Подработка для искупления

      Сладкий сон мягким одеялом окутывает меня. На глубине сознания так уютно и спокойно, что совершенно не хочется просыпаться, но глухой и мягки тембр вытягивает меня из этого сладкого состояния. — Радость моя, пора вставать и к тому же у нас на сегодня планы. — Какие? — сонно спрашиваю я. — Мы собирались к твоей семье…       Открываю глаза. В ярком солнечном свете, заполоняющем просторную спальню, растворялся мужской силуэт. Гриша наклоняется ко мне и мягко целует. Его губы сминают мои, нежно обхватывают. Обнимаю его, прижимаясь всем телом, вдыхаю свежий еловый аромат в перемешку с кофе. — Сегодня? — спрашиваю наивно Мне кажется мы договорились на следующей неделе, разве не так? Почему сегодня…       Гриша снова целует меня, ласково гладит большой и тёплой ладонью по щеке, смотря в глаза. И затем кивает в знак подтверждения. Мужчина тянет меня на себя и мы обнявшись встаем с кровати. — Завтрак почти готов, — руки скользят по спине и только этому жесту ко мне пришло осознание, что я полностью голая.       Немного смущенная под его хищным взглядом, направляюсь в ванную. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. В зеркале — я. Слегка растрёпанная, с тенью сна в глазах, но счастливая. По-настоящему счастливая. Нам было очень хорошо. Мне так хорошо с ним.       В памяти яркими ощущениями всплывают прикосновения, сбитое дыхание, сладость поцелуев и движения тел. Тело покрывается мурашками и волна наслаждения проходит с головы до ног.       Заматываюсь в полотенце и вхожу в кухню. Мой мужчина стоит у столешницы и разливает кофе по чашкам. На столе бутерброды и омлет. Подхожу к нему и крепко обнимаю, целую лопатки. Гриша разворачивается мы глубоко и ненасытно целуемся. Я растворяюсь в нем как мороженное плавится от жаркого воздуха, по груди разливается потрясающее чувство, внизу живота тянет и мне хочется большего. Такой реальный, важный и ценный момент. Мы нехотя отстраняемся друг от друга. Он улыбается — чуть лениво, по-домашнему. Садимся завтракать. — Не торопись, — говорит он тихо. — У нас ещё есть время.       Мы обсуждаем что-то глупое и громко смеемся как дети. Собирались немного в спешке, но выехали вовремя. Фоном играет музыка, а я смотрю в открытое окно. Дорожная полоса тянется под нами, лентой сменяются городские постройки и достопримечательности, а после нас встречают поля и лесные стены. На душе спокойно. Гришина рука мягко покоится на моем бедре иногда сжимает, иногда поглаживает. Когда мы останавливаемся на светофоре он одаривает меня самым прекрасным взглядом, полным любви. И внутри меня происходят взрывы радости и тепла, бабочки наполняют нутро. Конечно, я не сдерживаюсь и целую его в губы нежно, но напористо, могу позволить себе поцеловать его в щеку и в плечо. Переплетаю наши пальцы.       Мы заезжаем в частный сектор, машину потряхивает в разные стороны от неровной дороги, которая опасно сужается, когда поворачиваем между домами. Бабушкин дом — третий на всю улицу, стоящий почти в поле, встречает нас скрипом старой калитки. С веранды доносится музыка и разговоры. Я замедляю шаг от волнения, но Гриша уверенно берет меня за руку и шагает вперед. — Всем привет, — громко говорит молодой человек. — О, здорова, — обернувшись, радостно приветствует его Марк.       Брат вытирает руки полотенцем и отвечает на рукопожатие. Дагги тоже пожимает руку и возвращается к занятию. Марк по медвежьи меня обнимает и целует в щеки. — Я сильно по тебе соскучился, — говорит он и снова крепко обнимает.       