История, где все ее герои в конце умрут

Легонько приоткрыв дверь библиотеки в доме Луизы, я, как тень, пробралась внутрь. Осмотрев корешки, я решилась прочитать те книги, которые мне не разрешали читать маменька и папенька, мол, подобная литература не для юных леди, слишком много жестокости. Но я являюсь будущей королевой своих земель. Я обязана знать о вампирах как можно больше, иначе моя жизнь скоро будет находиться под большим вопросом, а моя смерть будет лишь вопросом времени. Ткань покрывала книги, как саван. Я едва осмелилась коснуться её. Воздух в библиотеке Луизы был густой, как застоявшаяся кровь — всё напоминало часовню без богов. Лишь знания здесь молились. Старинные, пугающие знания. Я успела понять, что Луиза узница разума и строгости. Она — чистейший математик. Только холодный расчет без чувств. Это мне сыграет на руку. Луиза владеет огромным количеством информации, что мне и нужно. Я откинула покрытие. Пальцы дрожали. Пергамент, кожа, чернила — всё было подлинным. Это была та книга. «Книга Угасшего Договора». Название очень громкое, прочитав его про себя, я как будто слышала эхо в этих стенах. Я понимала, этот гримуар стоит гораздо больше чем чья-то жизнь. На корешке — символ переплетённых глаз, утыканных иглами. Было ясно, это подлинное, единственное издание, которое писали не одно столетие. Раздел VII: об ипостасях крови. Я сильнее сжала книгу в руках, и глаза побежали по старым буквам, написанным так тщательно, что здесь не было места ошибке. Светлые волосы в моем пучке сбились, и начали падать на страницы, приходилось поправлять рукой, заправляя пряди за ухо. "Когда древний род отверг свет, тело его было проклято — но дух вознесся. Так появились те, кто разделяют свою суть с первородной Тьмой. Лишь немногие знают, что форма их может меняться в зависимости от пути, что они выбирают. Эти формы называются Ипостасями — отражениями воли, памяти и боли бессмертного. И не в крови дело, но в памяти. Не в бессмертии, но в боли. Лишь те, кто отрёкся от одного — обретают иное." О Трансфигурации Вампиров: «Ипостаси Крови» Когда Тьма была молодой, а кровь — договором, первые Дети Ночи не носили искажений. Они были совершенны в своей чистоте — хищники без внешнего уродства. Но со временем разум пробудился. Появились сомнения, вина, желания — всё то, что искажает душу смертного. И тогда тело стало отражать душу. Ипостаси — это не благословение. Это внешнее проявление внутренней трещины. Пророчество гласит: «Чем больше в тебе человека — тем страшнее облик монстра, что просыпается в твоем “Я”.» Я вчиталась в названия, все эти записи были менее умными, чем в учебниках, где-то даже использовались сленговые слова тех времен. Я искала истину и с каждой строкой ее получала. I. Крылья Неназванного «Летят только те, кто падал. Остальные ползут в вечности.» Форма: кожистые крылья — одна или две пары, черные или багровые, как правило — истонченные, как пергамент. Проявление: появляются в миг агонии — чаще всего в момент выбора между побегом и жертвой. Смысл: — Символ разрыва. Утрата Родины, Любви или Именного Права. — Носитель больше не принадлежит ни себе, ни другим. Путь к получению: — Пройти через полное изгнание. — Потерять всё, во что верил. — Пережить собственную смерть, но не умереть. Далее я увидела дрожащее примечание на полях: "Крылья — клеймо беглеца. Я видел, как один из таких парил над городом. Он не спас никого, хотя мог. Он просто улетел." II. Глаза Лжеца «Вижу истину — и отрицаю её. Вижу ложь — и повторяю.» Форма: одна–три дополнительных пары глаз. Иногда впитываются в кожу, иногда вырастают наружу. Цвет — всегда серый, будто мертвый. Проявление: в момент кульминации — глаза появляются в первый раз в отражении. Смысл: — Двуличие. Страх открыться. — Знание, что разрушает рассудок. — Ложь, произнесенная в момент истины. Путь к получению: — Скрыть убийство близкого. — Нарушить клятву крови. — Стать предателем, но сохранить веру в свою правоту. Я