Познакомимся вновь?

      Следующие несколько дней у Дазая проходят в больнице. Он действительно отлично играет роль полностью здорового, молниеносно идущего на поправку, человека с его диагнозом. Каждый день его приходят навещать родители, и Дазай старается вести себя как минимум снисходительно, а как максимум проявлять крупицы инициативы в общении.       — Вообще-то я ответил на все заданные вопросы почти развёрнуто, — заявляет Дазай, спустя пару дней после последнего разговора, сидя на кровати в своей палате вместе с Одой, который только что освободился от каких-то дополнительных занятий посреди лета.       — Да, но этого не совсем достаточно. Ты можешь сам что-нибудь спрашивать у родителей и между прочим тебе сейчас это было бы полезно, — отвечает ему Ода, как всегда с сочувственным взглядом.       — Мне достаточно того, что рассказываешь мне ты, — продолжает упрямиться Дазай, потому что вообще-то он действительно старался. Может не так усердно, но старался.       Большую часть информации о «своей» прошлой жизни, Осаму получал от Оды. Он рассказал ему, что нынешний отец Дазая, приходится Оде отчимом и довольно богатым состоятельным человеком. Смотрит на вещи достаточно придирчиво, как на рабочие, так и на семейные. Одним словом, заработать авторитет у него очень трудно.       А вот мать по описанию божий одуванчик. И нет, не в том смысле, что у неё нету стержня, просто она очень понимающая и своим мягким характером сглаживает характер отца. У неё есть своё мнение, пускай напрямую и не пойдёт в конфликт, но сделает всё равно по-своему, как сама считает справедливым.       Сам Ода сейчас переходит на последний курс литературного факультета в университете, тогда как Дазай по логическим подсчётам пойдёт только в одиннадцатый класс.       И это само по себе звучит очень странно.       — Нельзя так равнодушно к этому относиться, хотя бы сделай вид, что тебя это интересует, мы же оба знаем, что ты это умеешь, — упрекает его Ода, переходя почти на крайние меры своих выражений.       — А какой в этом смысл? С моими показаниями меня всё равно выпишут довольно быстро, — упрямо заявляет Дазай, потому что от этой темы у него уже голова пухнет.       — Я уже не спрашиваю тебя откуда такая твёрдая уверенность, но в конце концов тебе жить с этими людьми под одной крышей, как член семьи, — старается пояснить Ода, как можно доступнее для позиции Дазая и в этом есть смысл. — Ты вырос на их глазах, а теперь представляешь, насколько сильную боль причиняешь им каждый раз своим поведением?       — Это совсем не-!       — Это эгоистично, Осаму. Просто попытайся проявить человечность к людям, которые чуть не потеряли своего сына.       Если бы так выразился кто-то другой, Дазай бы был крайне возмущён и уж точно не пропустил бы сказанное мимо ушей.       — Я тебя понял, — вздыхает он, мысленно принимая несвойственное ему поражение.       Лицо Оды снова смягчается, он рад, что Дазай его услышал.       — Это ты попросил врачей предоставлять мне из всех возможных столовых приборов только пластиковую ложку? — вдруг спрашивает Осаму, устремляя взгляд на Оду, проникающий в самую душу. — Это не так удобно знаешь ли.       — И с чего ты взял, что это я? — эта невозмутимость на лице — чистой воды блеф, и Осаму видит это как никто другой.       — Но мы оба это знаем, — Дазай иронично закатывает глаза, переводя взгляд в сторону. — Вообще-то в больнице такого уровня предоставляют нормальные приборы, как минимум из алюминия, даже если у меня нет возможности взглянуть на кого-то другого среди пациентов, это почти очевидно. К тому же, не подать элементарно вилку к ужину, в который не входит ничего жидкого или супообразного, даже для больницы дурной тон. И напоследок, когда я спросил об этом, мне ответили: «не положено до прохождения всех этапов обследования психотерапевта». Психотерапевта. И тебя не смущает, что, приплетая мне лишние диагнозы, у меня есть шанс здесь как раз-таки застрять на подольше?       — Это была личная просьба, а не приписание к твоей медицинской карточке, — сдаётся Ода, начиная объяснять, да и Дазай относительно давно понял, что и в этой реальности не изменял своим суицидальным наклонностям, ещё в тот момент, когда в первый раз присмотрелся к шрамам на руке. — Это для твоего же блага.       — Ты мне совсем не доверяешь, — фыркает Осаму, но также понимает, почему он так поступил, хоть его и возмущает факт существования себя в таком положении.       — Ты в очень сложном положении, и это мера предосторожности, пока меня нет рядом. В последний раз, напомню, ты бросился под машину, — тон Оды в какой-то момент даже переходит на укоризненный, но затем снова смягчает обороты. — Дома тебя никто не будет ограничивать в подобных вещах.       Дома.       Всё ещё безумно странное, почти новое слово, впрочем, как и «родители».       Тем не менее, нужно научиться его воспринимать на неопределённый срок.       — Это не так эффективно, начиная с того, что второй конец пластиковой ложки достаточно заострён, заканчивая тем, что в больнице само по себе гораздо больше более привлекательных способов для подобных дел, — Осаму говорит это явно назло, потому что это может и неуместно для Дазая, вышедшего из комы с амнезией, но вполне уместно для Дазая, пережившего целую жизнь не в самых радужных условиях, и вдруг попавшего сюда.       Ода испускает обречённых выдох, уж кому как не ему знать о проницательности и оригинальности Дазая.       — Учту на будущее больше не доверять тебе столовые приборы без моего ведома, — хмыкает Одасаку, немного, но всё же улыбаясь. — С чего ты вообще решил, что это был я? — вдруг подмечает он, хоть и ни капли не сомневается, что у Осаму найдётся очевидное объяснение.       — Ну… — Дазай возвращает взгляд на Оду, что-то прикидывая в своей голове. — Я уверен, что родители, — всё ещё непривычно ему произносить, — такими мелочными не являются, чтобы подумать об этом в первую очередь, да и вообще, кто, если не ты, дойдёт до такого абсурда?       Никакого действительного плана на цепочку событий, почему Дазай сразу решил, что это именно Одасаку, у него не было. И в самом деле, это очень редкий случай, когда вообще-то нужно каждую минуту быть начеку, но Осаму почему-то стал через чур рассеян. Так и подобает чувствовать себя человеку в больнице с амнезией после комы и… Такими мыслями Дазай словно начинает в это верить.       И от этого действительно намного проще — просто смириться и просто быть. Снова, бесцельно.       У него была уйма времени прокрутить это в голове вновь и вновь в унылых и ужасно скучных стенах однотонной палаты. И, если по началу он строил какие-то цепочки событий, вполне себе логичные, основываясь на всех воспоминаниях, то теперь они его безумно изматывали и угнетали. Он мучался от них каждую, почти бессонную, ночь. Единственные сны — это кошмары прошлого, настигающие каждый раз с новой силой.       И от этого становилось так больно, что невозможно отнести это к чему-то нереальному, нельзя забыть, выкинуть из головы, но в то же время пока невозможно как-либо применить то, что он это знает. И неизвестно, будет ли вообще такая возможность.       С курсом реабилитации Дазай справляется на «ура», на самом деле прекрасно себя чувствуя. Не считая «амнезии», о которой было всем известно и головной боли от кипящих мыслей, и бессонных ночей, о которых Осаму благополучно умалчивал, у него было всё лучше, чем просто хорошо.       Реакции и рефлексы работали на отлично, никаких проблем с мелкой моторикой и стандартными физическими действиями, а беседы с психотерапевтом вообще, как детский лепет для Дазая.       Такими темпами, уже спустя около трëх недель, его выписали из больницы. Врачи всё заверяли родителей, что Дазаю несказанно повезло настолько моментально выйти на поправку с почти идеальным здоровьем. А, видимо, по изловчëнным оборотам речи Осаму, врач вообще озвучил, что пришёл к выводу, что его амнезия практически пустяки, и он отлично восстановится сам, если уделять этому больше внимания и припоминать какие-то моменты из жизни.       Этого ему ещё не хватало.       Видимо, Дазай уж очень злоупотребил советом Одасаку самостоятельно наталкивать врача на наводящие высказывания и выставлять всё так, будто Осаму что-то припоминает. И, видимо, основываясь на этом врачи теплят предположения о частичном возвращении памяти.       Дазай на это не рассчитывает.       Оказавшись дома, он едва удержался, чтобы не присвистнуть, потому что дом был действительно большой. Недотягивал до особняка, но явно выделялся на фоне даже самых приличных частных построек.       Всего два этажа, но наполнение каждой комнаты было достаточно роскошным. Взять в пример одну только кухню, находившуюся на первом этаже, слева почти у самого входа. Помимо большого обеденного стола, с мягкими диванчиками вместо обычных стульев, был ещё столик, напоминавший барную стойку, являющийся частью основной кухни. Большое количество полок, набитых и посудой, и кухонными приборами в целом, и соответственно едой. Также была морозилка и два холодильника, тот что побольше не представлял из себя ничего необычного, а вот в тот что поменьше, Дазай также засунул свой нос и, одним словом, обнаружил дорогостоящие заначки на все праздники, видимо, на несколько лет вперёд.       На первом этаже также была просторная ванна, спальня родителей и гостиная с кучей недешёвой техники. На второй этаж вела винтовая лестница, которая была сразу по прямой от самого входа в дом. По правой стене располагался рабочий офис, комната Одасаку, и последняя дверь была комнатой Дазая. А вдоль противоположной стены было помещение, забитое стеллажами и уймой книг разной древности в них. Своеобразная домашняя библиотека.       Обжиться на новом месте Осаму не составляло труда. Крыша над головой, между прочим не самая дешёвая, еда, большинство времени личное пространство, и это было как раз то время, когда он мог ещё раз подумать, и попытаться осмыслить происходящее.       