рассвет сегодня наступит раньше, если они не умрут.

за пазухой, по лживому полю драгоценностей, раненные руки, окровавленные зубы, кинжал и одиночество - сущность личностной чувственности.

***

спустя пару часов парни были на месте. все проснулись и смотрели на Нью Йорские огни ночи. на высоких зданиях висели рекламные стенды и экраны. люди ходили компаниями с выпивкой. Бан Чан остановился около огромного здания с колоннами. звучала тихая и приятная музыка. — мы приехали, — как всегда Чан говорил со строгим голосом. голова Феликса была на плече Хенджина, волосы лезли ему в глаза. — а они и правда богаты, — сказал шёпотом Хенджин, показывая пальцем на здание, где будет проходить вечеринка. — именно. поэтому старайтесь вести себя так, как обычно ведут себя богатенькие, — начал командование старший, — сильно не расходимся друг от друга. — можно мне закадрить кого-нибудь? — выпрашивал счастливый Джисон, — будет мне деньги давать, поселюсь у него в пентхаусе. — размечтался. ни с кем не флиртовать и не спать, — Чан пальцем ему в лоб ткнул, — тебе ясно? — ладно. — расстроенно укусил губу. — всё, выдвигаемся, — открыл дверь Хёнджин и посмотрел на всех. в знак согласия парни кивнули. Минхо засмеялся. — мне кажется сегодня умрет много людей, — завыл в небо. эту фразу он сказал на первой их миссии, все рассмеялись вспомнив это. — только не надо как в тот раз, мы всего лишь обокрасть их должны, — пригрозил Бан Чан. он заскулил и положил свой ножик в бардачок машины. войдя в помещение, трудно было держать лицо в спокойном состоянии. прямо перед ними возвышались колонны из золота. на столах только дорогие блюда. все были одеты в самые лучшие и качественные бренды, а на девушках было огромное количество золотых украшений. людей было так много, что присутствие парней даже не заметили. они разошлись. Чонин и Сынмин решили опробовать еду и шампанское, которое подал им официант. Минхо и Джисон слишком увлеклись танцами. Чан и Чанбин здоровались и общались с совершенно незнакомыми людьми, пытались разузнать хоть какую-то информацию. Феликс и Хенджин прогуливались по огромному зданию, в котором очень легко потеряться. держались вместе, ходили по кабинетам и говорили друг с другом взглядами. войдя в одну из комнат они увидели шкаф, даже на нем были детали из золота. а рядом сейф. недолго думая, они начали взламывать его. для того, чтобы взломать сейф им потребовалось двадцать с лишним минут. а в это время, Бан Чан заметил их отсутствие. на поле зрения были все, но Хёнджина и Феликса не было видно. он решил пока что не искать их и не показаться странным. но спустя пол часа их отсутствия, Чан все таки сказал об этом Чанбину и они начали поиски этих двух. долго ждать не пришлось. парни нашлись сами. но вместе с ними огромная сумка с деньгами. ну и толпа богатых псов, бегающими за ними. тела дрожат, им страшно, но счастье от безумия не испарялось. а ветер из открытого окна не ласкает, он прожигает ноздри белым ядом, заставляя лица кривиться в блаженной улыбке. плоть их будет поражена лёгочным кровотечением, а социальный статус - безумием. — пойдем на улицу, — сказал Хёнджин довольно спокойным голосом, подмигнул Чану и улыбнулся. у Феликса в руках тоже была сумка. — какого черта? — сказал Чан и выбежал. остальные тоже успели сбежать. — садитесь в машину. уехать они успели, несмотря на попытки выстрелить им в колеса. — вы с ума сошли? — снова с недопониманием злился Чан. — может быть, но сумасшедшими быть нам нравится — сказал Феликс и дал пять Хвану. их зубы замаринованы в кофейной гуще, да так, что невозможно было скалиться, пока лапы тянутся к горлу, когтями перерезая. — я здесь точно задержусь, — привстал с кресла Джисон, — хочу