задумалась после этих строк о Гарсе, но затем заметила, еще одна сноска, добавленная чернилами другого цвета: «Глаза видят слишком много. Некоторые в конце их вырывают сами, но они всегда вырастают вновь. От правды в своих глазах сбежать они не способны.» III. Рога Познающего «Всё возможно, если отказался чувствовать.» Форма: от коротких острых отростков до изогнутых рогов, как у барана или козла. Цвет варьируется от белого (холодная логика) до чёрного (тотальный контроль). Проявление: появляются при первой жертве, принесенной ради стратегии. Далее они появляются при острой необходимости, как знак, что пора действовать их носителю. Смысл: — Холодный ум. Полный контроль. — Интеллект над инстинктом. — Подавленные эмоции, вытесненные расчётом. Путь к получению: — Принять участие в массовом истреблении. — Спланировать жертву ради выживания. — Отказаться от любимого ради «высшей цели». Я была в шоке от того как точно был описан образ Луизы, затем я прочла наблюдение охотника. Мне было не до размышлений, я хотела побыстрее прочитать о том, о чем мне однажды сказал Гарс. «Рогатые не кричат, когда горят. Они считают, сколько секунд осталось до их смерти. Холодные твари.» IV. Деформация Молчаливого «Если бы я мог говорить, я бы закричал. Но я молчу уже сто лет.» Форма: жуткая. Удлинённые или ломаные конечности, раздвоенные позвонки, сросшиеся пальцы, костяные пластины. Проявление: незаметно. Появляется во сне, усиливается в моменты слабости. Смысл: — Душевная травма, ставшая плотью. — Желание забыть. — Молчание об ужасе, что не назван. Путь к получению: — Быть свидетелем смерти, которую не смог предотвратить. — Хранить тайну, из-за которой погибли другие. — Пережить пытку, но не возмездие. Замечание клирика: «Они не отвечают на вопросы. Они просто смотрят. И если ты услышал их голос — ты уже не человек.» V. Ипостась Полного Поглощения (Слияние Четырёх) «Они не живы. Они не мертвы. Они — Вопрос без Ответа.» Форма: непостоянна. Проявление: Облик меняется. Крылья, глаза, рога и деформация могут меняться, исчезать, накладываться друг на друга. Иногда они даже не заметны. Иногда — поглощают всё. Смысл: — Конец личности. — Потеря "я". — Существо становится ходячим ликом Судьбы, несущим разрушение не по воле, а по природе. Путь к получению: — Потерять имя, цель и надежду. — Стать причиной гибели невиновных. — Пережить четыре «раны крови» — предательство любимого. — Принятие смерти, но отказ уйти. — Преступление против рода. — Отказ от искупления. Меня очень напрягло это слияние четырех, это звучит как какая-то очень смертоносная катастрофа. Подчеркнутая фраза: "Нет оружия против них. Только слёзы тех, кого они спасли, могут остановить их на миг. Тот, кто нёс Четыре Лика, падёт в безмолвии, если рядом не будет того, кого он не смог забыть. И если это существо всё ещё живо — он будет защищать его до последней капли, даже не осознавая любви, что в нём осталась. Ведь проклятые не помнят имён, но узнают боль тех, кто плачет их кровью" Я замерла. Повторила про себя. Несколько раз. "…если это существо всё ещё живо — он будет защищать его до последней капли, даже не осознавая любви, что в нём осталась." Энтони… Я вспомнила, как он стоял на краю обрыва. Крылья, спрятанные за спиной в каждом слове. Глаза, что никогда не совпадали с тем, что он говорил. Руки, будто созданные обнимать — но покрытые метафизической виной. Он — слияние. Или станет им. А я?.. "…если рядом не будет того, кого он не смог забыть…" Я уронила книгу. Закрыла лицо руками. И поняла. Если я останусь — я стану его якорем. Его трагедией. Его концом. Если уйду — он исчезнет. Но, может быть, останется жив. И это был самый жестокий выбор, что мне только доводилось делать. Я сидела и много думала об остальных. Гарс, который говорил, что видит суть людей. Который умел говорить одно — и значить другое. Который держал в себе столько молчания, что оно звенело в ушах. Его поступки складывались в схему. Уклончивость. Нежелание