Странное чувство легким холодом прошлось по коже, какая-то необъяснимая эмоция застыла в лопатках, но преодолев что-то типа смятения, улыбаюсь друзьям. — Вы как раз вовремя! Так рада вас видеть, — воскликнула мама появляясь в дверном проеме.             Как всегда с идеально уложенными волосами, накрашенными темной помадой губами. в зеленых летних брюках-клеш и белой майке, подчеркивающей фигуру и чуть расслабляя чопорный образ. Сияющие глаза, приветственные объятия. — А отец? — спрашиваю я. — Сказал, что на работе какая-то проблема и его как главного инженера выдернули с выходных, — легко отвечает она. — Так, мальчишки, забираю девчонок делать салаты, а на вас мясо и арбуз, кстати, Лёва уже подготовил мангал, — командует женщина.              Мы заходим в дом. В нос ударяет родной запах. Из комнаты в комнату бегает маленькая девочка и весело напевает песенку из мультика. — Милена, аккуратно играй, милая, — говорит мама малышке.             Замечая меня, девочка бежит со всех ног и крепко обнимает, прижимаясь светлой головой к животу. Я кладу свою ладонь на её шелковистые волосы и слегка поглаживаю. — Ты привезла мне вкусненькое? — с хитрой улыбкой спрашивает она и вызывает мне волну умиления. — А Грлиша прлиехал? — уточняет следом. — Малк сказалн, что вы приедете вместе. — Да, мы приехали вместе, поищи его во дворе и спроси про вкусненькое, — отвечаю малышке. Вот почему он не дал мне съесть киндер сюрприз. Шоколадное яйцо было для Милены. А я на него даже слегка обиделась. Какая глупость…       Ухмыляюсь мыслям. Мы заходим на кухню. Светловолосая девушка сидит на стуле и нарезает ломтиками огурцы. Волосы собраны в высокий хвост, лицо без макияжа выглядит свежо и немного по детски. Аня максимально сосредоточена на своем деле и не сразу обращает на меня внимание, но когда я здороваюсь с ней, она бросает нож на доску и соскакивает с места. Обменявшись дежурными фразами приступаем к головке. Обсуждаем жизненные темы, смеемся, слушаем какое-то шоу, которое шло на маленьком телевизоре фоном. Раскладываем овощи и фрукты по тарелкам.       Марк появляется в дверном проеме, кудри собраны на затылке, черная майка подчеркивает подтянутую фигуру, которая облокачивается на косяк. Он молча с улыбкой на лице наблюдает за нашей веселой беседой. Мама подзывает его к нам. Парень садиться на табурет. — Сыночек мой, — начинает целовать его в макушку и обнимать. — как хорошо, что вы есть у меня, — ласково говорит она и крепко обнимает меня.       Наши головы с Марком соприкасаются, тепло маминых ласк окутывает нас. Женщина целует нас и отчаянно обнимает. — Люблю вас больше жизни, — дрожащим голосом говорит она.             Марк начинает её успокаивать, чтобы она не расплакалась, шутит про растекшийся макияж и еще что-то про Льва Михайловича за что она его слегка ударяет по плечу. Мне так хорошо, что я не хочу, чтобы это заканчивалось.       Солнце медленно опускалось за горизонт, мы сидели на веранде за шикарно накрытом столом, манящий и сочный аромат жареного мяса наполнял пространство. Напитки плещутся в бокалах, которые звенят друг от друга в воздухе. На фоне играет музыка, мы разговариваем о жизни, работе и планах. Мы с Гришей сидим в обнимку, перешептываемся и смеемся над тем как Марк и Лев Михайлович по-дружески спорят о машинах. Ужин проходит в потрясающей, семейной атмосфере. Уже смеркалось, вся наша шумная компания перемещается на улицу к импровизированному костру вокруг которого стоят кресла и качель. Все сидят парами, нежно обнимаясь и только Марк сидел совершенно одиноким на нашем фоне хотя маленькая девочка, которая мирно посапывала на его коленях своим присутствием смягчала эту немного грустную картину. Старший брат заботливо накрыл её свой кофтой.       