силы и желание вернулись буквально от одного лишь касания. - Кончено будет тогда, когда я дышать перестану. Ягодицы Сказителя непроизвольно поджались - Тарталья почувствовал это рукой. - Тебе.. мало? - не понял Сказитель. - Всего и всегда, - пространно согласился Тарталья. - Такими темпами ты станешь моим протеже, - прозвучало, по какой-то причине, без насмешки, даже ласково. - Хватит меня наминать. Тарталья послушно убрал руку. Ребро ладони блестело - он облизал его. Сказитель снова подтекал. Или все еще. Иногда было трудно разобраться, но Тарталья был готов разбираться столько, сколько потребуется. - Вам не нравится? - по-деловому невозмутимо спросил Тарталья, пальцем проводя по ямке над ягодицами Сказителя. - Мне нравится, - Сказитель полуобернулся и мягко погладил Тарталью вдоль запястья. - Но на сегодня с тебя достаточно. - Вы думаете, это вы меня выжимаете? - улыбнулся Тарталья. - А ты думаешь, что ты выжимаешь меня, мальчик? Тарталья вновь проникает рукой под ягодицы Сказителя, проталкивая палец за пальцем меж теплым телом и шершавой постелью. - Я не думал. Я делал. Сказитель сузил глаза. - Как всегда. Ладонь Тартальи остановилась так, чтобы средний палец оказался прямо над растянутой блестящей дыркой. Тарталья мягко, ненавязчиво ее огладил. - Как всегда, - Тарталья довольно улыбнулся. Палец втолкнулся. Плоть, окружавшая его, едва ли могла его сжать. - Ведь ни разу эта тактика не подвела меня... - Ты забалтываешь меня, мальчик, - с кроткой пораженностью произнес Сказитель. И поднялся с постели. И с пальца. Тарталья разочарованно вздохнул. - А полежать?.. Сказитель непонимающе обернулся. - Вы не хотите? Многие люди любят долго лежать вместе после такого. До утра. Неужели вам ни разу не хотелось? Тарталья выглядел по-смешному робко. Все поняли, что это игра. Но для Сказителя было решительно не ясно, что в ней является для Тартальи заманчивым призом. - ..лежать? И..? И всю ночь смотреть друг другу в глаза, не моргая?.. Рыбьим взглядом? Держаться за руки и прочее из универсальной житейской лирики? - мягко, еле заметно улыбнулся Сказитель. Было, конечно, что-то гадковатое и липкое в этой насмешке. Но Тарталья с детства проявлял к гадостям нездоровый интерес. - Нет. - не улыбаясь ответил Тарталья. - Не все. Но что-то. Как минимум рыбьим взглядом не посмотрю. Житейская лирика... Люди любят это не просто так. - Люди любят. Я не человек, - напомнил Сказитель, не грустнея, но тоже теряя в лице улыбку. Словно отдавая ее Тарталье обратно, ведь тот ответил ему улыбаясь: - Хм... Дарите ласку также, как это делает человек. И с такой же благодарностью принимаете ее. Сказитель усмехнулся. Тарталья понял, что у него есть шансы - Сказитель был одет и все же оставался на месте, внимательно глядел на него из-за плеча. Тарталья заскучал по позвонкам. - Благодарностью? - Называйте так, как сможет принять ваша гордость. Но факт есть факт. - О... - Сказитель засмеялся. И удивился сам себе, но не стушевался. - Даже так?.. Ты в самом деле собираешься претендовать на мое место... - Какие самолюбивые у вас комплименты... - пропел Тарталья с совершенно влюбленным взглядом. И даже думать не хотел о том, какой он дурак. Сказитель потупил взгляд. Сегодня Тарталья разговорчивее, чем обычно это бывало в посторгазменной неге. Как происходило всегда: он кончал два раза, Тарталья тоже, иногда столько же, чаще - больше, затем, когда оба по какому-то наитию решали, что можно расходиться, Тарталья ложился на живот и отворачивался лицом к стене, мерно дышал так, будто собирался либо задушить любовника, либо расплакаться, Сказитель неторопливо одевался и уходил. Сказитель привык разить словом, защищаться им и атаковать, но тут не нужно было ни того, ни другого, ни третьего, задачей было привести голову в порядок, несколько мгновений погреться о тело, которое ничего не требует, но с лестной голодной охотой принимает все, что ему готовы предложить. И вот.. разговор. Снова. - Тебе что-то нужно? - с характерной прямотой спросил Сказитель. - Я говорю. Тарталья вздохнул. - Про комплименты, - кивнул Сказитель. - Я сказал уже. Что мне нужно. Сказитель развернулся всем телом - Тарталья оценил великодушие этого движения - недоверчиво косится на широкое раскинувшееся на кровати рельефное тело. В лице, в