К сожалению, это не значит, что его резко не начали окружать какими-то нелепыми мелочами, вроде проверки самочувствия чуть ли не каждый час от «матери», и Дазай натянутой улыбчивостью повторял вновь и вновь, что «всё прекрасно», и, возможно, ещё парочка обобщённых фраз.       Дазаю не раз доводилось говорить исключительно с Одой с глазу на глаз, и он расспрашивал его о многих вещах, вроде его случая с аналогичной потерей памяти, потому что это могло быть как-то связано.       Но в самом деле, никаких новых связей не было найдено. Ни времени, ни возраста, ни места. Вообще Одасаку чаще всего как-то незаметно переводил тему на более нейтральную и, как он выражался, более полезную для Дазая, как ключ к освежению памяти.       То были мимолётные разговоры и пересечения, а вот, когда Осаму посреди ночи решил посетить библиотеку, чтобы найти хоть что-то, чтобы отвлечься ненадолго от своих мыслей, он обнаружил в ней также не спящего Одасаку, видимо, засидевшегося допоздна в одном из кресел с книгой в руках.       Заслышав, как кто-то вошёл, он отрывается от своего чтива, подняв голову и отложив книгу. Затем на лице появляется слабая улыбка, когда он видит, кто именно стал его ночным гостем.       — Чего ещё не спишь, Осаму? — спрашивает Ода, видя, как тот проходится вдоль стеллажа.       — У меня появляются аналогичные вопросы, — отзывается Дазай, находя ту книгу, которую искал, не отрицая, что возможно подсознательно догадывался, где она стоит.       — Я часто задерживаюсь и читаю здесь по ночам, — спокойно отвечает Ода. — И на самом деле не удивлён, что ты тоже пришёл сюда.       — Теперь я должен спросить: почему же? — он устремляет свой взгляд на пролистываемые страницы книги, которую он держал в руках.       — Видимо, да, и я отвечу, что ты почти каждую ночь приходил сюда, если слышал, что я не сплю, и тогда мы читали здесь вместе, — поясняет Ода, разъясняя ещё какую-то частичку их прошлого.       — Похоже, привычка не изменилась, — пожимает плечами Дазай, и думается ему, что в дальнейшем это опять не изменится.       — Ты поосторожнее с этим, — произносит Одасаку, указывая на книгу в руках Дазая.       — Почему? — выгибает бровь Осаму. — «Полное руководство по суициду» — отличная книга! — сразу возражает он, а на самом деле подмечает такие интересные вещи, как альтернатива тех же предметов его жизни, которую он знал, при чём полностью идентичная.       — Маме с этим на глаза не попадайся, она всю подобную литературу из дома выбросила. Боюсь, эту книгу может настигнуть такая же участь, если не спрятать её куда подальше.       — То есть ты хочешь сказать, что сохранил её для меня? — Дазай расплывается в улыбке с восхищёнными глазами, смотря на Оду. И да, это действительно было так.       — Кое-кто говорил, что сколько ни читай хорошую книгу, она хуже не станет, — пожимает плечами Ода. — Я считаю, что у тебя есть право выбора, ты не так уж и изменился, но в любом случае тебя никто не принуждает это читать, тем более что может ты и не помнишь её содержание, ты пришёл именно за ней, — Дазай прекрасно помнил её содержание, но такие речи Оды его прямо-таки тронули. — Только несильно увлекайся, хорошо?       С того дня, или если быть точнее ночи, Дазай и правда стал чаще посещать библиотеку и пересекаться там с Одой. Иногда о чём-то начиная разговаривать, а иногда было достаточно того, что они просто читали, каждый в своём книжном мирке, но было в этом что-то такое необъяснимо уютное.       После больницы, конечно, у Дазая был и больничный, но его срок доходил едва ли до трёх недель и это прямо как-то подло совпадало с последними неделями августа, уж через чур идеально вписываясь в первые числа сентября — начало учёбы. Какой толк вообще был от этого больничного летом?..       Тем не менее, Дазаю приходится свыкаться с мыслью, что он даже несовершеннолетний, и по всем обстоятельствам у него должен быть ещё целый год школьной учёбы. Звучит кисло, но на деле максимально абсурдно. И весь настоящий абсурд, происходит уже тогда, когда Дазай благополучно добирается до этого школьного заведения, и в кабинете, пока все ещё ходят туда-сюда, замечает до скрежета зубов знакомое лицо.       И ему становится просто смешно, когда он подходит к темноволосому парню напрямую, без переглядок и без прелюдий. Слишком он успел вымотать себя своими же мыслями.       — Ну уж ты-то должен знать, если тут действительно что-то творится, — прямо с таких слов начинает Осаму, облокотившись на парту, за которой сидел этот парень.       — И тебе, Осаму, день добрый, — устало отзывается тот, поднимая на него скучающий и, кажется, сонный взгляд, оторвавшись от записной книги, в которой ещё секунду назад что-то выводил гелиевой ручкой, а теперь, соответственно, закрыл от посторонних глаз.       — Ага, — сдержанно кивает Дазай и всё-таки мысленно старается успокоить свой внутренний порыв, потому что прекрасно помнит, как и что знает Одасаку, поэтому даже с этим знакомым лицом может творится что-то подобное, хоть Осаму в этом и очень сомневается. — Не найдётся ответов на мой вопрос? — парень равнодушно пожимает плечами, переводя взгляд на кабинет.       — А куда ты пришёл, если не знаешь для чего? — заговорщицки произносит он, возвращая взгляд на Дазая, видя абсолютно серьёзное, напряжённое лицо. — Учебный процесс, если тебе будет так угодно… Эй! Совсем из ума выжил?! — сразу произносит он, когда его записную книжку нагло выхватили и бесцеремонно быстро пролистнули несколько страниц. Всего несколько, потому что у Осаму её очень резко выхватили и посмотрели с полнейшим видом осуждения в аметистовых глазах. — Сумасшедший… — куда-то себе под нос буркнул владелец книжки, но так, чтоб нарочито Дазай всё прекрасно услышал.       — Ладно, прошу прощения за мои бестактные манеры, Фёдор, — исправляется Дазай, вновь подумав, что это был дохлый номер, потому как в блокноте не было ничего стоящего, лишь пара изрисованных страниц. Он не отчаялся, потому что нельзя терять бдительность, но, если даже Достоевский никак не причастен, тогда всё его пребывание в этом мире действительно дохлый номер.       — Головой по дороге ударился? — всё так же возмущённо фыркнул на него Фёдор, у которого после этого сонливость как рукой смело.

      ***

      На самом деле, это стал не первый случай или даже день, когда Дазай встречал знакомые лица, но вёл себя уже куда более сдержанно. Взять того же Гоголя, который, как оказалось, учился в параллельном классе. Неужто Осаму и впрямь забросило в самое жерло этого сборища не самых приятных людей, которых он знал?       Теория о том, что он сам умом тронулся, тоже всё ещё имела смысл быть.       Тем не менее, не отметая её далеко, а даже наоборот, постепенно смиряясь со своей участью, он не воспринимал такую формулировку этой мысли.       В первые дни учёбы, он особенно пристально наблюдал за Фёдором. В голове не укладывалось то, что такая потенциальная ухватка за прошлую реальность, была бесполезна. Внешне он был спокоен, но это был первый случай, когда у него не было ни единой зацепки, за чужое поведение. Всё, что он мог считать с Достоевского, это «невинная овечка», или отвали-от-меня-поехавший-придурок.       Оба варианта не вдохновляющие.       Также проблема заключалась в том, что он физически не мог знать, с кем вообще общалась его альтернативная версия до него самого. Так что дать оценку собственному поведению с людьми, он мог только уже в моменте. И непонятно, к счастью или к сожалению, все взаимоотношения были максимально нейтральными.       Было и времечко поразмыслить, насколько много могла знать эта самая версия Дазая, жившая здесь до подстроенного неудачного суицида. Всё, что он мог использовать в своих догадках это: вся информация о параллельных мирах, которую он знал ранее, пример собственной «амнезии» для этого мира и похожий случай на примере Одасаку.       Дазай постоянно спрашивал Оду об этом, но, как и упоминалось ранее, тот отвечал обобщённо на парочку вопросов и сворачивал тему, явно чего-то не договаривая, ни в отношении своей ситуации, ни в отношении самого Осаму.       — Я просто ничего не помню до двенадцати лет, а точнее до того случая, — вечный ответ на вечно задаваемый вопрос.       — Ну, а что-нибудь тебя беспокоило после этого? Может сны или наоборот бессонница? — откровенно говоря докапывался до него Дазай в одну из многих ночей, проведённых в библиотеке.       — А тебя что-то беспокоит? У тебя бессонница? — выгибает бровь Ода, внимательно смотря на Осаму.       — Дело не в этом, — Дазай снова устало закатывает глаза, потому что перевод стрелок его конкретно изматывает.       — Осаму, такими вещами интересуются из личных интересов, а учитывая ситуацию, это смахивает на то, что тебя подобное беспокоит, просто ты не хочешь говорить напрямую. Но, если честно, обычно ты делаешь это куда более завуалированно, нежели сейчас, — комментирует Ода, с неким подозрением смотря на Дазая. — В чём же тогда дело?       — Я ничего и не вуалировал, как раз-таки сказав почти всё, что только мог тебе, — Дазай снова говорит это, явно возмущаясь. Эта тема всегда была напряжённой, но никогда не доходила до явных ссор.       — Первое, что я тебе всё время уже не раз говорил, это нужно проживать здесь и сейчас, с теми, кому ты дорог, — как всегда мягко говорит Ода и жестом приглашает всё это время стоящего Осаму, облокотившегося на стеллаж, сесть на небольшой диванчик рядом с ним. И Дазай никогда не отказывается, послушно подходя и присаживаясь рядом. — А второе, это даже если ты что-то хочешь разузнать, но дело не идёт, дай себе отдых. Выдохни, соберись с мыслями, главное восстановить внутренний баланс, без которого ты будешь только больше изматывать себя.       