Мне спокойной. Поразительно спокойно и так обычно. Самый лучший день в моей жизни. Любящая семья, друзья и любимый мужчина рядом. Вся жизнь в этом моменте такая настоящая, без суеты, без тревог, без проблем. Хочу остаться здесь навечно.       Первыми отдыхать ушли родители, а мы с ребятами вернулись дом, чтобы навести порядок и еще немного выпить. Я уже уставала от посиделок, а Марк, Кирилл и Аня собрались идти к озеру, поэтому мы с Гришей отправились в комнату.              Комната маленькая, здесь едва можно развернуться. Лунный свет пробивается сквозь маленькое деревянное окошко выходящее на дорогу. Низкий потолок, узкая кровать, запах старого дерева. Весь мой мир вдруг сужается до этого пространства. Я наблюдая как Гриша немного вяло стягивает с себя одежду и забирается под пододеяльник, прижимаясь к стене. Я растягиваю свои шорты, сажусь рядом, чувствую, как холодит простыня, и как сразу теплее становится от его близости. Бросаю вещь на тумбу и следом к ней летит моя футболка. Поворачиваюсь к Грише и по хозяйски закидываю на него ногу, обнимаю и покрываю лицо поцелуями. Он берёт меня за руку — просто, без нажима. Но от этого жеста у меня внутри всё мягко сжимается. Слушаю его дыхание. Кажется, что мы совпали по ритму — вдох, пауза, выдох. В такой тишине даже сердце звучит громко. Я закрываю глаза и позволяю себе не думать. Мы лежим рядом, слишком близко, чтобы между нами оставалось хоть что-то лишнее. Его ладонь на моей спине — уверенная, тёплая. Я чувствую себя в безопасности, ощущаю как он принимает жар моего тела. Шепчу что-то глупое, он тихо смеётся, и этот смех растворяется где-то глубоко в моей груди. Мне нравится, что здесь, в этой комнате время останавливает свой ход. Дает возможность медленно дышать почувствовать каждое прикосновение. Где-то вдалеке за окном шуршат деревья, а я просто есть — рядом с ним, в темноте, в уюте. Мне этого достаточно.       Сквозь прикрытые веки чувствую на себе внимательный взгляд. Любопытный, изучающий. Он наклоняется первым и задерживается в миллиметрах от моих губ и конечно, сама тянусь навстречу, сокращая это последнее расстояние. Наши губы соприкасаются осторожно, почти невесомо. Потом он целует меня уже увереннее и я отвечаю, кладу ладонь ему на шею, чувствую под пальцами пульс, и от этого по телу проходит тёплая волна возбуждения. — Ты так прекрасна, — выдыхает он в мои губы. — Я так люблю тебя.       Внутри всё переворачивается. От его возбужденного дыхания, от интимного шёпота, от слов искреннего признания. Я целую его в губы, целую в подбородок, в шею и нависаю сверху, разместившись на бёдрах. Покрываю шею поцелуями и спускаюсь ниже, очерчивая языком линию ключиц и ниже по груди. Его руки горят, обжигая открыты участки моей кожи. Мышцы напрягаются под моими действиями, дыхание учащается и становится душно. Мои губы преодолели ряд ребер и уже спускались по прессу. Подушечки пальцев водили через ткань по стоящему члену. Тяну за резинку, высвобождаю половой орган и обхватываю его ладонью, мягко вожу рукой вверх-вниз, слегка по кругу, сжимая основание. Гриша вздрагивает от ощущений, что вызывает у меня улыбку. Целую головку, провожу языком по уздечке, обхватываю губами вокруг и опускаюсь ртом до середины, чувствуя скольжение разгоряченной плоти. Вновь поднимаюсь с причмокиванием и опускаюсь, но глубже. Размеренные движения головой, а затем быстрее до глухих захлебывающихся звуков. Делаю так, как нравится ему. Без стеснения, спешки, страха, что нас могут услышать. Плевать. Я