говорить обо мне, об Энтони, о Елизавете. Он всё знал. И ничего не говорил. И верит, что делает это ради нашего блага. — …Ты уже лжёшь, — прошептала я, не в силах оторваться от слов. — Ты просто ещё не заметил. В груди стало тяжело. Как перед бурей. Как перед чьим-то падением. Я не знаю, стал ли он уже носителем. Но это шло к нему. Неумолимо. И, если верить древним строкам, глаза скоро откроются. Даже если он будет спать. Гарс — не враг. Но он не сможет избежать судьбы. И вопрос теперь стоял не в том, когда — а что он увидит, когда эти глаза раскроются? Я не могла понять до конца, что будет после того как ипостась проявится? Что изменится? мне остается искать ответов на эти вопросы уже в будущем. Дальше я задумалась о Елизавете. Она как шкатулка без замка. Красота, выверенная до идеала, но холодная, как музейный экспонат. Она ухмылялась, но никогда не смеялась. Помогала, но не объясняла зачем. Была рядом, но не делилась собой. Теперь я понимаю — она молчит слишком хорошо. Не от сдержанности, а от привычки. Деформация Молчаливого. Она не показывала формы — но я видела, как в её взгляде иногда дергается что-то неровное. Словно под кожей шевелится другая — истинная Елизавета. Сколько боли она скрывает? Сколько раз не позволяла себе плакать, даже когда всё рвалось внутри? Она — как статуя над могилой: красивая, вечная, и страшно одинокая. А может… она боится, что если откроется — мы не выдержим. Ах, как же она несчастна. Луиза. Как бы мне не хотелось о ней думать, но как союзник на данный момент, я должна понять к кому относится она сама. С ней всё иначе. Она — как новая комната в старом доме. Слишком чистая. Слишком ровная. Слишком осознанная. Она появилась внезапно. Предложила помощь. Знала слишком много. Я пыталась найти в ней признаки... ипостаси. Но нет. В Луизе всё — под контролем. Скорее всего, она носитель Рогов Познающего. Она никогда не говорит лишнего, но каждое её слово — как ход в шахматной партии. Она не влюбляется. Она анализирует. Не приближается — просчитывает. И всё же… она держит нас в доме. Не из доброты — из необходимости. Луиза знает, что грядёт. И она уже выбрала, кого принесёт в жертву, если придётся. Я? Может, я — просто та, за кем все наблюдают. Скоро — каждый из них проявит свою суть. И мне придётся решить, кого я приму, а от кого придётся бежать. Но пока, я сижу в полутьме с закрытой книгой и чувствую, что она жива и шепчет сквозь кожу: «Будь готова. Тот, кто смотрит глазами, увидит тебя всю. И будет готов рвать и метать, если не понравится то, что найдёт.» Я продолжала сидеть за столом. В моей голове было слишком много вопросов, и ответы на них сеяли целую кучу новых. Библиотека дышала. Я слышала это слишком ясно. Всё казалось слишком громким: хруст страниц, скрип кожаного корешка. Даже моё собственное дыхание звучало, как предательство. «Они видят даже во сне.» — строчка из книги пульсировала в голове. Я больше не могла её держать — книга упала на пол, громко, как будто это разбилось не знание, а я сама. Голова склонилась на колени, а пальцы сжались в кулаки. Сначала это было только дыхание. Сбивчивое. Тихое. А потом — слёзы. Глупые, горячие, неожиданные. Я не хотела — не могла плакать. Мне ведь нельзя. Принцессы не плачут. Убийцы не плачут. Женщины, которые носят чужие смерти, не плачут. А я плакала. Как ребёнок. Как та девочка, которой рассказали, что весь её мир — ложь, и те, кому она доверяла, уже наполовину исчезли. — Ты слишком долго молчала. Голос. Ровный. Пронзающий, как тонкая стальная игла. Не утешающий — холодный, как пол в склепе. Я вздрогнула и резко подняла голову. Перед столом, чуть наклонившись стояла Меллиса, я даже не услышала как она вошла, или она была там и до меня? Она в чёрном. Волосы собраны. Лицо — как мрамор, но живое. Она не подходила, не делала шагов — просто была. Я не ответила. Только молча смотрела на неё сквозь слёзы. — В этом доме все лгут, Анна. Кто-то — чтобы спасти. Кто-то — чтобы