Познакомимся вновь?

      Этот самый момент, когда дыхание замирает, а сердце пропускает удар то ли в голове, то ли всё ещё в груди. Невозможно полностью предугадать, когда же смерть, вечно играющая с крупицами жизни, подберётся слишком близко.       Дазай Осаму тоже не мог предвидеть такого расклада наверняка, а может лишь создавал иллюзию того что не знал, а сам лишь ожидал этого момента. Он всегда представлял себе, что падение с крыши таким и должно быть: холодный, бьющий в лицо ветер, развивающий каштановые локоны, полная свобода движений и целая вечность, чтобы в голове пронеслась огромная вереница различных мыслей.       И если обычные люди по иронии судьбы могут успеть подумать о том, что, когда процесс необратим, больше всего на свете хочется отмотать плёнку назад и передумать, вернуться к жизни, в которой сразу всё кажется не так плохо, а даже наоборот — замечательно, то у Дазая такой мысли не было. Он настолько погряз во всей этой спеси жизни, что прямо сейчас сбывается его мечта. Как ни странно считать этой самой мечтой всей его жизни — закончить её.       И эти мгновения продолжают длиться тягучей, кажется, непрерываемой вечностью, пока рядом с ним ни оказывается кто-то ещё…       Нетнетнет. Какого чёрта ты творишь?!       А ведь этот кто-то, похоже, самовольно с помощью способности смог нагнать его в полёте. Этот кто-то вцепляется в его тело, и чья-то рыжая макушка теперь у Дазая перед самым носом с силой вжимается в его грудь. Цепкие пальцы, кажется, до боли стискиваются у него на спине, но это не так важно, как-то, что он всей душой не хочет его смерти.       Только не так. Только не из-за него. Дазай желал огородить его от собственной грязи, а прямо сейчас этот придурок лишится жизни по его вине. Вине его сущности. Потому что его способность нейтрализует все остальные.       Первое, что рефлекторно хочет сделать Дазай — это оттолкнуть. Огородить. Обезопасить. Сделать так, чтобы у оппонента была возможность спастись с помощью способности. Возможность выжить, потому что это то, что рыжий заслуживает намного больше, чем сам Осаму.       Но, похоже, в него и впрямь вцепились мёртвой хваткой, и его уже почти ватные руки лишь потеребили чужую одежду. Это что-то странное, ведь только сейчас Дазай действительно почувствовал безысходность. Снова, снова это всё из-за его способности неполноценного человека. И, видимо, таков его удел — утягивать всех дорогих ему людей в эту бездонную пустоту, в которой он сам тонет столько, сколько себя помнит.       Это не вечность, теперь это миг, когда напоследок он встречается взглядом с васильковыми глазами, которые блестят сильнее, чем обычно — это слёзы. Немое «прости» застыло на устах голубоглазого, а затем, не успевает сердце пропустить последний удар отчаянья, как…       Ничего.       Болезненный образ, застывший перед Дазаем в последний момент, и самое страшное осознание — это то, что он его больше не увидит. Его у Дазая больше никогда не будет. Ни у кого и никогда не будет.       Удар — это не свет в конце туннеля, это не Божий рай и не огненные котлы ада. Это просто касание, и вот тебе кажется, что по всем законам физики ты должен проломить асфальт, испытать напоследок болевой шок, выбитый воздух из лёгких, а затем безжизненно закатить глаза.       Но ты застрял в этом едва ощутимом прикосновении. Кажется, поверхность идеально гладкая, но тебя просто безжалостно прижали к ней. Это намного хуже посмертных мучений. Ты замер в том моменте, когда уже ничего не вернуть.       Оглушительный свист в ушах и желание закрыть глаза, найдя что-то темнее и без того кромешной мглы.       Вот значит каков конец…       И вновь непонятно — вечность или мгновение? Называют ли подобное чувство «между небом и землёй»? Даже в таком положении Дазаю нет места нигде. Он снова что-то среднее, некое везучее исключение из всех существующих миров. Если там, где он находится существует время, то, кажется, его прошло нескончаемо много. Неужели ему даже сейчас откровенно плюнут в лицо и не вспомнят насколько оставили его блуждать в омуте собственных мыслей?       Это и было странно — разве мертвец не должен перестать думать? Если уж не упокоиться с миром, то на кой чёрт эта способность думать у него вообще осталась? Окончательно лишить его возможности даже сойти с ума — неповторимый вид жестокости. Ирония судьбы, которая явно тоже должна была давно уже закончиться вместе с его порочной жизнью, продолжала издеваться. Ты же не оставишь меня?.. Никогда. Наглый лжец.       Он смирился со своим положением, но… его память вместе со всеми воспоминаниями продолжала мучить его за компанию со всем выше перечисленным. Неужели все обречены после жизни лишь страдать? Но почему-то Дазай продолжал придерживаться теории, что это он — чёртов везунчик — застрять там, где, кажется, его быть и не должно. Никого не должно.       Пусто. Нет звука, нет голоса, не сказать, что он во тьме, потому что цвета там тоже нет. При всём желании невозможно испытать страх, боль сожаления, которую он начал жаждать, но никак не мог постичь абсолютно ничего. Он и сам стал ничем.