тоже получаю удовольствие от нашего процесса. Мужчина тяжело вздыхает, его ладонь сжимается на моем затылке и легкая пульсация сообщает мне, что он вот-вот наградит меня, но я резко замедляюсь, чтобы растянуть наслаждение. Немного паузы. Он понимает меня и позволяет нашим телам перевернуться и принять другую позу. Я лежу на боку, ощущаю спиной жар его груди, руки блуждаю по моему телу, сжимают грудь, пальцы дразнят соски. С губ взрывается стон. — Тшш, — обжигает ухо шепот. — Тише, милая, — просит он. Как можно быть тихой, когда ты водишь своим членом по моей киске? Когда прижимаешь меня к себе, рычишь в шею.       Гриша входит в меня медленно, глубоко, дает мне время привыкнуть к наполняющим ощущениям. Он начинается двигаться во мне, чувственно, старательно. Ладонь ласкает бедро, скользит к самому чувствительному месту, нежно массирует. Мужчина держит темп, член впирается в нужную точку. Мое тело поддается его движениям, извивается под ласками. Я издаю глухие звуки. Мы стараемся делать это тихо, но старенькая кровать предательски поскрипывает. Да, осторожны, но когда мы меняем позу я не сдерживаюсь. Двигаю бёдрами, насаживаюсь на его член, трусь клитором о пах. Похотливые звуки всё равно заполнили маленькое пространство, растворяясь в жаркой летней ночи. Он зажимает мне рот ладонью, когда оргазм разрядом проходится по моему телу, заставляя пальцы дрожащих ног поджаться. Гриша заканчивает следом. Мы устало обнимаемся, восстанавливаем дыхание и проваливаемся в сладкий сон.       Касание ледяных рук по оголенном плечу пробуждают меня. Вижу нависающего надо мной Марка. — Покури со мной, — говорит он. — Ты сдурел? — недовольно шепчу я и натягиваю пододеяльник до самого подбородка. — Пожалуйста, — повторяет.       Брат выходит из комнаты. Осторожно выбираюсь и нащупываю в темноте одежду. Быстро одеваюсь и спускаюсь вниз. Он сидел на скрипучих, с облупившейся зелёной краской, ступеньках. Щёлкнула зажигалка — звук резанул тишину. Пачка его любимых сигарет лежит у окна, вытягиваю одну и зажимаю её аккуратно зубами, сажусь рядом. — Бабушка бы нас убила, — сказала я тихо, почти с улыбкой. — Она знала, — отвечает Марк. — Просто делала вид, что не замечает. — Да конечно, знала, я от нее по двору бегала когда она на меня с полотенцем вылетела. — от моих слов Марк заливается смехом. — Но вообще я о том, что мы делаем это на ступеньках. Дедушку же она гоняла курить во двор и он там кресло поставил с пепелкой в подлокотнике, — вспоминаю я, выдыхая дым в сторону двора, туда, где стояло то самое зеленое кресло.               Замолчали. Марк затянулся и вдруг сказал: — Помнишь, как я пьяный прятался под лестницей? — Помню. Ты был уверен, что тебя не найдут и ты как Гарри Поттер просто в комочку провалишься. — Крепкий у бабули замах и удар тяжелый.       Я рассмеялась. Марк тоже тихо смеется. Мы вспоминаем наше детство здесь в бабушкином доме, нашу юность, а также душное лето в Подмосковье и как мы с радостью прятались на чердаке дома, где дедушка прятал от бабушки самогон, сушил рыбу и старые неприличные карты. Ностальгия доводит нас до слез. — Понравился день? — спрашивает вдруг он. — Да, я очень счастлива, если ты об этом. — Мне потребовалось много усилий, чтобы собрать всех вместе, — Марк глубоко затягивается, держит в себе как-то слишком долго и затем выпускает клубок дыма в воздух. — Жаль, что папа не приехал, но да Бог с ним. Больше рад, что мама приехала с Львом, она его долго уговаривала, но он здесь ради Миленки. Малышка — его ахиллесова пята. — Она тоже счастлива… рада за нее, что в жизни всё так сложилось.       