скрыться. Но ты? Ты лжёшь себе. И вот почему плачешь. Я резко вытерла лицо. Злость затеплилась в груди. — Я не… лгу. Я… просто не знаю, что с этим всем делать. Я не понимаю, кто из них… кто мне друг, а кто — чудовище. Я не понимаю Гарса. Почему он рядом? Почему он молчит, когда всё горит? Мелисса медленно прошла мимо книги, коснувшись пальцами её переплёта. Но не подняла. — Он рядом, потому что ещё не выбрал. Потому что ты — его проверка. Его зеркало. И, может быть, его последняя попытка остаться собой. – голос Меллисы оставался до жути ровным, она говорила это не механически, но слишком спокойно для нынешней ситуации. Это в ней меня всегда и пугало. Слишком уж она холодная, но не как Луиза. В Меллисе было куда больше человечности, чем в большинстве вампиров. — Он лжёт… — Да. И будет продолжать. До тех пор, пока не сломается. Или не станет тем, кем боится быть. Я сжала зубы. — И я должна, что… принять это? Ждать, когда глаза вырастут и он перестанет быть собой? Мелисса посмотрела на меня впервые. Не прямо — сквозь. — Нет. Ты должна перестать быть той, через кого он потеряет себя. Не будь ему болью. Или будет слишком поздно — для вас обоих. – в голосе женщины я услышала нотку беспокойства или скорее озадаченности, она многое понимала, но не могла или не хотела объяснять. Мне хотелось закричать. Хотелось, чтобы она ушла. Чтобы кто-то обнял. Но вместо этого — я просто опустила голову и прошептала: — Я… не знаю, умею ли я быть для кого-то светом. Мелисса повернулась к выходу, но остановилась. — И не нужно. Свет — это слабая штука. Ты должна быть якорем. Удержи его на дне. Или смотри, как он всплывет… и затопит всё. Тишина. Дверь. Я осталась одна. Но её слова гудели в ушах, как после грома: «Ты — его проверка. Его зеркало. Его якорь.» И, может быть… моя задача — не спасти Гарса. А не дать ему потерять себя окончательно. Я понимала мысленно, что это всё может значить, но все равно в голове была целая каша из всех событий за последнее время. Правда… точно ли я хочу знать всё? Ведь в зале остались записи, которые нам столь любезно предоставила Луиза. Кажется, мне стоит все-таки их прочесть, там может быть некая важная информация, которую я упустила. Я осталась одна ещё на минуту. Достаточно, чтобы стереть с лица слабость и снова стать собой. Когда я вышла в коридор, в доме было тихо, как перед грозой. Лишь приглушённые голоса вдалеке. Заметив в зале Гарса, стоящего рядом со столом, возле лежал опрокинутый стул, мне отчего-то стало вдруг тревожно. Заметив меня, Эннес не задержался надолго, я не сделала шаг навстречу. Я не сказала «останься». Но, когда он ушел, я почувствовала, как его взгляд задержался на мне дольше, чем следовало. И в этом взгляде было всё, чего он не скажет. Когда он ушёл — комната опустела слишком сильно. Осталась я. И бумаги. Они не горели. Я бы хотела, чтобы горели. Чтобы исчезли, как сон. Но истина не сгорает. Она — как костная пыль: проникает в лёгкие и остаётся там. Я стояла над столом долго. Пальцы дрожали, будто знали, что прикоснутся не к пергаменту, а к чему-то… живому. Записи матери. Почерк прямой. Сухой. Без права на эмоции. Так пишут отчёты о смертях или цены на предательство. Я начала читать. «…договор заключён на рассвете шестого дня…» «…ребенок передан по обоюдному согласию...» «…принцесса не должна знать…» Глаза жгло. Строки плыли, как будто страницы сопротивлялись. “Принцесса.” Как удобно. Не Анна. Не дочь. Просто пешка с короной. Обмен. Во имя мира. Меня... Меня продали. И в этот момент меня захлестнуло — не ярость. Пустота. Леденящая. Немая. Бесцветная. Я вспомнила мать. Как она меня целовала, когда мне было семь. Легко, в лоб, как по обыденности. Не как любят. А как закрывают последнюю страницу ненужной главы. Вспомнила, как она никогда не смотрела мне в глаза, когда я плакала. Как держалась подальше от разговоров обо мне. Как всё детство мне казалось, что она просто не умеет быть матерью. Но она умела. Просто — не хотела. Потому