***

      Правда, вот незадача — свет в конце тоннеля, видимо, всё же настиг Дазая спустя невесть сколько времени, если там, где он находился или вообще растворился, оно было.       Снова оглушающий свист и шум в ушах. Даже малюсенький источник света, казалось, просто выжигал глаза из глазниц, нещадно ожидая пока сосуды на них полопаются. Голова не просто болит или трещит — нет — ощущение такое, будто он стоит внутри огромного колокола, в который кто-то трезвонит с такой силой, что барабанные перепонки сдают свои жизненные позиции. Не смешно.       Пробуждение из омута, глоток воздуха из-под воды — так можно охарактеризовать его ощущения. Он не мог выжить, и он и не выжил. Но как тогда понять, почему вокруг всё посветлело, приобрело хоть и размытые, но очертания? Всё вокруг слишком яркое. Пускай как из-под воды, но слышно отдалённые голоса вперемешку с жутким писком прямо над ухом, от чего хочется воскликнуть, чтобы это немедленно прекратилось. Но собственного голоса всё ещё нет. Он не чувствует себя живым или мёртвым. Он ощущает отголоски жизни, и даже, если это глюки, то всё равно мертвецы не сходят с ума.       Дазай лишь беспомощно водил затуманенными глазами по помещению, в котором находился. Он вроде начал соображать, когда увидел людей в белых халатах и, наверное, несложно догадаться, где же он находится. Он не реагировал, и непонятно по своей воле или действительно настолько устал, но он определённо был разбит. Сначала физически, не имея представления, во что там превратилось его тело после столкновения с асфальтом, а потом морально — от собственных мыслей, когда мало верится, что его так просто собрали по кусочкам.       На него светят больничные лампы, а затем ещё и намеренно светят фонарём, отчего глаза неистово слезятся и приходится жмуриться. Вернее, было бы выразиться, что он не чувствует своё тело, потому что не может нормально пошевелиться, но нет, он чувствовал, что теперь оно у него вообще есть. И не ясно хорошо ли, что он вынырнул из бездны или плохо от всего спектра произошедшего, и лучше ли было бы уже уйти навсегда, как он по-прежнему жаждал этого?       Жизненные чувства медленно возвращались, отдавая пока сплошной нарастающей болью по всему телу, но так хотя бы он чувствовал его очертания. Едва-едва слышимые посторонние голоса тоже доходили до него всё отчётливее, но пока ни слова было не разобрать. Горло изнутри также саднило, и голова была готова расщепиться на атомы.       — Воды… — это было последним, что он произнёс, а может прохрипел, прошептал или вообще это был мираж и Дазаю удалось лишь разлепить сухие губы с выражением немой безысходности.

***

      С этого момента и начинается персональный кошмар для Осаму. Ну, точнее, как с этого момента…       Начнём с того, что даже полусонного Дазая впечатлил тот момент, когда он вновь очнулся, и к нему пришёл лечащий врач, чтобы сделать отчёт по состоянию здоровья пациента, а заодно «освежить» ему память.       — Вы помните, как вас зовут? — спрашивает врач, и это, наверное, единственный вопрос на сегодня, который в последствии не введёт в замешательство.       — Осаму Дазай, — отзывается он, всё ещё хрипловатым голосом, из-за непривыкших к напряжению связок.       — Отлично, — врач сразу чиркает что-то ручкой в своём отчёте. — Дазай, вы пробыли в коме ровно неделю, — констатирует он. — Начнём с простого, можете ли вы назвать свой возраст?       — Двадцать два года, — бесцветно выдавливает Осаму. Затем следует некая длительная пауза, и мужчина в белом немного хмурится, снова черканув что-то ручкой.       — Это ваш окончательный ответ? — уточняет он, и на этом Дазай неосознанно напрягается.       — Да, — ответом доктора служит короткий кивок.       — Хорошо. Вы помните своих родственников? Можете назвать своё место проживания?       — У меня их нет и предпочту не отвечать на последний вопрос, — это всё ещё кажется немыслимым сном. Какого чёрта он тут вообще делает, если давно должен был упокоиться под землёй, сведя все счёты с жизнью, которая продолжает его поражать своей настойчивостью, не уступая место смерти?       — Вот как. Почему же? — уточняет врач, уже готовый вновь что-то звучно и раздражающе черкануть в бланке.       — Это важно? — взгляд парня становится темнее, и теперь он сверлит им ручку в руке доктора.       — Более чем, — невозмутимо и всё также монотонно, как, впрочем, и до этого, отвечает мужчина. — Учитывая ваше нынешнее положение, задав не так много вопросов, я могу сказать, что у вас серьёзные симптомы амнезии. Это нормально для того, кто только вышел из комы, но я должен иметь представление, какая работа на реабилитации нам с Вами предстоит.       — Я прекрасно себя чувствую, — также непреклонен Дазай в своих заявлениях, хотя сейчас ему вряд ли бы хватило сил просто встать с больничной койки. Врач же хладнокровно отмечает, а затем записывает что-то на своём бланке. Опять.       — Вы помните, что послужило причиной вашего нынешнего положения? — мужчина наконец подбирается ближе к острым вопросам, насчёт ответов на которые Осаму не уверен от слова совсем.       — Каковы шансы выжить при падении ориентировочно с двадцатого этажа? — иронично вздыхает Дазай и даже с долей интереса смотрит на выражение лица доктора.       Насколько он может сообразить, все его недуги — это скорее всего небольшое сотрясение мозга, левая рука, заключённая в гипс, по ощущениям что-то вроде растяжения связок у правой стопы и уйма ссадин, некоторые из которых, возможно, уже зажили, а некоторые по прогнозам внешнего вида останутся с ним навсегда. Дазаю не привыкать.       То, что уже смутило больше всего — это его собственные руки. Точнее рука, потому как вторая была в гипсе и рассмотреть её не представлялось возможным. Понятное дело, что без причины он в своих бинтах в больнице не будет лежать, что бы там ни произошло, при госпитализации их сняли, чтобы проверить на наличие ран. И Дазай не то что бы под слоем бинтов в своей жизни часто пялился на свои руки, но он точно знал, где на собственном теле красуются шрамы и от чего они появились. А вот сейчас, глядя на свою руку, он прекрасно может заметить, что шрамы не те.       И нет, это не новые закрыли собой старые, его старых шрамов вообще больше не было. Будто просто испарились. При этом рука была покрыта другими, но тоже по виду очень давними увечьями. Их оставил кто-то очень давно, но с какого перепуга они есть у Дазая, а тех, с которыми он прожил большую часть своей жизни — нету?       — Никаких шансов, — коротко отвечает врач на поставленный вопрос. — И так, есть что-то из воспоминаний, касаемо вашего положения сейчас? — Дазай прекрасно понимает, что что-то тут нечисто. Не просто нечисто, а словно он никогда и не знал, что такое жизнь, и весь мир просто какой-то искажённый. Он даже не может утверждать, где находится прямо сейчас, и ощущение, будто все вокруг знают всё, а сам Осаму абсолютно ничего.       — Никак нет, но я хотел бы у вас об этом поинтересоваться, — наконец-то они дошли до действительно важной части этого скупого диалога.       — Ну что ж, в таком случае, — врач прочищает горло и кладёт уже исписанный бланк себе на колени. — Неделю назад — двадцать четвёртого июля, семнадцатилетний парень Осаму Дазай…

      Стоп. Семнадцатилетний?.. Не хило так ему пять лет скинули…

      — …во второй половине дня самовольно бросился под машину, намеренно выскочив на проезжую часть. Предполагается неудачная попытка суицида, но так умело сгруппировавшись, при этом предварительно вызвав скорую помощь на место происшествия, сумел выжить. — история явно описана очень кратко, но…       Какого чёрта?..       — Вы меня ни с кем-то не путаете? — всё-таки спрашивает Дазай, хотя предпочёл бы промолчать. Его не самое лучшее состояние продолжало затормаживать ход мыслей и от этого всё казалось ещё более нереальным.       — Дазай, я, как ваш лечащий врач, с вами предельно честен, и чтобы лучше и скорее помочь вам, хотелось бы услышать вашу версию происходящего, если моя звучит вам незнакомо.       Осаму старается собрать мысли воедино, устремив взгляд на собственные пальцы свободной руки. Он не понимает, что сейчас творится, и пока может лишь строить немыслимые догадки, думая, как отвечать в том или ином случае, буквально ходя по тонкому льду.       Самые важные воспоминания, скорее всего на счёт той самой книги. Теории о параллельных мирах, текущих при различных обстоятельствах и раскладах, они всегда отличаются определёнными деталями, но вот насколько сильно — это другой вопрос.       Факт существования чего-то подобного всё ещё нереален и кажется полным бредом на фоне реальности происходящего. А может это действительно сон? Всего лишь кошмарно пережитый сон, казавшийся длинной в двадцать два года, а на самом деле всего неделя, проведённая в коме и полная амнезия? А можно ли это вообще назвать раздвоением личности, когда он принимает жизнь из фантастического сна за свою собственную?       — Мне снилось много снов, — изрекает Дазай, продумывая каждое слово, из-за чего говорит более медленно и размеренно.       — Что это были за сны? Они вам запомнились? — сразу спрашивает врач и, наверное, можно подумать, что он даже оживился, когда с ним наконец пошли на контакт, но как специалист оставался с таким же спокойным и мягким тембром в голосе.       — Это было что-то яркое, на грани фантастики, — продолжает ходить вокруг, да около Дазай.       — Вы можете рассказать подробнее? — настаивает мужчина, поправляя очки на переносице.       — Нет.       — Вы не хотите говорить, потому что не помните или потому что не хотите говорить?       — Вы знаете, всё смешалось в одно размытое пятно, ничего конкретного описать не могу, — вот тут начинается чистой воды ложь, так как он помнит абсолютно всё. В конце концов, Дазай знает, что у него самого на уме и насколько он может быть уверен в собственных суждениях, минимум потому что нельзя помнить целую жизнь и смочь расписать чуть ли не по часам её продолжительность. — Сейчас могу сказать, что почти ничего не помню.       — Что Вы имеете ввиду под «почти»? — сразу цепляется за слово врач, вновь беря в руку свой записной бланк, готовый чиркнуть по нему ненавистной ручкой.       — Я назвал вам своё имя, — Дазай делает паузу, — Я дееспособный человек, ростом около ста семидесяти четырёх сантиметров, и я правша, — на этом моменте, он умудряется натянуто чуть улыбнуться, и начать активно жестикулировать здоровой правой рукой, подняв её, сжимая и разжимая пальцы.       Врач скептически смотрит на него, после чего опускает взгляд в бланк и ожидаемо что-то отмечает в нём.       — На вопрос о возрасте вы ответили, что вам двадцать два. Это было первым предположением? — доктор возвращает на него взгляд.       — Нет, это скорее какое-то озарение, — Дазай театрально умудряется провести рукой по воздуху, и непонятно от чего вдруг взяться притоку некой энергии. — Время летит, сбиваешься со счёту, мысли путаются, слышали что-нибудь про ментальный возраст? К тому же который сейчас час? — возможно, не слишком умело, да и заметно, что он хочет уйти от этого вопроса, но почти полностью уверен, что большинство сказанного им сейчас отнесут к ещё не стабилизировавшемуся состоянию.       — После вашего выхода из комы, вы спали ещё несколько часов и сейчас двадцать минут первого ночи, — отвечает на его вопрос врач, но отсюда следует ещё парочка нарастающих вопросов.       — Если сейчас так поздно, почему вы решили провести со мной беседу именно сейчас? — Дазай прекрасно догадывался, что на это есть причина, но этот вопрос будто только и ждал момента своего озвучивания.       — Вот теперь мы можем вернуться к вопросу о ваших родственниках, — констатирует доктор, внимательнее окинув Дазая взглядом. — Они ожидают возможности посетить вас в больнице, прямо здесь, с момента вашего выхода из комы. Поэтому был вынужден провести с вами беседу в ближайшие сроки, чтобы убедиться в уровне положения вашего психического здоровья. Насколько понимаю, по вашим ответам их вы тоже не помните, — мужчина бросает на него «уточняющий» взгляд и, не видя никаких возражений, продолжает, — думаю, вам бы пошло на пользу визуальное восприятие, и, если вы не слишком утомлены, к вам их пропустят прямо сейчас. Мы не говорим о понятных симптомах вашей амнезии, и лучше было бы отложить это всё до утра, но ваши родители очень настаивали провести эту беседу, чтобы иметь возможность посетить вас.       Одно слово «родители» напрягает и режет слух. У всех бывают родители, и это нормально. Только вот вопрос, можно ли назвать родителями тех, кто лишь породил на свет, не позаботившись о том, как их творение вообще будет жить, буквально выкинув в открытую улицу, на растерзание судьбы, словно только появившегося птенца из гнезда. И даже если такой птенец в итоге выживает, встаёт под чужое крыло, он пропитывается чуждым запахом, не чувствуя себя среди своих, а настоящие «свои» больше не приближаются из-за того же запаха.       — Только родители? — внезапно достаточно оживлённо спрашивает Дазай. Наконец, в глубине души, его начал веселить весь этот нелепо поставленный цирк. Потому что всё, что он слышит, звучит так, словно происходит явно не с ним. Будто ему дают поиграть за другого персонажа, и этим вполне можно воспользоваться.       — Отец, мать и ваш старший брат, — уточняет врач.       Супер. Блеск. Теперь ещё и какой-то брат…       — Да, вы правы, я тоже думаю, что это пойдёт на пользу, — самоуверенно лепечет Дазай, едва сдерживая едкую саркастичную ухмылочку. Сейчас вполне себе можно просто отыграть роль, при этом получить удовольствие — актёрским мастерством Осаму не занимать. Лишь узнать побольше обо всей происходящей нелепице и потом уже решать дальнейшие действия.       Доктор одобрительно кивает, встаёт со стула, на котором сидел всё это время, и удаляется за дверь больничной палаты. Дазай глубоко вдыхает, проходится взглядом по окну, которое было скрыто за шторками и жалюзи, и всё ещё надеется, что кто-нибудь прямо скажет, что происходящее пускай быть может занятный, но всё-таки первосортный бред. Осаму уверен во всём, что произошло якобы во сне, и откуда черпается его уверенность, дано знать лишь тем высшим силам, которые его сюда так добродушно запихнули.       Самый настоящий цирк.       Дазай снова хмыкает в тихой усмешке, пока находится в палате в полном одиночестве и тишине. Правда спустя минуту две три, дверь в его палату снова распахивается и в неё входят, а точнее было бы сказать чуть ли не на крыльях залетают два взрослых человека — мужчина и женщина средних лет.       Папа и мама.       