Сигаретный дым снова повис между ними, как тонкая завеса. Стряхнула пепел и посмотрела вниз, на свои кроссовки. — Знаешь, иногда кажется, что всё настоящее здесь. А всё, что потом, — как будто черновик.             Марк кивнул. Он понимал. Здесь каждое воспоминание имело вес. Город, работа, люди, которые приходят и уходят — всё это было важным, но не таким. Здесь каждое воспоминание имело вес. Наверное подумал, что, может быть, детство никуда не делось. Оно просто сидит здесь, на ступеньках, ждёт, когда о нём вспомнят. — Да нет, малая, — на выдохе говорит Марк, — Здесь как раз таки воспоминания, в которое ты просто возвращаешься и проживаешь снова, а настоящая жизнь там… за калиткой. — И что? Ты-то об этой «настоящей» жизни ничего не рассказал. Не про проблемы свои, не про маму, ничего, Марк, — упрекаю старшего брата. — Ты посчитал меня недостойной, чтобы делиться настоящей жизнью. — Нет, родная, нет. Просто… пытался уберечь от всего говна, хотел, чтобы ты жила как принцесса в розовом мире с пони, радугой и воздушными замками, но не все наши правильные решения — верные и не все верные решения — правильные. Я думал, что так будет лучше. — Эгоист. — Да, Лин, эгоист, — тихо говорит он. — Правда в том, что я думал, что никому не нужен. Мама нуждалась в папе, потому что она его очень сильно любила. Отцу нужна была другая женщина, совершенно другая и не такая как мама, тебе нужна была нормальная семья, потому что все дети этого заслуживают, но меня нет в этой цепочке. Никто во мне не нуждался. Как будто лишнее звено, а потом я навязал тебе себя и ты всё время держалась за меня. Принял как должное, но не потому что это я, а потому что рядом с тобой никого не осталось. Отец ушел, мама заболела, бабушка умерла и ты просто выбрала меня, потому что больше никого не осталось. — Это неправда и ты не виноват в том, что родители разошлись… — Ну, да, наверное… не знаю. Я пытался всю жизнь заслужить чью-то любовь, признание, хотел быть нужным, поэтому брался за работу, которую никто бы не стал делать, спасал людей, ввязывался в неприятности, совершал поступки, чтобы меня заметили. Да, ты смотрела на меня как на героя, на Бога. И ты стала для меня всем, потому что чувствовал и слышал, что хотел. И бросить всё было тяжело, не позволяла ответственность. Знаешь, я бродил по городу, терялся в людях, хотел что-то понять, а потом познакомился с хозяином кофейни. Дедок был в завязке, сухой уже лет 45. Рассказал про алкоголизм, про бродячую жизнь, про просветление, путешествие к монахам, я сначала над ним посмеялся, а потом задумался. Часто заходил в эту кофейню и дед предложил поработать и черт возьми, мне понравилось. Больше всего на свете мне вдруг захотелось понять себя как что-то отдельное. Не спасателем, не героем, не старшим братом, не обязанным сыном, не плохим внуком, не барыгой, не расходным материалом, а просто Марком, который ходит по земле и что-то любит. Вся моя жизнь была в чужих людях и я думал, что так правильно, но мне всё время было плохо. Падал в какую-то яму, а когда осознал, что надо выбираться, она вдруг стала затягивать. Стало слишком поздно. И вот я здесь.       Слушала его внимательно. Настолько, что в ушах стоял только его голос. Сигареты почти догорели, затушила свою о край ступеньки и аккуратно положила окурок в стеклянную банку из-под кофе. В голове крутились его слова и я не знала, что сказать ему. — Марк… — с грустью выдыхаю его имя. — Ты не…эх, извини меня — Я рассказал тебе всё это не для того, чтобы ты меня жалела и сочувствовала и уж тем более извинялась. Просто у нас с тобой не так много времени. Не могу понять о чем он. Может еще пьян? Или его так растрогал вечер.       