что я была не дочерью. Я была ценой. Ставкой. Залогом мира. И теперь я поняла: отец не знал. Он искал в моих глазах себя — а находил чью-то тень. Потому что никогда не понимал, почему я всегда казалась чужой, даже когда сидела у него на коленях. Очень обидно осознавать, что подобное могло со мной произойти. Тем более с моим отцом, что души во мне не чаял. Он любил чужую дочь. Всю жизнь. Я сжала страницы в кулак. Хотела порвать. Но не смогла. Потому что каждая буква врезалась в мозг, в тело. В мою суть. Голова болела, казалось, что кто-то вынул мой мозг и залил раскаленное железо. В голове с громким эхом зазвучало: — Ну что, принцесса? Каково это — быть товаром? Они не лгали. Просто не считали нужным объяснять. Куклы не спрашивают, кто их шил. — за словами следовали смешки, голос, что так раздражающе похож на мой, продолжал издеваться — Ты ведь так хотела знать. Вот, знай. Думаешь, Гарс не догадался? Конечно, он знал. Все знают, кроме тебя. — Мое второе “я” беспощадно усмехалось над моим положением, пока в моих глазах рябило, а сердце стучало словно мне грозит огромная опасность. — Он молчал, потому что тебе не доверяют. Потому что тебе ничего нельзя доверить. Ха… Аннушка, солнышко... Ты никогда не была настоящей, ты навсегда останешься простой разменной монетой, смысла в которой столько же, сколько смысла в шутках Мартсона младшего ха-ха… Я определенно сходила с ума, медленно, мучительно, болезненно. Что-то явно не давало мне спокойной жизни, кто-то как будто бы специально подмешивает мне что-то для подобных галлюцинаций. Я очень надеюсь, что мое второе "я" не доставит никому дискомфорта. Будет, я так полагаю, очень неловко. Я снова посмотрела на записи. Уже не глазами, а каким-то другим зрением. Внутри уже не было огня. Только… ломота. "Ценой одного тела." "Соглашение на двадцать лет мира." Я — не девочка. Я — трещина между двумя мирами. Дыра. Уступка. Цена. И вся моя жизнь… вся — построена на этом. Я опустилась на пол, держась за край стола, чтобы не завалиться вместе с собственной тенью. Я хотела исчезнуть. Прямо сейчас. Раствориться в бумаге, в чернилах. Стать невидимкой. Стать никем. Я не знаю, сколько прошло времени. Но я встала, голова быть может и прошла, но какое-то подвешенное состояние оставалось рядом. Было даже тяжело дышать. Сложила бумаги. Как священные. Как прах. Я шла по дому, как через мёртвое поле. Слишком много воздуха. Слишком мало себя. И он был там. Ах, Эннес, многовато тебя в моей жизни становится. С моим недугом негоже быть приятелями, однако… сейчас мне идти попросту некуда, я осталась одна. Один на один со своими проблемами. Слова складывались в голове правильно: уравновешенно, точно, как будто я заранее разложила их по полочкам, как оружие перед битвой. Я подошла к нему — к Гарсу, как к вратам, которые открываются только шёпотом. Он стоял у окна, снова весь — из молчания и предчувствия. Я чувствовала, что он знает. Не всё. Но главное. И это — разрывалось между нами. Мне было так обидно, что Гарс ничего не сказал, не предупредил, пусть даже не должен был, я хотела, чтобы меня просто поняли по-человечески. Я остановилась на расстоянии. Взяла вдох. Неуверенно. Осторожно. — Ты… ты ведь читал, да? — в моем голосе было слишком много надежды, однако та была вскоре разрушена. Он медленно обернулся. В его лице было… сочувствие. Живое, искреннее. Но ни слова. Он знал. И это молчание — оно должно было быть утешением. Но во мне оно вызвало совсем другое. — Я просто хочу понять, — сказала я, голосом, почти треснувшим. — Почему никто не говорил мне. Почему ты… молчал. — в голосе закипала злоба с чем-то разрушенным. Я считала что Эннес тот тип, что будет принимать решения во благо правды, захочет наконец раскрыть мои глаза на то, что мне может не понравиться. Но только вот, Гарс не зависит от моих хотелок, он — самостоятельный парень, и он сам выбрал молчать. Я хотела просто поговорить. Тихо. По-человечески. Чтобы всё встало на места. Но