сыграть в подпольное казино и пойти ва-банк, — за ухом почесал, заскулил. слева прилетел подзатыльник, снова Минхо. это всегда Минхо. — какой ва-банк, мы только деньги получить смогли, а ты уже все проиграть хочешь, — перегрыз какую-то нитку во рту. из него ножи торчат. — ладно, я шучу, но в клуб сходил бы, — Джисон обнял Минхо, рука на его ошейнике остановилась. укололся об шип. Нью Йорские огни хоронят в себе тысячи дохлых мошек, подсвечивая их сухие крылья ярким пламенем. а круглосуточный компьютерный клуб на окраине, в котором за час берут всего тысячу вон, собирает всех доходяжных наркоманов и алкоголиков в компании бродячих детей, жалких беспризорников, маргиналов из местных трущоб и стайки отпетых психопатов. таких называют "паразитами". они существуют параллельно всему, но получают энергию, питание и жизненную силу от организма, в котором гнездятся. когда-то восемь диких псов были постояльцами круглосуточного компьютерного клуба на станции метро "화랑대". а сейчас разъезжают на минивэне по Нью Йорку, с украденными деньгами и костюмами, грызут шоколад и брызгаются духами друг другу в глаза. — Сынмин, ты как? — гладя волосы Хёнджина, вдруг спрашивает Феликс. а Сынмин весь в окровавленных под костюмными брюками бинтах, которые пора сменить, но никто не будет. кусает щёки внутри, ждёт канализационных крыс. острозубый, а точнее наточенные клыки-бусины жемчужные, но гнилые. больной и пропахший таблетками. — в норме, — соврал, зато сейчас с семьёй едет в огромной машине, тихо плачет от боли, но счастлив. для него носовое кровотечение это что-то знакомое, как кофе в любимой забегаловке сеула, как укус волка в голень. он без ужаса погибает, но остаётся любимым щенком в стае. грызет человеческие кости, пока его гладит за ушком Бан Чан. путается в заснеженных следах, падает, но тело подхватывают семь божеств, спасших от очередной гибели. мёртвые однажды, мертвы всегда. он металл с кромкой надежды на долгожданное упоение. вина сладкое послевкусие. — остановимся в гостинице? — восемь поворотов по кругу, руль как колесо фортуны крутился, — хотите? — да, — ответили хором, залаяли. срывались на страшный рёв. остановились у здания гостиницы, парни зашли во внутрь и начали оглядываться по сторонам. зеркало в полный рост у входа, огромный телевизор, удобные кресла, картины, висящие в каждой комнате, большие и мягкие кровати, чистое постельное белье, ароматические свечки на тумбочках. Чан помог Сынмину сесть на диван, а сам расположился рядом с ним. Минхо и Хан сели в одно тесное кресло. Чанбин с Чонином рассматривали картины и что-то обсуждали. Хёнджин сидел на полу. ему удобно только на жестких и холодных поверхностях. спустя пару минут, он резко поднялся. — я переодеться. уже не вывожу этот костюм.— сказал и направился в комнату. Феликс пошел за ним. дверь в ванную закрылась. — ты зачем тут? — руки уже успел ледяной водой намочить. его перебил Феликс, схвативший рукой горло, тот покашлял от резкого давления. Ли укусил губу клыками, совсем одичал без него. хаос внутри беснуется. Хёнджин впервые ощущает его так остро. кончики пальцев начинает покалывать. он пытается взять себя в руки, моля будду даровать его сердцу спокойствие, пока щёки обжигает предательским жаром. он снова опускает глаза, ставя руку на чужое бедро и целует кожу в синяках. тот по-прежнему взгляда с него не сводит, смотрит пристально, следит за каждым движением. — мне нравится твои кошачьи уши, — Ли кусает за мочку с сережкой. у обоих на щиколотках натёрты мозоли от конверсов, а на руках и подвздошных костях вырезаны сердца, будто бы за любовь. Хван слюнявит лицо Феликса, как одичавшая лайка, готовая вылакать глаза и сплести узел своим и чужим