Я обнимаю его. Крепко обнимаю, потому что не знаю, что сказать и всё, что могу сделать — это просто обнять. — Я люблю тебя, Маркуша, по-настоящему. Ты мой старший брат, — шепчу я ему. — Знаю, я знаю, — шепчет он в ответ. — послушай, — начинает он отодвигаясь. — Жизнь странная штука, она то невероятно сложная, то дарит нам такие дни как сегодня. Люди приходят и уходят, что-то оставляют, а что-то забирают. Тебе тысячу раз скажут как надо, как правильно, но никто не знает как правильно. Я не совершил ошибок, ни о чем не жалею, всё, что я сделал — это я. Такой какой есть. Да, не все решения привели меня туда куда я хотел, но я считаю, что все эти решения привели меня сюда. В этот момент и возможно вся моя жизнь была ради этого. — Спасибо за откровения, для меня это очень важно и ценно. Спасибо, что доверился мне. Я рада, что ты осознал для себя такие глубинные вещи. Знай, что я люблю тебя и буду рядом несмотря ни на что. По-настоящему, — говорю я ему и снова крепко обнимаю, целую в щеку. — Спасибо. Люблю тебя, малая, — он сильнее сжимает меня в своих объятиях.       Поднялась первой на ноги, отряхнула шорты, поправила одежду, чуть оттянула Гришину толстовку. Марк встал следом, задержавшись на секунду. — Пойдём, — сказала я. — Почти рассвело. — Нет. Не пойдем. — Марк, че ты несешь? — в нашей манере спрашиваю я его. — Идём, — говорит он и хватает меня за руку и тянет вниз по ступеням. — Иди за мной, — слишком серьезно произносит он. Не понимаю его.       Волна волнения разбила идиллию покоя и тишины, холод мелкой дрожью пробрался под кожу. Старший брат немного напугал меня своим резким тоном и каким-то серьезным настроем. Марк почти тащил меня, крепок держа за запястье. Он стиснул так сильно, что мне становилось больно. — Братик, что ты делаешь? Мне больно, Марк, — устало и хныча говорю я ему.       Но он молчал и быстрым, уверенным шагом направлялся к калитке. — Мааарк, — зову я его.       Но брат выталкивает меня за высокую калитку и захлопывает её перед самым носом. — Ты прикладываешься что ли? Не смешно, Марк. — Нет, я не прикалываюсь. Ты не зайдешь. — Братик, нихуя не смешно, пусти меня, — дергаю за толстые прутья. — Нет. — упирается он.       Я дергаю и дергаю калитку, но Марк даже не шатается, он мертвой хваткой вцепился в нее. — Ты не зайдешь сюда, не вернешься в дом. — Ты белку словил что ли? Прекрати издеваться надо мной.       Меня не просто пугает поведение брата, но и начинает злить. Всё было супер, идеально до этого момента пока ему в голову не ударила моча и идея выгнать меня. — Он ждет. Тебя ждут, Алина, — говорит и смотрит куда-то вдаль.              Оборачиваюсь в сторону. Приходится руку приложить ко лбу как козырек, чтобы разглядеть вдалеке Гришу, который стоит возле машины. Какого?! Как он… почему он там? Когда успел? — Пожалуйста, сестренка, иди, — командует Марк. — Иди же! — выкрикивает он.                    Я вздрагиваю и отступаю назад. Глаза Марка наполненные безумной грустью, но он давит улыбку. Он прощается со мной. Да, он всегда делал такое выражение, когда мне приходилось уезжать куда-нибудь. Взгляд, который умоляет остаться, что вот-вот в них застынет тоска, но улыбка. Эта ласковая, но провожающая улыбка, с мягкой надеждой на встречу.       Мои ноги срывает с места и я иду по дороге, но оборачиваюсь на брата-одиночку, чьи губы произносят: «еще не время». Он машет рукой, а затем разворачивается и уходит в дом. Грудь наполнило странное чувство, сердце вдруг закололо, в носу защипало и глаза наполнились слезами. Горячие, кристаллические слезы потекли по щекам, а шаг превратился в бег. Я бегу навстречу к Грише, но расстояние постоянно увеличивается. Голова гудит, тело несет, а слезы раздувает ветер, с губ срывается гортанный крик. На улице как-то слишком ярко, в глаз рябит.       Когда наконец-то приближаюсь, Гриша разводит в руки стороны, позволяя мне упасти в его сильные объятия. Он обнимает крепко, пока я рыдаю ему в грудь. Мужчина гладит меня по голове. — Ты моя умница…