Осаму вынужден отдать должное, потому что это так и есть, и Одасаку снова, в который раз, прав. Это звучит как минимум разумно, учитывая, что вокруг Дазая больше не происходит ничего, что могло бы натолкнуть на умную мысль, иначе бы это уже произошло, либо он уже настолько устал, что чего-то не замечает. В конце концов, он вытянул всю доступную ему на данный момент информацию, и он верит, что это не тупик, но ему точно требуется отдых.       Видя такое смиренное лицо у Дазая, Ода понимает без слов, и он чертовски рад, что Осаму его услышал. Он придвигается ближе, приобнимая младшего брата за плечи. Минута, а может и две в таком положении приносит какое-никакое, но спокойствие.       — Я постараюсь, — отзывается наконец Дазай, поворачивая голову в сторону Оды.       — Это хорошо, Осаму, — Ода и правда плохого не посоветует.       Далее привычные минуты тишины, проведённые за книгами, и только когда Дазай уже собрался уходить к себе, Одасаку к нему обратился.       — Если очень интересует моё состояние после того случая, лучше обратись к маме, она должна помнить намного лучше меня, но не забывай о своей новой цели — отдыхе.       — Спасибо, — отвечает Дазай, всё-таки не так сильно надеясь на какой-то большой шаг в продвижении своих раздумий, но и изначальные крупицы первичной информации были невелики, так что это будет неплохо.

***

      Замолвить словечко о выяснении этих подробностей, Дазай решает следующим же утром за завтраком. Отец как обычно покидает дом несколько раньше всех остальных, так что на кухне остаются только Дазай, Ода, которому не так сильно, но тоже сейчас нужно будет выходить из дома раньше Осаму и, собственно, их мать.       — Мам, — для Дазая это обращение всё ещё является пустым звуком, не особо воплощаемым его истинное значение, — что ты помнишь о тех днях, когда Ода также потерял память? — это прозвучало максимально прямолинейно и довольно резко, учитывая царящее до этого умиротворение на кухне.       Дазай всего лишь устал ждать подвоха во всей этой ситуации, потому что за всё это время ничего не происходило. Всё время находиться в режиме ожидания, это всё равно что ежеминутно накручивать себя, тратя на это всю жизненную энергию. Именно поэтому он решил просто поскорее покончить с этим, и, если, как он и предполагает, особых плодов это не принесëт, он действительно возьмëт паузу. К тому же ему уже, похоже, терять нечего.       Правда Одасаку, видимо, не очень оценил такой порыв, едва не поперхнувшись утренним чаем и покосившись на Дазая, который был всё с таким же отстранëнным выражением лица, будто ничего и не говорил.       Мать тоже сразу обратила на него свой взор, только вот в её взгляде уже привычно читалось беспокойство, проявляемое чуть ли ни на каждом шагу, отчего для Дазая это стало вполне обычным её выражением лица. Он бы так и остался сидеть с заспанным, немного хмурым видом, если бы Ода ему постоянно не напоминал, что нельзя оставаться в подобной ситуации настолько равнодушным к чувствам матери.       — Ну, я имею ввиду, были ли между нашими поведениями схожести или различия? — Дазай неоднозначно взмахивает в воздухе своей рукой.       — У тебя что-то случилось? Плохо себя чувствуешь? — начала спрашивать мать, сразу вставшая из-за стола, подходя к Дазаю, чтобы потрогать его лоб рукой, отчего Осаму мягко, но всё равно отмахивается.       — У вас с Одой чертовски одинаковое мышление! — возмущается Осаму, видя, как Одасаку старается скрыть улыбку за чашкой кофе. — Всё со мной прекрасно, лишь интересуюсь жизнью любимого брата, — последние слова звучат крайне сладенько. — Разве нехорош тот факт, что меня интересуют события минувших дней?       — Твоё любопытство хорошо, но не всё же сразу, — мягко говорит мать, огладив Дазая по голове.       Он поворачивает на неё голову и смотрит взглядом, таким проницательным и выжидающим, что кажется мурашки могут побежать по коже, если они ещё этого не сделали. Таким взглядом смотрит только тот человек, который намерен добиться желаемого любыми способами, и он точно уверен, что сделает это.       — Это тоже было очень сложное время, как и сейчас с тобой, — женщина, видимо, сдаётся под натиском его взгляда, возвращаясь на своё место за столом. — Думаю, Ода уже рассказал тебе, как попал в ту аварию? — мать бросает уточняющий взгляд на Одасаку.       — В общих чертах, — вместо него вставляет своё слово Дазай, не сводя глаз с матери.       — Ну да, — пожимает плечами Ода, вставая из-за стола и направляясь к раковине. — Ехал себе на автобусе домой, а водитель, видимо, некомпетентный, и потом всё бум-бах, авария, все дела, — Ода говорит это как-то даже небрежно, действительно лишь в общих чертах, как и до этого Дазаю ещё в больнице. — Я теряю сознание… — его прерывает струя включённой воды, под которой он моет свою кружку. — А дальше, мне пора бежать, мама лучше меня помнит те дни, — проговаривает он, выключая воду, ставя кружку на полку и собираясь покинуть помещение.       — Погоди, то есть ты помнишь, как попал в ту аварию? У тебя есть воспоминания до этого случая? — внезапно вскидывает бровь Дазай, подозрительно сощурившись. Он сам вообще-то не помнит ничего связывающего его с жизнью здесь. Совсем ничего. А потому как Осаму пытается провести логическую параллель между этими двумя случаями, данное высказывание заставляет его напрячься.       — Нет конечно, — отмахивается Ода. — Это со слов очевидцев, новостей, камер наблюдения… А так всё, мне пора бежать, — предупреждает он и покидает кухню, оставляя Дазая с матерью наедине.       Дазай задумчиво кивает, а затем вновь устремляет проницательный взгляд на женщину, выжидая дальнейших комментариев.       — Это очень сложно, когда ты берёшь трубку телефона, а тебе сообщают, что родной человек попал в больницу в тяжёлом состоянии, это очень страшно, — начинает говорить она, а Дазай лишь сдержанно кивает. Он понимает, что она клонит к тому, что ей пришлось пережить подобное дважды. — Мы ещё тогда забеспокоились о тебе, ты был очень своенравным ребёнком и за твою натуру было ещё больше причин переживать, — если уж в этой семье никому так не нравится произносить «суицидник» или хотя бы «склонный к суициду», то как минимум можно было это не так явно маскировать, в какой-то странной попытке изменить личность человека, пускай и с амнезией, инстинкты подсознания всё равно дали бы о себе знать, даже если бы Дазай знал гораздо меньше.       — Мы говорим не обо мне, а об Оде, — спокойным тоном напоминает Дазай, разворачивая диалог в нужное ему русло.       — Да, конечно, — сразу отзывается женщина, столкнувшись с его твёрдым взглядом, цвета потемневшего горького шоколада. — Он не впадал в глубокую кому, как это случилось с тобой, очнулся всего спустя сутки, и как там уже выяснилось с такими же симптомами амнезии, — продолжает мать, стараясь сделать свой тон максимально нейтральным. — Ода не помнил совсем никого из родственников или знакомых, а когда мы навещали его в больнице, он жаловался на вечные ночные кошмары, рассказывал всякие небылицы, уже и не припомнишь. Зато помнится мне, тебе тогда было всего семь, мы не хотели, чтобы ты раньше времени видел всю картину, а ты упирался, и в один из дней мы навещали Оду все вместе, а ты подошёл к его кровати, с таким серьёзным лицом взял его за руку и сказал что-то вроде: «Новый Одочка поправится и все кошмары от него уйдут», — женщина рассказывает это с одной стороны тепло улыбаясь, а с другой видно, как ей эти воспоминания щемят сердце.       — Почему «новый»? — недоумённо спрашивает Дазай, немного хмуря брови.       — Да кто ж тебя знает? Это у тебя спросить надо, — мать неопределённо пожимает плечами.       — Тебе не кажется, что это звучит как-то жутко? — с подозрением спрашивает Осаму. Обычно ему задавали подобные вопросы, так как его оригинальные формулировки могут доходить до абсурда, но сейчас ему немного не по себе от того, что это по сути дела сказала его же другая версия. Эта фраза всё равно в каком-то роде принадлежит ему, а зная самого себя, Дазай не оставил бы это без внимания. Он не знает, какой человек крылся здесь в его теле до него.       — Ой, Осаму перестань, — мать даже умудряется слегка закатить свои глаза. — Взрослый парень уже, мало ли что у тебя было в тот момент в голове, ты был ребёнком.       — По иронии судьбы все списывают подобное на несущественные факты, а потом это несёт последствия, — пожимает плечами Дазай, озвучивая лишь малую часть того, что на самом деле надумал у себя в голове. — Совсем не смотрели фильмы ужасов? — Дазай периодически продолжает обращаться к родителям на «вы», лишь изредка успевая подумать об этом, перед тем как что-то сказать.       — Ещё фильмов ужасов тут не хватало! Осаму, ты этим занимаешься, когда знаешь, что у тебя сейчас очень чувствительная психика? — сразу всплёскивает руками она.       Да, для родителей что-то, вроде, если Дазай может пересказать сюжет какого-то фильма, значит он его смотрел совсем недавно. На этот момент не давнее полутора месяцев, когда с собственных воспоминаний это могло быть и пару лет назад. И уж лучше пусть думают так, нежели Дазай заявит, что помнит сюжет какого-то фильма, а родителей до сих пор в лицо не признаёт.       В этом был и свой феномен, так как он знает действительно кучу существующих здесь фильмов, что больше доказывает, что целая жизнь не могла быть лишь недельным сном. Ну, или может его мозг сыграл злую шутку, превратив воспоминания о фильмах, в частичку выдуманной жизни.       Так, стоп.       Отдых. Отдых. И ещё раз отдых.       Такими успехами голова Осаму бессмысленно вспухнет с новой силой за считанные минуты.       — Ты в силу возраста, очевидно, имел ввиду, что Ода поправится и будет как новенький, — мама прерывает вязкое болото его мыслей, — ну очевидно же!       — Да, очевидно, — скупо отвечает Дазай и это, кажется, похоже на сарказм, звучащий как некое эхо в ушах.       Его чай, в кружке и на языке начинает отдавать горьким привкусом, таким же горьким, как он чувствует себя в душе. Только вот кружку можно вымыть от неприятной заварки на её стенках, а от своей вязкой горечи воспоминаний в голове, Дазай не отмоется никогда.