языками. он пользуется завидной популярностью отшельника, затягивая в грязные лапы крови, спирта всех, у кого на зрачках выцарапаны травмы. а находясь в объятиях, дети ломают хрустальные рёбра. дети страдают болезнью баттена изнутри. в них хранится червонная ненависть, в желудке - съеденные сердца. Ли обожает Хвана практически так же, как нюхать кетамин. Джин обожает Ликса, забыв про бога, когда он со сдавленным горлом под тяжестью его тела прижат к душевой кабине. куда с грохотом попадали все дорогие шампуни. — мы позже помолимся Шиве за это, — в последний раз льнет носом к бледной шее. оставил миллионный порез. Феликс выходит из ванной первый. Хван уже возле раковины, смотрит в зеркало. по лёгким шляются муравьи, кто-то снова просыпал сахар. придётся чинить пылесос. а взгляд прохладен, он заморозил все песочные часы. из орбит вылазит земляника, заполняя щеки недужным румянцем. гадкое зрелище. а кольца из одуванчиков сковывают не только движения, но и судьбы. выходя из ванной он замечает тонны выпавших бесцветных волос. может быть, они сплетаются верёвкой в канализационных трубах и удушат в следующий раз, когда он наклонится над раковиной. может, его раздавит идеально белый потолок собственной комнаты, или гора таблеток на столе перемешается и ненароком залезет в глотку. вернулся ко всем в гостиную. вопль чанбина заставляет обернуться всех, но быстрее всего реагирует саркастичность минхо: — чанбин, это кошка. — я вижу, что это кошка! но у неё глазища страшные, — он отшатывается и поправляет свою рубашку, передергивая плечами. ловец покемонов - Чан, сочувствующе хлопает его по спине. — знакомится с вами было самой главной ошибкой, — Джисон поднимает обертку горького шоколада на уровень глаз, встряхивает ее и недовольно цокает, — нас засмеет не только Минхо, но и призраки этого отеля. — за твои вечные игры в альфа самца на вечеринках точно, - крякает Сынмин, стараясь не смотреть в сторону минхо. выглядит он ядовито. чёртова язва. Чан вздыхает. за его локоть цепляется Чонин, клюёт носом и заваливается на кровать. Хван отодрал фантик от шоколадной конфеты и зажевал её. — что нарисовал? — сев со скрипом на кровать, спрашивает Хван. — мёртвого котёнка, — Чонин отгрыз грифель от карандаша. лишь бы что-то в зубы взять. — почему у него один глаз? — второй я съел, — язык в крови, ухмылка страшная. в темноте Чонин не светился, как думали многие. каждую ночь он специально выкалывал себе глаза, чтобы побыть в пустоте и там найти кого-то. было мутно и мокро, покрыто паутиной, но на утро он излечивался. восстанавливал все сломанное в себе – зрение и улыбку. заново видит, заново тянется к щенкам, пытаясь зацепиться. — мне нужно ненадолго отъехать сейчас, — ушёл обувать свои грязные ботинки с засохшей кровью на шипах, — отчим сказал нужно заехать что-то забрать. — я с тобой поеду, — вскочил Феликс, побежал по телам Сынмина и Чонина. — Феликс какого хрена? — Сынмин шипел, — у меня и так нога сломана — потерпишь, — стрельнул взглядом, попал в горло, — а ты без меня никуда не уедешь. — ладно, захвати соджу, по дороге выпьем, — Хёнджин целует нежно в лоб, у таких ведьм, как он, нежность в редких случаях проявляется. — я с вами поеду, — Чанбин намеренно наступил на сломанную ногу Сынмина, тот хотел воткнуть ему в колено карандаш, но промахнулся, — ты мне летом обещал его дом показать. — твою ж мать, ладно Ликс, ты то чего навязываешься? — я поеду, на этом всё, — Чанбин всегда стоит на своем. упрямый пёс. Феликс вышел с рюкзаком, в котором звенели три бутылки соджу. они вышли из гостиницы. по дороге Ли упал прямо в могилу. иронично, что на его футболке вышито слово «смерть». разбил коленки в кровь, жизнь успел проклясть много раз.