***

Кажется я ослепла от этого яркого света. Ужасно больно. Еще и странный звук. Что это за звон?       Пульсирующий, то звонкий, то глухой, раздражающий. Он с чем-то соединился внутри меня будто пытался войти в ритм дыхание, но постоянно выбивался. Его хотелось выключить, но выключателя не было. Веки дёргались, будто мои зрачки бегали из стороны в сторону, забыла. Появился свет, который просачивался сквозь веки, оставляя на внутренней стороне глаз медленные, теплые пятна. Дыхание показалось чем-то инородным, слишком ровным. В груди что‑то приподнималось и опускалось с чужой дисциплиной. Страх охватил меня, когда к свету и звуку добавилось ощущение тяжести. Тело было камнем. Я попыталась пошевелить пальцами. Ничего. Попробовала губами, но они словно слиплись. Где‑то рядом капало. Считалка времени: кап… кап… Между каплями шаги, мягкие, почти бесшумные, но тем же со странной вибрацией, которая отдавалось в спину. Запахи — острые, холодные слишком чистые.       В голову толчком длинным и железным гвоздем вошёл странный обрывок: размытый бело-желтый свет, вкус застойного алкоголя на языке и сильный удар, отзывающийся острой болью во всем теле. Потом-тьма. Но с чьим-то далеким, знакомым голосом тьма отступала. — …пульс стабильный, — сказал кто‑то. Голос был спокойный, профессиональный. Я зацепилась за него, как за поручень. Сказать. Надо что-то сказать. Я же слышу.       Мысль оказалась громче попытки открыть рот. Но попытки такие болезненные, что слезы выступили сами. Они вытекали из уголков глаз, потому что я чувствовала. Слишком сильно. Чья‑то рука коснулась моей. Теплая, живая. Она не сжимала, просто лежала — и этого хватило, чтобы мир стал устойчивее. — Алина? — тихо, почти шепотом. Почему не получается? Почему я чувствую так много, но ничего не могу сделать. Паралич. Гребенный паралич.       Злилась на тело, как на предателя. Мы же были вместе. Почему не отвечаешь? В ответ пришла вязкая усталость. Просто надо начать сначала, сбросить настройки и попробовать снова. Это было похоже на попытку поднять занавес, пришитый к полу. Но ты продолжаешь дергать, до дрожи, по миллиметру, всё в плывет, всё в пятнах и это случается.       Потолок. Белый с лампой. Лицо — размытое. Сейчас переключится фокус. — Вот так, — сказал голос. В нем появилась улыбка. — Вот и ты, привет.       Сказать не получалось, зато моргать — отлично. Слишком много будто тело открыло в себе эту способность. — Так, спокойно, всё нормально. Сейчас пройдет, — говорит лицо. — Не спешите, ей надо время. Это тяжело, — кому‑то за спину.       Слова звучали так странно и не совпадали с реальностью. Кто‑то поднес воду к губам. Капля коснулась языка и мир взорвался вкусом. Во мне вдруг проснулась невыносимая жажда, словно я не пила тысячу лет. — Не торопись, — мягко. — Постепенно.       Я закрыла глаза сама — на секунду. Внутри было тихо. Не пусто — тихо. Как перед тем, как сказать что‑то важное. Не знала, сколько времени прошло. Не знала, что со мной случилось до конца. Не знала, что ждёт. Но внутри был сигнал, что надо учиться всему занаво. Учиться быть. Ну, здравствуй, жизнь.