***

      Осаму действительно взял своеобразный мысленный отдых. Ранее он и так можно сказать перекопал все крупицы вроде как логичной информации и единственный разумный выход — это просто ждать чего-нибудь более существенного.       Касательно новых условий жизни, проблем не было практически никаких. Что дома, что в школьном учебном заведении, всё было как-то легко и спокойно. Сознательная жизнь Дазая как-никак двадцать два года, а по складу ума он и вовсе мог в несколько раз превысить всевозможный уровень знаний человека его возраста. Сам процесс учёбы стал вообще чем-то фоновым, но «по правилам игры» это было обязательным.       Поскольку Дазаю не приходилось задумываться ни над чем глобальным, а подобные школьные будни такой же детский лепет, у Осаму появилась неожиданная возможность наблюдать куда более незначительные мелкие вещи. Он неосознанно присматривался к людям и уже на автомате считывал информацию о них. Осаму с самого начала совсем не придавал значения незнакомым людям вокруг себя, например, тем же одноклассникам. И честно, он так и не мог до конца понять, что за личность тут была в этом теле до него самого, потому что он не похож в их глазах ни на изгоя, с кем бы никто не разговаривал, но ведь… на это было похоже в некотором роде. Скорее подойдёт формулировка «к нему никто не лез», и в целом эта позиция очень даже устраивала нынешнего Осаму.       Подобные наблюдения могли бы перетечь в размышления о ранее известной всем его личности, а там могла быть и взаимосвязь с тем, как и почему Дазай попал в эту вселенную. Вызванная заранее «скорая» при совершении суицида — это не в его духе. В его духе это то, что прежний Дазай явно что-то знал. Он знал наверняка даже через чур много, и, если всего лишь ещё немного усерднее покопаться…       Отдых.       Ненавязчиво это слово мелькает в голове и, наконец, возвращает его к этой реальности. Сидя в начале дня за своей партой, когда за окном только теплится рассвет, учеников ещё не так много, а учитель возится с бумажками за столом. До звонка считанные минуты, но стрелка настенных часов над электронной доской словно зависла в одном положении на целую вечность.       Дазай лежал головой на своих руках, сложенных на парте. Он смотрел в окно на пролетающих мимо синичек, и скачущих по веткам какого-то дерева воробьёв. Его местом стала четвёртая парта первого ряда. Если не хочешь морочить голову и просто вздремнуть на уроке, то вот оно — золотое ВИП-место.       Затем раздаëтся щелчок открывающейся двери и, судя по последующим звукам, ровно со звонком ввалилась основная масса учеников, наполняя класс громкими разговорами. Желание поднять голову с парты, не то что тем более встать со стула, вообще не появилось. А должно ли вообще?..       — Дазай, тебе отдельное приглашение нужно? — среди утихающих разговоров раздаётся голос учительницы. И, о Боги, как же часто Дазай стал слышать этот вопрос.       — Только если настаиваете, — невозмутимо отвечает он, с горем пополам поднимаясь со стула.       — Кажется ты забываешь, где находишься и как разговариваешь, — строгим тоном говорит учительница, и не хватало только чего-то вроде «дома будешь так разговаривать» и тогда точно, ситуация под названием «раз Дазаю приходится ходить в школу, можно наверстать и начальные классы». Только вот с подобными фразами в его адрес нужно бы поаккуратнее, как-никак о справке его диагноза учителям вполне известно и скорее всего не только им, судя по тихим перешёптываниям в кабинете.       — Быть может это очень верно подмечено! — также, в своём стиле а-ля «весёлый придурок», отзывается Дазай, уже стоящий на своих двух, чуть покачиваясь на пятках, и слышащий краем уха очередной ряд перешёптываний.       На самом деле только сейчас Осаму, удостоив взглядом свой класс, подмечает некое изменение. Считать учеников по головам было крайне скучным, но доступным занятием. И сейчас в глаза бросилось именно то, что на одну рыжую голову тут явно прибавилось. Этот человек занял пустующую третью парту среднего ряда, и это было совсем недалеко от Дазая, у которого вмиг потускнела улыбка на лице, сменившись некой серьёзностью внешне, и просто невыносимой бурей внутри.       Осаму не был в душе какой-нибудь сволочью, и, пускай не показывал внешне, но продолжал мысленно беспокоиться за всё то, что осталось там. Он мог сколько угодно не сожалеть о своей смерти, если это действительно была она, но в тот самый последний миг прошлая жизнь стала какой-то незавершённой.       