***

спустя час в зал, покачиваясь, ввалился грозный мужчина с кипой бумажек, которые он поспешил уронить на стол с громким бумажным шелестом. лицо у него тоже было жёлтое, как и стены. Интересно, что было жёлтым изначально? это стены приняли цвет его лица или его лицо приняло цвет стен? — патлы-то зачем так покрасил? — со слюнями из рта вылетели гадкие слова, — ещё и отбросов каких-то домой приволок, — волк с бешенством. — захотел и покрасил, захотел и приволок, — подбитый левый глаз расплывался болезненной синевой, а губы напоминали скорее одну сплошную разбитость (или мясную нарезку?), да причём такую первобытную, что кровь до сих пор теплилась где-то во рту. Феликс сдерживал вспышки агрессии не очень умело. они пересекались кнутом. волшебник с принципами серийного маньяка и замашками шизофреника. — мода такая пошла, что пацана от девчонки не отличить, — не успел открыть рот, чтобы продолжить свою бесполезную тираду, как рядом стоящее радио затарахтело само по себе. он ударил прибор кулаком, и из него с пружинистым треском и жужжанием донеслась музыка. Девид Боуи пел так заунывно, что у Хёнджина заслезились глаза. спать хотелось ужасно. — перебивают тут всякие, - мужчина потёр переносицу и плюхнулся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Хван провёл Феликса с Чанбином на второй этаж. дом всё так же издавал звуки на ветру, но тогда они больше походили на хриплый омерзительный смешок. подгнившая местами древесина и покоцанные почтовые ящики на полдюжины квартир не исчезали, но становились особенно, так пыльно-приятно заметными, словно без них дом не был бы домом. настенные рисунки маньяческих сказок оборачивались ребяческим баловством, которое даже поощрялось ласковыми улыбками и шоколадными конфетами в искрящихся цветных обёртках. вскоре они будут захоронены на поросшем заднем дворике вместе с бумажными картинками, заколками, мелкими пластмассовыми фигурками и остальными сокровищами, как очередной дар дому. — я не знал, что у твоего отчима такой дом — Чанбин снял джинсовку и бросил на кровать, — могли б не останавливаться в мотеле. — не хочу видеть каждый день этого демона с глазами-скарабеями, — Хёнджин повёл Феликса за руку в ванную комнату. — показывай рану, — достал тряпку, которая была в засохшей крови, застиранная вся. голод съедает желудок, Хван не брезгует слизать с коленок Феликса кровь: он хочет съесть его, но терзает зубами соцветия клевера, выедая всё самое вкусное, обходится без изощрений над телом, зато потрошит ногтями стебли. раздражая кожицу пальцев, сжирает в зелёную слизь сочный газон. Ликс нежный, яркий и разобранный по сухожилиям. цветок, сотканный из мяса и крови, приговорённый к смерти под лезвием. теперь он никогда не увянет: Хёнджин будет носить рядом с сердцем его перемолотые суставы, хранить под подушкой улыбку, а на плёнке внутренности трогать, трогать, трогать расчленённый предсмертный страх. — у тебя на ранах блёстки с кровью смешались. — человекоподобное чучело, — оглянулся и посмотрел в зеркало на себя Феликс. — ты всегда пахнешь травами, корицей и чем-то горячим, — залез на стиральную машинку и съел пару капсул для стирки прямо из упаковки. во рту словно лопается ведьма, язык разъедает приятная жидкость. — нам пора, на улице гроза, любимая погода Чонина, обещал вывести его на выгул, — прервал их разговор Чанбин, резко войдя в ванную. — мы идём уже, — сказал Хёнджин и спрыгнул со стиральной машинки, а после подал руку, помог слезть с нее Феликсу. не попрощавшись с Отчимом, забрал пакет и хлопнул дверью Хенджин. картина со стены упала. — этот мальчишка до жути похож на свою мать, — выпил залпом рюмку виски.