***

«Wait» M83

8 лет спустя

      К кладбищу всегда иду пешком, даже если могла бы доехать. Так появляется время собрать слова, которые все равно потом рассыпаются.       Здесь, на подмосковной окраине, воздух плотный и тихий, будто удерживает дыхание. Земля влажная, много грязи, которая цепляется к обуви и брюкам, а старые деревья видавшие много слез, громок качаются и скрипят от ветра. Сегодня небо низкое и мрачное, но весенне солнышко пробивается сквозь серые облака.       Серый гранит покрыт слоями пыли. — Привет, брат, — говорю я, опускаясь на корточки и кладу руку на холодную землю. — С днём рождения, родной. Я так давно не заходила к тебе и твое имя на камне теперь звучит и выглядит старше, чем ты был. Ты вообще всегда был старше на целую жизнь.       Старший брат — это когда за спиной есть тень, в которой не страшно или стена, за которой можно спрятаться. После тебя тени не стало, и я долго, мучительно долго училась стоять на солнце.       Восемь лет, как я здесь. Иногда мне кажется, что ты не дождался меня всего чуть‑чуть. А иногда, что дождался, просто с другой стороны.       Я достаю из сумки всё необходимое, чтобы навести порядок. Ведь две могилы никто не посещал долгое время. Общая — бабушки и дедушки, которая наверняка немного расстроены и даже злятся, что внуки про них забыли, но точно не обижены. Твоя, стоящая рядом, слишком отличающаяся.              Когда я заканчиваю и собираю в один большой мусорный пакет, то достаю из сумки бумажный стакан с крышкой и ставлю рядом с озорным изображением. — Кофе, — улыбаюсь. — Правда остывший и с заправки, а еще без сахара. Знаешь, все-таки открыла кофейню. Небольшую. Не сетевую, не модную до истерики, а твою. Думаю, она бы тебе понравилась. Названием не самое оригинальное, не с кричащей вывеской… ты сейчас будешь смеяться, но она называется «без сахара нормально». Потому что именно так ты и сказал бы после моего честного признания что за кофе я принесла в стакане.       Делаю паузу, будто даю нам время посмеяться и тебе ответить что-нибудь колкое. — Преподаю английский. Онлайн-школа. Представляешь, я — преподаватель. Иногда ловлю себя на том, что говорю твоими интонациями, когда объясняю правила.       Ветер шумит в кронах деревьев, перелистывает листья под ногами. Я сильнее прячусь в пальто. Вдруг снова ощущаю твои призрачные объятия. — Я с Гришей…мы расписались три года назад и мне было так трудно привыкнуть к новой роли, к новому статусы жены, — здесь я замедляюсь. — Мы трижды переезжали. После выписки уехали так далеко, я восстанавливалась, училась дышать, ходить, двигаться и просто жить, потом из-за работы, а потом захотелось чего-то нового, потому что казалось: в новом месте станет всё по-другому, легче, лучше и знаешь, иногда становилось. Иногда — нет. Но мы все равно двигались дальше.       Я смотрю на дату внизу плиты и улыбаюсь уголком рта. — Мне 35, а я так и не научился гладить. Гриша как и ты всё время колко шутит над моими хозяйственными навыками, но мне никогда не обидно. Может поэтому Бог не дает нам детей? Я слишком плохая хозяйка?       Слова дальше даются труднее. — Мы стараемся. Правда стараемся. Иногда я злюсь на свое тело, иногда — на время, потому что в доме по вечерам до ужаса тихо. Но Гриша очень поддерживает меня. Он как ты, постоянно рядом и делает меня счастливой. Так часто думаю над тем, какой большой путь я прошла и сколько всего он помог мне пережить и принять. Принять все те моменты, которые я так старательно и болезненно исправляла. С ним всё изменилось. Мой путь стал прямым и правильным, а самого главное Гриша держит меня за руку.       Я выдыхаю, будто долго была под водой, провожу пальцами по холодному камню. Разве это хотела ему сказать? Нет, нет, не хочу жаловаться. — Знаешь, мне порой одолевают странные ведения, обрывки воспоминаний, какие-то глубинные фразы, но не понимаю откуда они в моей голове. — я замолкаю, будто пытаюсь вновь осмыслить что-то важное. — Я жива, — говорю тихо. — Это главное, что я хотела тебе сказать… Если вдруг захочешь поговорить как в старые добрые… приходи ко мне во сне, ладно? — добавляю я, уже вставая, — Хотя тебе уже 40, не хочу говорить про твои старческие дела, — смеюсь я, — шучу, шучу…пока поживу за нас двоих, договорились?       Ухожу медленно. Под уютную тишину, а ветер подхватывает мои слова и уносит их туда, где тебе всегда будет 26 и ты будешь наблюдать за мной.

Конец