больших синих глазах, потемневших вне света фонарей, пропускаемого окном, честная и действительно немного жалкая просьба. Вероятно, это просьба не остаться, а не заставлять озвучивать еще раз, что ему нужно. Странное романтическое настроение. Тарталья нетерпеливо приподнялся на локтях и с силой дернул к себе за руку Сказителя, выбивая из него трогательный, очень даже человеческий вздох. Сильно настолько, что в руке того щелкнул сустав. Тарталья проигнорировал щелчок, крепко прижал к себе Сказителя. Так не обнимают, а удерживают. - В этом есть что-то, - прошептал Тарталья. - Ты начнешь меня раздражать, если ты будешь так прижимать меня и шептаться, тебе ли не знать, что бывает, когда я раздражаюсь, - предупредил Сказитель. Он, конечно, знал, что для Тартальи такие угрозы - не угрозы. Он всегда рад угоститься порцией легкой или тяжелой боли, аппетиты были самые воинские. - А лед все тоньше. Тарталья перевернулся на спину, прижимая спину Сказителя к своей груди так крепко, что между телами не поместилось бы и кленового листа. - Что же вы имеете в виду? Какой лед? - шепчет Тарталья с кокетством, чувствуя как Сказитель пытается задеть пятками коленные чашки, пока пинается и пытается высвободиться. Но как-то не слишком навязчиво. Тарталья целует его шею снова и снова. - Что ты привязываешься, - шипит Сказитель, пропуская через все тело Тартальи разряд тока. Тарталья глухо мычит, кусая Сказителя за плечо и ослабляя хватку. - Нет..? - неопределенно спросил Тарталья. - Что "нет?" Отпусти. - Нет. А вы? - Что "я"? Тарталья глухо засмеялся, Сказитель прочувствовал эту вибрацию всем телом. - Иногда, когда я очень стараюсь быть вашим хорошим мальчиком, вы шепчете. Разное. Сказитель нервно усмехнулся. Настолько нервно, что стало стыдно, что он вообще позволил себе выпустить этот звук. Тарталья прижал его только крепче, не пошевелить рукой. - Я не подумал бы, что на вас влияет вино, - сбивчиво, но неторопливо заговорил Тарталья. - но когда от ваших губ пахнет, - я бы не поверил, что вы выпиваете, учитывая все ваше презрение к человеческим слабостям и их же сладостям, но я ощущаю вашу жажду, когда вы пахнете. Вы помните,.. - Достаточно. - ..вас ноги не держали, неясный взгляд, вы помните хоть чт.. Упрямство Тартальи пресекается. Сказитель в плену крепких длинных рук, поэтому закономерно, что пресекается оно поцелуем. Тарталья оперативно меняет настроение, начиная по-собачьи влизываться в рот Сказителя и сопя. Это определенно его любимая порода - гигантский рыжий пес, жадный до внимания, легко учится, слушается. Обычно слушается... - Вы не хотите разговаривать, - ответил Тарталья сам себе, слова утонули в губах Сказителя. - Ты не умеешь разговаривать, - руки Тартальи медленно разжали его тело, Сказитель выпрямил спину, сидя у Тартальи на пояснице. Большие горячие ладони сжимали его бедра, но не удерживали. - Не можешь попросить меня остаться. Разве ты заслуживаешь разговора, когда не умеешь, боишься говорить, что тебе хочется?.. - Я хочу, чтобы вы остались. - Еще пару откровенных слов?.. Тарталью не смущает полуиздевательская интонация. Тарталья, будто что-то понимает и знает, аккуратно берет его руку и кладет себе на.. сердце. - Я бы хотел, чтобы вы по мне скучали. Хотел бы, чтобы думали о моих победах, о моем успехе, о моей славе. Сказитель немного сползает, полы его халата щекочут Тарталье бедренные кости, его член плотно прижимается к животу весом чужого тела, шелковый халат не помогает. - Значит, ты любишь меня. Тарталья помолчал пару мгновений. Выражение лица Сказителя заставляло его ощущать себя дураком. - Какая у вас странная реакция, - ответил Тарталья, не до конца понимая сам, о чем говорит. - Странная? - Да. Нет. Не знаю, - быстро проговорил Тарталья, Сказитель очень медленно елозил взад и вперед, волнуя его не только замечаниями и вопросами. Он вздохнул и тихо спросил, прикрывая глаза и крепко сжимая бедра Сказителя в руках, притираясь тесней. - Вы остаетесь? - А сам как думаешь? - Вы останетесь... - довольно улыбается Аякс. Сказитель, тихо усмехаясь, выворачивается из его рук. - Тебе нужно стать немного лучше. Тарталье остается только смотреть как развивается его халат вслед за ним, когда он скрывается в дверном проеме. С каждым шагом прочь все более смущенный.