***

Феликс сидел в ванной гостиницы уже долгое время. оттуда слышны были тихие всхлипы. все обеспокоено стояли у двери. — Ликс, открой, это я, — сказал Хван, дважды стукнув по двери. — нет, — раздраженным тоном сказал Феликс. — все в порядке? — Хёнджин задал вопрос, ответ на который сам знал. — оставьте меня одного, хотите чтоб я вам глотки перегрыз? — этот рёв был до одури знаком. с ним случалось такое после смерти матери, два года назад. — что с ним? — спросил Чан. — я не знаю, — ответил Хван, нервно кусая губы в кровь, — пойдёмте, я с ним поговорю чуть позже. парни просто молча ушли и снова заняли свои места. только теперь все сидели молча и в недоумении. Хёнджин весь дергался. настолько сильно сжал ладони, что те были полностью в царапинах. Феликс вышел из ванной без футболки, с мокрыми волосами, с которых в замедлении стекали капли на пол с подогревом. он истощал, кожу словно нацепили на два размера меньше, кости врезались в нее и были хорошо видны, а за вены можно было схватиться и вытянуть их, перевязать ими шею и задушиться. — все нормально? — со страхом, что тот снова будет кричать, спросил Сынмин. — со мной все отлично, почему вы все так резко за меня заволновались? —снова раздраженно сказал Феликс. Ли молча посмотрел каждому в глаза, цокнул и направился в другую комнату. Хёнджин подождал несколько минут, чтобы тот успокоился, а потом пошел за ним. — Феликс, это я, — захлопнул дверь, в руках нёс две кружки, — твой любимый мятный чай. Хван выглядит как само безумное. его зрачки темнее и больше обычного, ему чрезвычайно страшно. настолько, что он откисает в складках пыльного дивана, который скоро начнёт чихать и разваливаться. челюсть острая, сильная, почти как у дворовой собаки с бешенством, но в каждом смазанном жесте ласка, свойственная столько прародителю. потолок становится аллюзией на свободное будущее, на любовь по крови и романы. не дотянутся, не перепрыгнуть. — Субин звонил, сказал нас во дворе у общаги снова называют «мелкими монстрами». романтично, — каждое Хваново движение было осторожным, он с Феликсом всегда такой, словно вся его дикость пряталась и кожа становилась мягкой, а сердце снова билось. на люстре подвешены кеды, оплакивающие чей-то (хванов-феликсов-единый) труп. на подоконнике свалка из коробок с инсультом, инфарктом и раком горла, а за окном разрастается лютая стужа, держащая за горло сильнее, чем Феликс душил себя. — хочешь домой? — голос Ли не дрожит. он воет. — очень, а ты? — я хочу быть с тобой, на этом всё, — слёзы по щекам, мешаются с кровью и ярким вкусом веснушек, Феликс обнимает так сильно, что кости покрываются обилием трещин. Феликса просто забили. камнями скорее всего. сервисом колено, жгли запястья, волосы отрывали. он замерзает ночью на кухне, смотрит в протёртые обои на стене уже который час, подтягивает под себя ноги, топорщась костьми. беззвучно и изредка шелестит ресницами, шёлком кожи. старая лампа на потолке тускло-презренно смотрит на белёсую макушку, холодильник гудит, разбавляя рыхлую тишину и удерживая двух сцепившихся друг в друга щенят в реальности. свисающая кружевными узорами застиранная скатерть гладит истончившиеся пальцы, лижется верно и пугливо, подставляется под неравномерные дёрганья в моменты дрожи. у Феликса кукольные шарнирные коленки, режущие щиколотки и резные ступни. по номеру шаркает забытая в кладовой модель человеческого скелета. единственное отличие — крылья Феликса, вырезанные с мясом до кровавых ошмётков, а следствием стала постоянно зудящая спина, требующая не то ласки, не то прорезей. он стучит дроблёными зубами, проваливается под материю мира. где-то на задней стенке горла плавятся крики — он ими питается. ведьма вязанных носок и свёрнутых поджелудочных. ничего съесть не получается — язык слоится будто, внутри всё выворачивается, а Ли всё пытается поймать искомое. он и сам не помнит что это — месть себе, попытка стать самым лакомым куском мяса для злобных людей-псин, ну или что похуже. он сыпется штукатуркой квартир, выбрасывает свежеприготовленный рис и вдавливает тело Хвана в кровать своим. он жаден до крови его. Феликс сжирает сам себя. — ты снова пьёшь риталин горстками? — Хван крутит упаковку таблеток в руках, — записать тебя на приём к психиатру? — если ты пойдешь со мной, — шмыгает красным носом и лезет руками под футболку, трогает тёплую кожу, облизывает контур выжженной надписи «괴물» посередине живота. — скалься шире, маленький зверь, — Хван его поднимает за подбородок. тот снова ускользает кровоподтеками.