Само звучание всё ещё откровенно чужое, но в целом, если представить, что он действительно лишь играет свою роль, заняв место другого человека, то всё очень даже неплохо.       Как и ожидалось, оба «родителя» — это совершенно незнакомые ему люди. Женщина, невысокого роста с тёмно-каштановыми волосами, завязанными в почти совсем развалившийся пучок и нескладно подобранной одеждой, видимо выбранной наспех, так как строгие чёрные брюки не очень вязались с жёлтой туникой и бледно-бежевым кардиганом, сразу подскочила к Дазаю, игнорируя присутствие табурета, полуприсела на корточки возле койки, обхватывая руками лицо Дазая.       — Осаму, милый, как ты нас всех напугал… — начала тихо говорить она, словно готовая снова расплакаться, в то время как взгляд Дазая на неё был достаточно равнодушен и в самой глубине его кофейных глаз, слабо, но читалась вызванная забава от происходящего.       Высокий мужчина был более сдержан, и он как раз воспользовался предложенным табуретом, тоже садясь рядом с матерью. Его взгляд, казалось, был непроницательным, но опять же в глубине и его тёмно-серых глаз, читалась некая боль. Вот только в отличии от женщины, у него она была какая-то каменная, заледеневшая, и явно отличалась деталями причины, по которой он так смотрел на «сына».       Встречаясь с ним взглядом, Дазай мысленно хмыкает и не успевает продлить этот зрительный контакт. Начнём с того, что реакция самого Осаму была откровенно говоря никакой. Ну тут лично ему всё понятно: он-то этих людей видит в первый раз, а разыгрывать спектакль пока что не было никакой причины, по которой Дазаю это было бы выгодно. Только вот весь спектакль его собственных эмоций сразу же пропадает, высокомерное, даже усмешливое выражение его лица мгновенно меркнет, когда он видит ещё две фигуры, оставшиеся стоять в дверях…       Один из них — это тот врач, который вëл буквально его допрос только что, а вот вторая фигура видимо должна именоваться его «братом».       — Ода… Одасаку? — едва слышно произносит Дазай.       Голос выходит едва дрогнувшим, и в сравнении с тишиной, которая всё это время исходила от самого Осаму, это, пожалуй некоторое достижение, по крайней мере в глазах врача. Теперь этот странный мир перевернулся ещё больше и извернулся под новым непонятливым углом.       Теперь и в целом помещении повисла почти гробовая тишина, если не считать того, что женщина всё-таки заплакала, едва тихо всхлипывая и прижимая к себе руку Дазая. У мужчины всё ещё был тяжёлый взгляд, а Осаму сейчас обомлел, сам готовый пропустить слезу. Он неотрывно глядел заблестевшими стеклянными глазами на того, кто буквально умер на его глазах, стал тем, кому Дазай открылся, потому что тот слышал его и понимал, как никто другой. В своё время…       — Одасаку… — медленно повторяет Дазай, за столько времени уже совсем, кажется, по-новому прозвучало имя, которое так давно не срывалось с его уст. Что за безумие охватывает его? В это просто невозможно поверить, как в истинную реальность.       Ода смотрит на Дазая, и спустя безумно долгие несколько секунд подходит ближе к кушетке с другой стороны опускаясь на корточки, из-за отсутствия стула, и чтобы их уровни взглядов сравнялись.       — Осаму… — также заворожённо произносит он и затем меняется в лице, пропуская эмоции, в которых смешались сразу и подступающие слёзы, и едва заметная улыбка. — …ты такой придурок, — только и произносит Ода, после чего аккуратно, но крепко обнимает его за плечи, и Дазай здоровой рукой тоже прижимает Одасаку к себе, сминая пальцами его пальто на спине.       — Дазай, вы помните своего брата? — где-то на фоне опять начинает маячить этот надоедливый врач, шурша бумажками и щёлкая ручкой.       Дазаю сейчас не надо было ничего кроме этого объятия, а в особенности человека, который его в них заключил. Версия, что всё происходит за гранью реальности всё ещё есть, как и то, что его с кем-то спутали, но что бы сейчас ни происходило, вдруг стало таким неважным на фоне того, насколько сейчас себя хорошо почувствовал Дазай. Теперь он всем сердцем хочет верить, что это правда, а не мираж.       По всей видимости он готов принять позицию того, кто потерял память, так оно и могло быть, но воспоминания не казались пустым сном. Отец Дазая лишь фыркнул, а мать настойчиво то поглаживала его плечо, то норовила провести рукой по волосам, но Дазай упорно не отпускал от себя Оду.       Спустя какое-то время, врач попросил посетителей удалиться. За это самое время, женщина всё заглядывала в глаза Осаму, и каждый раз снова спрашивала, не помнит ли он её или отца, и получая неоднозначный ответ, начинала вспоминать какие-то моменты жизни и пересказывать их. Видно было, что она очень беспокоилась, но ответить искренне незнакомой женщине Дазай не мог.       