не встало. Внутри будто оборвалась нить. Что-то лопнуло. Медленно. Не со звоном. Скорее с глухим, низким щелчком. И я сорвалась. — Скажи хоть что-то, Гарс! – его извечное молчание уже порядком стало мне капать на нервы, я заметила как он едва заметно дернулся. Но остался стоять молча. Голос вырвался — сорванный, острый, как нож в темноте. Я шагнула вперёд — не угрожающе, а потому что больше не могла сдерживать собственное тело. Он открыл рот, будто хотел говорить — а я уже не слушала. — Я была игрушкой. Сделкой. Бумагой с печатью. А ты просто смотрел. Ты смотрел, и не сказал ничего! – с каждым словом, мой голос становился всё громче и громче, вскоре я стала походить на дикого зверя забившегося в железной клетке, в попытках вырваться из нее. Горло пекло. Сердце гремело где-то в шее. — Я пыталась! — начала тихо, но слова сами сорвались, — я пыталась поговорить, по-человечески, по-тихому! Но ты смотришь на меня, как будто я хрупкая! Хватит на меня смотреть сквозь пелену сожаления, хватит смотреть на меня будто я ничто, пожалуйста, хватит! Я ударила по своему лбу ладонью. —Я не хрупкая… Я сломана. И ты видел, как я ломалась. Я замолчала. В груди всё ещё горело. В голове — эхо. Не слов. Крика. Он не был наружу — он был внутри. Он распирал, вырывался через горло, но звучал только в голове. И снова насмешка, снова это противное хихиканье, что всегда врезается в голову, как пуля терцероля. — Вот, Анна. Вот ты и сорвалась. Теперь он уйдёт. Как и все. Ты сломалась при нём. Тебя больше не склеить. Ты жалкая. Ты глупая. Ты пустая. Ха-ха, теперь ты снова останешься совсем одна! Но Гарс не уходил. Он стоял. Дышал. И смотрел. И в его взгляде не было страха. Было понимание. И то же самое… больное, мягкое сочувствие, которое разрывает куда глубже, чем жалость. Я больше не могла этого выносить, мне слишком больно от всего того, что со мной происходит. Просто пожалуйста… не надо смотреть на меня с жалостью… Он подошёл. Медленно. Как к зверю, который может укусить, но не хочет. Просто болит. И он просто обнял меня. Без слов. Без необходимости объяснять. И я стояла в этих руках — не как принцесса, не как девочка, не как кто-то потерянный. А как та, кто выдержала крик. И осталась стоять. Когда он обнял меня — я не сразу поняла, что произошло. Это не был жест привычки. Не защита. Не симпатия. Он просто сделал то, чего никто до него не осмелился. Он коснулся меня — в тот самый момент, когда я себя больше всего ненавидела. Моё тело дрожало. Словно мышцы впервые за все эти годы поняли, что им разрешено сломаться. Я не могла обхватить его в ответ. Руки повисли. Плечи сдались. Я чувствовала, как в груди пусто. Не просто пусто — вытянуто. Будто кто-то вычерпал всю боль вместе с воздухом. Я хотела кричать ещё. Хотела бить. Сказать, что ненавижу это молчание. Этот приём. Эту… теплоту. Но не смогла. Он держал меня — как будто никогда не требовал, чтобы я была цельной. И впервые за долгое время я почувствовала, что можно не держаться. Что можно быть — несобранной. Не уверенной. Не готовой. И он сказал. Тихо. Ровно. Почти шёпотом. — Тебе не нужно быть сильной, чтобы быть собой. Ты не обязанa быть чьей-то гордостью, Анна. Ты имеешь право быть просто тем, кто ты есть. Даже если это сейчас — тень, шум, злость, бездна. И ты всё равно будешь цельной. Потому что живёшь. А не потому, что соответствуешь. Я замерла. Это были не добрые слова. Не те, что говорят, чтобы утешить. Не те, что говорят из любви. Это были истинные слова. Как будто кто-то впервые назвал меня человеком. Не функцией. Не ролью. Не частью великой задачи. Меня. И слёзы — не потекли. Они не могли. Моё тело было выжжено. Но внутри — треснуло что-то не от боли. А от… позволения. Я прижалась лбом к его груди. Не крепко. Не показательно. Просто там, где можно было остаться хотя бы на миг. Я закрыла глаза. И в этой темноте, наконец, не было голосов. Только одно: Ты имеешь право быть собой. Даже если никто не знает, что это значит.