***

— Феликс, готов? — из-за угла двери выглядывает заплаканный и сонный Ли, — миссис Дауль ждёт, нужно ехать — да, а у нее время деньги, так что торопись, — Субин раздраженно грыз ногти и протирал синяки под глазами. Феликс тяжело вздыхает. с открытой двери видно, что их кровать захламлена вещами, пеплом и вырванными листами, залитыми сладким вином и кровью. он громко кашляет, прижимается лицом к грудной клетке Хёнджина. — я не хочу ехать, — бормотал что-то невнятное, сквозь ткань было слышно обрывками тело помято. последствия сновидений. снилось безумие. щенячья кожа, ласки, рычание. сколько было Ли, когда он подставил шею? по ночам они стягивают искусственную кожу. феликс животную, хёнджин - мертвецкую. — ты такой ребёнок иногда, знаешь? убив столько людей невозможно остаться ребенком. Феликс знал, но из уст Хвана все выходило правдиво, так что ему можно было прильнуть к объятиям и вернуться в одиннадцать лет. звезды забыли как мерцать и застыли у него на щеках. Хёнджин оборачивается, застывает, видит решительную улыбку Феликса. абсолютно безумную, но острозубую и злую. тогда всё становится на свои места. воинственные в своей нежности друг к другу, они целятся не в шеи, они целятся в сердца. о них говорят шёпотом и между делом. их не зовут семьёй. только стаей, но не по крови - по собачьей преданности до костей, реквием по истерзанным запястьям. — у тебя снова все руки в укусах, — заправил влажный рукав его толстовки, — самоедство это казнь, а во рту вечно привкус ржавчины, береги себя, пожалуйста. на улице грязь топит снег. мороз проедает кожу. мёртвые чёрные овцы висят на деревьях, в округе запах тыквы застыл. они садятся в машину и едут. Феликс дерганый, за Хвана держится, они скоро переплетутся меж собой.

***

в кабинете застыл и звенел острый запах лекарств, чистящих средств и безнадежности. настолько тяжелый воздух, что дышать было почти невозможно. от прошлых пациентов остались поцарапанные перила и линолеум. страшно. доктор устремила на него свой пронзительный взгляд, словно могла заглянуть в глубины души и разглядеть каждую болезненную эмоцию, которую он испытывал. — я понимаю ваше нынешнее положение, — тихо сказала она, — пропишу вам курс таблеток и специальную диету, которой вы должны строго придерживаться, хорошо? — словно ждала ответа, но выбора не было. — что со мной, доктор? — ребенок со слезами на порезанных красных глазах молился, — я будто схожу с ума постепенно. — ваши проблемы идут из детства, это то, что не поддается законам и объяснениям, больше ничего не могу сказать, — у Феликса звон в ушах, головокружение, в голову резко влетает молоток и череп крошится на части. Феликс гнил. лет так с одиннадцати. он жил в разваливающемся деревянном доме на окраине города с оными монстрами - родителями. это подобие жилища давно уже пора было снести, но, видимо, никто этим заниматься особо не собирался. его, как свёрток со старинными, почерневшими от времени украшениями задвигали в дальний ящик и старательно выковыривали из воспоминаний. маленький мальчик врастает в деревянные гнилые стены, как плесень. что-то сверкает бензином в лужах, в задымленном небосводе поблескивает чья-то кровь. он тлеет в окурках, гниёт в траве и отравляет прозрачную речную воду. мальчик ворует металл с завода, домой возвращается в темноте - мальчик, как недобитый одичавший волк, прячет от родителей нож бабочку под подушку ночью. только так защитится может. лёгкие горячий воздух плавит, выпивка и ярость жгут живот. на теле все новые красные полосы от рук матери. стекают слёзы, тягучие, сладкие, будто мёд. выдыхает табачный дым, уставший, валится на помойный скрипучий диван. про него забыл господь - значит, можно спокойно умирать. Феликс пялится диким взглядом на собственные ещё невинные детские руки. думает, как клево будет содрать с них кожу. но идея поджечь чей-то сарай оказывается ещё круче. погреется хоть. выколоть глаза отцу будет забавно. в пятнадцать Феликсу приходится прикладывать усилия, чтобы встать с кровати. в шестнадцать кажется, что стоит поменять мировоззрение. начинает уставать от незнания куда себя деть. в слезах кромсает запястье с наступлением сумерек. пугается. и звонит Хенджину. с самого ужасного дня (десятый день рождения Феликса) он звонит Хенджину, когда ему страшно и хочется убить себя. Хван подрывается с места, бежит по маленькой кухне и едет к ребенку. в двенадцать они впервые целуются, почти съедая друг друга. раньше они были чуточку лучше, чуточку детьми. Феликс соткан из пыли прошлого - почти прозрачный. почти не существует. бессонными ночами видит перед собой воспоминания - их обломки. он смахивает на грубую работу неопытного подмастерья - а впрочем, пожалуй, был таковым всегда. всегда такой "антагонист", всегда такой далёкий, тёмный и чужой. в компании семерых парней виднеются над головой Феликса рога, а за спиной сотня чертей. и они даже шепчутся, будто бы на глазах сама смерть оставила печать робким поцелуем. люди в окружении брызжут слюной, наставив вилы. лишь потому, что в чужую боль он не верил. ведь когда уходил, в затылок летели камни. когда писал о личном, смотрел в пустые глаза - а после поневоле наблюдал за рассветом прекрасных душ. все ещё плачет. паршивец выйдя из кабинета доктора с рецептом и опухшими глазами, Феликс трясся, воспоминания оставили дурной отпечаток. его тело мягко прилетело в объятия Хенджина.