Отец же пару раз добавлял в её рассказы несколько деталей и замолкал. По истечению времени он сказал что-то вроде: «Ты крепкий парень, так что поправляйся». Мать ещё несколько раз выразила своё сочувствие, её речь была очень длинной, она обещала, что завтра они обязательно придут к нему, чтобы Дазай не грустил, и что всё восстановится, и он целиком оправится от всех недугов.       Когда же дело дошло до Оды, в руку которого Дазай с самого момента их встречи вцепился мёртвой хваткой, маскируя это обычной лежащей рукой, так что только сам Ода мог чувствовать его силу, Дазай обратился к доктору.       — Можно ли продлить приём с одним человеком наедине? — спрашивает он, на что отец покосился на него краем глаза, а мать каким-то обеспокоенным взглядом посмотрела на них обоих. Ничего из этого Осаму не смутило, и он даже не повёл глазами в их сторону.       — Полагаю, вы имеете ввиду Оду Сакуноске? — опять же уточняет врач, и получает утвердительный кивок. — Дазай, вашему здоровью в данном положении нужен полный покой, к тому же сейчас уже почти четвёртый час ночи, я думаю, ваши родственники тоже устали.       — В этом нет проблемы, — вдруг вмешивается в разговор сам Одасаку, на что их мать уже раскрыла рот, чтобы что-то сказать, так как внимательно прислушивалась к мнению врача, которого до этого очень детально расспрашивала во всех подробностях диагноза, и ближайшего предполагаемого плана реабилитации, про все нюансы и тому подобное, пока врач заверял её, что всё будет хорошо. — Мам, мой брат только недавно вышел из комы, вынырнул с того света, и я беспокоюсь не меньше тебя, но с его положением разве не разумнее дать ему то, чего он хочет? Кому как не тебе понимать серьёзность ситуации, в которую попал твой второй сын? Это не его вина в том, что он помнит, а что нет. Вас должна радовать любая крупица его благополучной связи с жизнью. Я хочу и видимо могу помочь ему. Разве это не лучше? — мать на это качает головой.       — Ода, тебе больше всех это знакомо, но посмотри ещё раз, ты уверен во всех своих действиях сейчас?       — Я делаю так, как будет лучше для Осаму, всю свою жизнь, — весь разговор идёт так, будто самого Дазая здесь и вовсе нет, и он лишь внимательно слушает это всё.       — Пусть останется, — говорит вдруг отец, положив руку на плечо женщине. — Они взрослые люди.       Мать медленно кивает, а затем смотрит и на врача, ожидая его вердикта.       — Если подумать, опять же ваша память имеет больше шансов на частичное восстановление, после определённых напоминаний о событиях. Вы узнали брата, и это о многом говорит, пока не вижу препятствий, помимо того, что после пробуждения у вас должна быть слабость и как только будет клонить в сон или нагрянет хоть намёк на переутомление, следует сразу об этом сообщить, потому что у вас по-прежнему слабое здоровье, но это нормально с вашим диагнозом. И Ода, буду вынужден потом побеседовать с вами лично основываясь на итогах вашего уединения. На этом всё.       Выслушав заключение врача, женщина одними губами прошептала «я люблю тебя» в сторону Осаму, и мужчина с врачом вывели её вместе с собой из палаты, закрывая дверь. Наконец-то снова тишина, и теперь они с Одой остались наедине.       — Одасаку, ты знаешь, что здесь творится? — сразу прямо спрашивает Дазай, хотя складывая всю картину воедино, он догадывается об ответе на свой глупый вопрос.       — Осаму, ты спрашивал это у меня уже несколько раз… — мягко начинает Ода, будто боясь спугнуть, но на это в лице Дазая не было и намёка. А под этим ответом он подразумевал, что во время беседы, Дазай при всяком удобном случае наклонялся ближе к Оде, чтобы сказать подобную фразу, и это была одна из причин, почему Ода так уверенно настоял на их личном разговоре. Ему было видно, как Осаму некомфортно, но он так хочет сказать гораздо больше, чем скупо по итогу озвучивает врачу, а с родителями, так вообще явно не горя желанием контактировать.       — Я так и знал, что ты всё слышал, но по-прежнему мне не ответил! — возмущается Дазай, наконец отцепляясь от его руки, и насколько это было возможно сделать с гипсом, складывает руки на груди.       — Тебе ответил врач, что у тебя амнезия, и насколько могу судить, у тебя должна быть сильная подавленность, — цитирует Одасаку и дотрагивается до его плеча, мягко погладив.       — Прошу, только не надо снова заводить эту шарманку, — разочарованно закатывает глаза Дазай, явно не обрадованный такому ответу. Он надеялся, что хоть кто-то знакомый будет знать, что происходит, и узнает Дазая, того Дазая, который помнит совсем другую жизнь. — А может я всё-таки попал на тот свет? — начинает размышлять он вслух, потому что, если это тот Одасаку, которого он помнит, он должен попытаться его понять в разумном ключе, ведь он это делал абсолютно всегда… — Или, скажем, перерождение жизни… Только вот незадача, я по-прежнему всё помню! — он говорил это с таким восхищением, что действительно на больного мало походил.       — Дазай, я понимаю, что очень тяжело по началу принять реальность, но нужно постараться взять себя в руки, — Ода старается сгладить активные жестикулирования Дазая, а тот так и норовил впечатать свой гипс в какой-то прибор с его показателями рядом с кроватью.       — Да какую к чёрту реальность! — всё равно всплёскивает руками Дазай и резко замолкает. — Ты умер на моих глазах, на мне была твоя кровь… — значительно понизив голос говорит он, и его глаза снова превращаются в какие-то бездонные чёрные дыры.       Если может и был какой-то смысл играть роль перед незнакомым врачом, то сейчас перед Одой, который помнит лишь какое-то альтернативное представление не о том Дазае с которым прямо сейчас разговаривает, то сейчас всё теряет свой смысл. Теория про тот свет хороша лишь тем, что невозможно принять Оду действительно живым, и раз уж такое совпадение, что фактически они оба умерли, этому есть смысл быть.       — Осаму, этого быть не могло, — мягко произносит Ода, видя резкий перепад настроения Дазая, и это обоснованно его общим состоянием. — Я прямо здесь, рядом, самый живой из всех живых, — он берёт его здоровую руку и немного сжимает её. — Чувствуешь? То был лишь крайне долгий сон…       — Я уже ни в чём не уверен, — глухо комментирует Дазай, на этот раз выглядя даже раздражённым, но руку не высвобождает, напротив сам шевелит ей, будто убеждаясь в достоверности прикосновения.       — Пониженная чувствительность? — сразу уточняет Ода, ещё крепче стиснув его руку. — Ты сказал об этом врачу? — на это Дазай лениво закатывает глаза.       — Всё в порядке, я не об этом, — его лицо становится каким-то сосредоточенным, что свидетельствовало о том, что он подбирает слова для более точной формулировки. — Что, если то, что ты, точнее все, называют сном, ощущалось точно также? — спрашивает Осаму, для наглядности чуть сильнее сжав и разжав руку Оды.       — Ты потерялся в пространстве, но не потерялся для нас, — начинает новую тираду умных философских мыслей Одасаку.       — Но ты не можешь утверждать, что говоришь с тем, кого ты знал, а я не могу утверждать, что это не очередной сон. Обе реальности либо сны, либо реальность, — упорно перебивает Дазай и успевает взвесить уже обе теории одновременно.       Хочется сказать, что его безжалостно матыляет из реальности в реальность, но в таком случае проще поверить, что это обе крайности его сна. Но что есть жизнь, если всё один только сон? Может это чувство и должно быть жизнью… Давно потерявшийся сам в себе Дазай продолжает теряться, уже не зная в чëм именно.        — Осаму, напротив, я знаю тебя всю осознанную жизнь, но твоё право выбирать верить или нет. Я хочу, чтобы ты знал, что можешь довериться мне. Этот разговор сейчас очень важен в первую очередь для тебя, а для меня сейчас важно твоё состояние, — после этого Ода делает небольшую паузу. Он всегда говорил такие вещи, что Дазай задумывался и в первую очередь прислушивался к ним. И в данный момент вообще не играло роли, кто они сейчас друг другу с обоих точек зрения. — Даже если это всё сон, тогда ты можешь сделать его самым незабываемым, — наконец озвучивает он, и Дазай смотрит ему не просто в глаза, а кажется в самую душу.       С одной стороны, если брать всё за сон, то пока происходящее казалось тем, из чего не хочется просыпаться. С другой же, это всё сложно устаканить в голове, и его собственный мир, который он знает, не может быть вымыслом фантазий, и в какой-то мере там было лучше. Третий же вариант — самый потрясающий — упокоение с миром и долой все проблемы. Только вот, если он действительно умер, и не попал в рай, ад, или упокоение без органов чувств, то велика вероятность, что и с новой кончиной случится примерно то же самое. И так до бесконечности.       Жизнь его вообще отпускать не собиралась?..       Теория звучит очень заманчиво, но рановато до столь твёрдых выводов.       — Звучит слишком оптимистично, — сухо комментирует Дазай, и он вообще не считает, что в этом есть хоть что-то оптимистичное, кроме того, что перед ним и впрямь Ода, спустя столько лет.       — Ты всегда был очень упёртым, — вздыхает Ода, и, кажется, уголки его губ приподнимаются в усталой полуулыбке, и это неудивительно.       — Именно поэтому ты начинаешь играть по моим правилам, говоря о проведении «счастливого сна»? — Осаму скептически приподнимает бровь.       — А ещё очень проницательным, — добавляет Одасаку, на этот раз не сдерживая лёгкого смешка. — Ты можешь верить, можешь нет, но я перед тобой — самый настоящий.       — Точно также сказал бы любой «ненастоящий» — продолжает Дазай, рисуя пальцами одной руки (вторая по такому «счастью» в гипсе) воздушные кавычки.       — Ты прав, твоя взяла, — легко отзывается Ода. — Но я хочу сказать, где бы ты не находился, здесь тебя любят и очень переживают за тебя. В каком бы мире ты не побывал, по какой-то причине ты же помнишь меня?       — Да, но совсем не в том ключе, в котором ты это предполагаешь, — Дазаю действительно тяжело объяснить и непонятно стоит ли пытаться. — Ода Сакуноске, если сохранять разницу в возрасте, тебе должно быть двадцать два года, ты любишь карри, наискучнейшее чтение, добрая душа заботится о сиротах, а ещё ты состоишь в портовой мафии, но никогда не убиваешь, придерживаясь собственных убеждений, — Дазай говорит это всё на почти одном отчаянном выдохе и переводит взгляд на его лицо.       — Насчёт последнего было лишнее, а вот всё остальное ты почти угадал, — говорит Ода, стараясь выглядеть приободряющим.       — Что значит угадал? — возмущённо фыркает Дазай. — Я это знал! — он горделиво чуть отворачивает голову. От Одасаку следует смирительный выдох.       — Это очень хорошо, но, если ты и правда не помнишь даже лиц родителей, — на этом Ода звучит даже как-то удручённо. — Ты можешь сказать это врачам, когда тебя будут опрашивать. Только без глупостей, хорошо? Я и правда занимаюсь благотворительностью, но вот насчёт того, что ты сказал в конце, действительно не нужно озвучивать, это может принести только к продлению срока твоего нахождения в больнице.       — Ты говоришь, словно не слышал это, а пережил, — снова играет проницательность в характере Дазая, буквально цепляясь за такие мелочи, как его уверенная интонация, к тому же про его «амнезию» он узнал сразу перед тем, как войти в палату, так что врач просто бы не успел описать возможные расклады событий за пару секунд. А также, не в настолько больших подробностях это описывают врачи, когда человек ещё находится в коме.       — Да, ты снова прав, — спокойно отзывается Ода. — Мне было двенадцать, когда я попал в аварию, едя на автобусе из школы домой. Тогда-то я и потерял память, так что можно считать, что у нас это семейное, — Ода легонько толкает его кулаком в плечо.       И тут в голове Дазая рождается ещё одна теория, но не в этот момент он будет об этом думать. Теперь он обращает взгляд в глаза Оды, и кажется понимает, что тот старается дать совет, как можно быстрее выйти из больницы. Это и правда разумная перспектива, учитывая, что получается Ода знает, что воспоминания не вернуться, но за это время можно наговорить столько всего, что из этой безобидной палаты, он отправится прямиком в психиатрическую лечебницу. И Одасаку в любом случае хочет, по данным в этой ситуации меркам, нормальную жизнь для Дазая.       — И тебе снилось что-то? — уточняет Дазай, потому что если ситуации схожи, и если их «сны» совпадут, то…       — Видимо да, и что-то яркое, но знаешь, со временем всё стирается из памяти.       Всё стирается из памяти…       Дазай не знает, что его вдруг так кольнуло, но звучит как полное разочарование. Если это действительно так, то и он сам это всё «выкинет из памяти»? Он осознаёт, что не хочет чтобы это случилось… Хотя какой смысл если оно никак не свяжется с его «новой» жизнью?       Но нет. Там осталось слишком важное…       Дазай сейчас ощущает, что хотел бы стать призраком и просто вернуться, чтобы закончить незавершённые дела, которых не было, но… Они появились буквально за мгновение до его смерти.       До их смерти.       Видя, что Дазай задумался, Ода решает продолжить, потому что всё-таки время идёт, и оно сейчас им очень нужно.       — Если на то пошло, я готов рассказать тебе как можно больше, чтобы вернуть тебя в строй. Чтобы скорее выписаться из больницы, постарайся отвечать на вопросы неоднозначно, если не знаешь ответ, а когда врач уточняет помнишь ли ты тот или иной момент, отвечать стоит что-то вроде «частично припоминаю», — Ода говорит достаточно очевидные вещи, по крайней мере для Дазая, если бы он определился с конкретной целью выписаться из больницы и заверить всех в своём здравии.       — Одасаку, я не первый день на свете живу, — хотя кто его знает, для окружающих он с амнезией может как раз таким и выглядит. И всё же, если здраво мыслить, у Дазая и нет особого выбора цели. Разве что начать поиски в этом мире тех, кого он ещё знал, в надежде, что они тоже будут что-то знать. Но делать это из своего «дома», наверное, всяко проще, чем из больницы, верно?       — И, меня очень радует, что ты помнишь хоть что-то, и в частности связанное со мной, но родители тоже очень переживают и они часть твоей, нашей семьи, — припоминает Ода, и у Дазая не так много энтузиазма, чтобы вести беседы о совсем незнакомых людях. Он даже кажется всё же начинает чувствовать усталость, но благополучно об этом умалчивает. — В конце концов постарайся понять и, хотя бы принять их заботу.       Дазай бы может быть понял, если бы он помнил, кем вообще были когда-либо его родители.       — К тому же, — продолжает Ода, — твоя собственная инициатива поддержки контакта со всеми членами семьи будет влиять на срок выписки.       Дазай это знает. Он принимает правила игры своей судьбы. А ещё знает, что это будет не так уж и трудно, но в какие дебри это приведёт его в итоге?..