***

кошкины - мышки мышкины - кошки у Минхо скребутся в почтовом ящике и достают из скважины заблудшие души. порез от бумаги заклеить пластырем с котиками, слизывать кровь и мурчать подобно маленькому божку из забытых легенд. здесь прячутся тени по углам, отгоняемые шепотом снов. кружка с кофе в ванной, в ней зубная щетка. утро здесь не любят. у Минхо трикветр по мечевидному отростку: он падальщик. засев в комнате, шатается на стуле и насмехается в пустоту, когда все уже сбежали. его избегали люди, думая, что в глазницах собраны лезвия. а разная живность с ним якшалась. фактически он калечит людей, лишь кинув презрение. у него есть парочка слабостей: Хан Джисон и сладкое. это можно даже объединить воедино, ведь Хан тошнотворно слащавый. в месте, где есть они пахнет талой водой и неживое растение по стене сползает в пепельницу. Джисону мерещится (нет), что камни в банке на полке искрятся. он криво смеётся от страха быть съеденным. на зло наитию Минхо смотрит на него, как на заранее мёртвого: хищно. он же падальщик. потом стягивает на пол, ехидно хихикает и изредка, но затяжно, разглядывает лицо, в конце добавляя поцелуй в кончик носа. Хан всё принимает. он глотает пережеванное и даже то, что отхаркивают. он выражает недовольство слабым прищуром. он слаб только вблизи с Минхо. а тот ублюдок. его бесконечность - потолок; скелет - фарфор. шрам на животе ведьма слизывает, скитаясь расцарапанными зрачками с невиданной тошнотворной лаской. обоим противно. оккультные повадки Минхо и его скрипучие сухожилия холодят ментоловым вихрем солнечное сплетение, прошивают тревогу. Джисон отныне истыкан ведьмиными иглами, соткан беспокойством, а в области шеи пахнет мятным эфиром. Хан вернулся в гостиничный номер с магазина. его встретил Минхо в грязной футболке и застиранных шортах. — от тебя снова несёт табаком, — он за это его один раз побил, — мерзость, сегодня ты спишь на улице. — если ты будешь со мной жить, я попробую бросить пить, однозначно брошу курить, потому что тебя бесит дым, — Джисон обнимает сзади и кости срастаются. — идиота кусок, на улице давно не август, — ругается за распахнутую кофту, — заболеешь ведь, будешь как умирающий котенок ко мне приставать. — а где ты вчера был? — сменил тему. побоялся, — снова пропадаешь где-то долго и без объяснений возвращаешься. ты снова убиваешь людей? на завтрак Минхо ел кукурузные хлопья с моющим средством и хлоркой. они снова ругаются. это стало какой-то традицией. сердце Джисона - почти что чутье животного. стекает с клюва бордовая жидкость, тянутся гортанные звуки и сплетаются в чарующую мелодию. — иди к чёрту, Хан Джисон, — забрал с полки пластилин и зажевал, — иди к чёрту. пустота дома всегда была очень тяжела. но когда тени подожгли его, душа спаслась из пепла. — Минхо, а как ты думаешь, почему люди умирают? — выплевывает два зуба в ладонь, он опять разваливается. — потому что они не бояться пойти наперекор самому богу, — он в это не верил. но хотел. — значит, я тоже не побоялся, подойдя к тебе, в тот холодный день? — но я ведь не бог. — взгляды пересекаются и слышно как кто-то куёт железо. так ярко и разгорячено. — тогда почему я мёртв? — на этот раз сталкиваются кольца Сатурна с Луной. их губы в медленном танце. левой рукой Минхо зарывается пальцами в медовые волосы Джисона, голова которого запрокинута. он точно убийца, тянется к шее и укусами-поцелуями спускается к ключицам жертвы. они дышат тяжело, но гармонично друг с другом, впиваются, словно вампиры в тела и руками пытаются задержаться как можно ближе. Минхо кусает его губы до крови и тут же слизывает. ненормальный. — если бы можно было попросить завернуть мне всего одну вещь с собой на всю жизнь, я бы попросил твои поцелуи, — Джисон оторвался от горячего тела и губ, которые слегка подрагивали. — у нас неделя поцелуев, значит? — пальцами по скулам. — протестую. я требую вечность, — щекой прижался к его лицу Джисон. они снова остаются вместе в самом центре смерча. час перед рассветом всегда самый холодный.

***

где-то в темном переулке Чонин и Сынмин убегали от стаи полицейских собак, которых спустили с цепей. парню с переломанной ногой было сложно даже переворачиваться на кровати, не то что со всех ног лететь от смерти. а все Чонин, который спрыгнул с перил и кровь ударила в мозг так, что ему приспичило выйти на улицу петь что-то из оперы и избить кого-нибудь. — мы могли бы быть в номере и ждать Феликса с Хенджином, но вместе этого сидим здесь, — Сынмин плакал. чувствительный щенок, — это все из-за тебя. — ты меня не остановил вовремя, знаешь же, что мне голову сносит иногда и надо мне пинка дать, чтобы я не натворил ничего, бесполезный щенок, — локтем в ребра, злился. парни рычали друг на друга до тех пор, пока им по ногам не прилетел удар дубинкой от полицейского. испуганные они извинялись и кланялись. Чонин хотел перегрызть горло двум офицерам, но Сынмин ему не дал сделать это. двое доехали до гостиницы и их отвели в номер полицейские, угрожая обезьянником, если они вытворят еще что-то подобное. тем временем Чанбин, сидя на ступеньках обшарпанного подъезда дома матери, нервно теребил пальцы. мать собиралась забрать его к себе. он уже знал, что ничего хорошего не выйдет - она всегда сходила с ума, особенно когда злилась на него. внезапно дверь со скрипом отворилась, и там была она - глаза, полные ярости, и ледяная хмурость. не говоря ни слова, женщина бросилась к нему. но прежде чем рука успела коснуться плеча, он почувствовал, как сильные руки схватили его и потащили прочь. его спаситель, как и всегда был Бан Чан. они сбежали от монстра в номер гостиницы, Бин на пороге закричал, напугав Чонина, тот под кровать от него. но Сынмин успокоил, напоил водой и дал погладить теплой рукой Чанбину. Феликс с Хенджином уже вернулись, Субин выпрыгнул с крыши машины точно в озеро, развлекался так. сумасшедший. зайдя в номер, они увидели как на кровати сидят и жуют что-то из упаковки Чонин и Сынмин, Чанбин с Бан Чаном ругаются из-за того, какой канал включить на телевизоре, а Джисон красит прядь волосы Минхо тоникой цвета фуксия. — это я сумасшедший по мнению доктора? — с округленными глазами стоит Феликс, держа в руках пакет полный таблеток, — да они похуже будут, вы вообще в своем уме, меня с Хенджином пару часов не было, вы что успели провернуть уже? — да так, развлекались как могли, — засмеялся, схватился за живот и упал на пол Минхо, подмигивая Хану. в их мире никотин выдавался на завтрак и дневной перекус. их называли нелюдимыми, скрипели скелетом, любили читать и измываться над организмом больше, чем упиваться ночными кошмарами. являли собой хрустальность и слегка просвечивала бледная кожа. стекает с клюва бордовая жидкость, тянутся гортанные звуки и сплетаются в чарующую мелодию. элегантная смерть обнимает их рукавами открыт сезон охоты на ведьм. у них глаза мертвые, как у рыбы, а изо рта сладко пахнет чужими останками. они приносят друг другу конфеты. открывай рот и не выплевывай. лезли целоваться, притворяясь мамой. во сне они могут услышать чужой сон, но сомнения будут: вдруг это реальность. так всегда. не могут есть, ведь имеется шанс стошнить на сиденье полицейской машины. им проще убить, чем быть убитыми, а еще, чтобы не сомневаться, что за ними придут - необходима поножовщина. иначе никак. риск должен быть оправдан практикой. парни странные. больше всего им нравится любить друг друга. и их тела не вознесутся в рай: их сдержит могильная плита, которую обхаркают воспоминаниями и вязкими от крови слюнями.

***

час перед рассветом всегда холодный.

сегодня солнце взойдет немного раньше, если они не умрут.