И всё то, из-за чего всё это время он мучился ночами с бессонницей, снова всплывает наружу, сначала как тяжёлый ком в горле, затем как ватные ноги, и наконец сердцебиение, которое барабанило в ушах. Какая вообще может идти речь об отдыхе с таким раскладом событий?       Даже когда всем уже сказали садиться, Осаму не сводил глаз с нового объекта своего внимания. Мысли крутились тупой вереницей и, наверное, хотелось подойти и заглянуть в лицо, пускай может это такой же не тот человек, которого знает Дазай. Но в рамках условий своей жизни здесь и сейчас это было бы проблематично. К тому же, а что вообще может сказать Осаму?       Видимо, сама судьба распоряжается вместо шатена, давая фору в ненавистные сорок пять минут, чтобы подумать. Нечто такое же он испытал при виде Оды, видя буквально восставшего из мёртвых в памяти человека. Только вот в том случае его словно водой окатили, была потеря в пространстве, голова не соображала, ему не было понятно как он находился в больнице и главное — не было возможности передохнуть, собраться с мыслями, а сейчас эти условия как на блюдечке поднесены ему из лучших побуждений судьбы.       А если он всё-таки тоже помнит? Что если знает намного больше самого Дазая и того, о чём ему повествовал Ода? С другой стороны, тогда бы он мог сразу дать это понять, как только зашёл в кабинет, явно имея возможность первым заметить Осаму. Значит всё-таки не знает его? Или делает вид? С ещё одной стороны что он вообще может делать в подобном месте? Если б что-то знал или хотя бы помнил, то скорее всего не прохлаждался бы здесь. Может Дазай себя явно накручивает и такое «счастье» выпало лишь на его жизненную долю, а это просто парень, который живёт в нормальных, хороших условиях, как и положено обычным людям?       Это, пожалуй, самая вразумительная мысль из тех, которые могли сейчас прийти Дазаю на ум. Тяжко всё-таки думать не на холодную голову и всё ещё даже мельком не докапываться до истины. Хотя, а что если всё же с ним произошло что-то подобное произошедшему с Дазаем? В конце концов Осаму тоже, как можно наблюдать, не ломится к нему с порога, сомневаясь в своих теориях. Вполне всё может оказаться именно так.       Откуда столь сентиментальные надежды?       Если Дазай и обречён застрять здесь в полном одиночестве собственного рассудка, то сейчас имеет право думать, что захочет. Несмотря на то, что эти мысли вновь стали привычно изматывать его даже за пару минут, видимо, об «отдыхе» можно снова забыть.       За время урока Дазай также может привести сам себе в аргумент, что если всё что он помнит было сном, воспроизводимым искажёнными воспоминаниями, как это медицински обозначил врач, то сейчас всё явно ссылается на то, что рыжего в этом мире он скорее всего попросту не мог видеть ранее. А если это так, то мозг не мог из неоткуда воспроизвести его точную копию в сознании Дазая.       Не то что бы он за последнее время сомневался в подлинности своих воспоминаний (это было лишь отчасти, из-за самых вредных и нервных потайных уголков мозга), но это сейчас лишний раз успокаивало, добавляя ему внешней адекватности своих действий.       Обычный Осаму уверенный в себе, дерзкий, местами надменный, вредный, приставучий, и… этот список можно продолжать целую вечность, но сейчас Дазай не совсем вписывался в эти пункты. Сам с собой он оправдывал это временным заблуждением, бдительностью, припасённой «на всякий случай», потому что как известно, обычно Осаму всегда знал свой план, ситуацию, и её исход наперёд. А сейчас можно даже сказать, что Дазай сам не свой.       Вдруг как-то неожиданно звенит звонок, отчего Осаму аж вздрагивает, лёжа на своей парте, совсем забыв про время. Неужели он едва не уснул, не отрывая взгляда от рыжей головы? Видимо слово «утомление» пора заменять чем-нибудь покрепче, как и бракованный кофеин у него в доме.       Все давно начали собирать свои вещи, сразу поднялся небольшой шум, а учитель только подгоняла всех, аргументируя это тем, что ей нужно закрыть кабинет на ключ. На удивление Дазаю даже не понадобилось «отдельное приглашение», хоть он и не вёл себя особо расторопно, но в этот раз хотя бы не уснул на первом-то уроке.       Ага, конечно, как тут вообще уснуть с такими-то мыслями? Осаму уже продумал вдоль и поперёк все возможные исходы событий, но вот начало «адекватного» диалога он как-то не обдумал, да и сейчас либо не упустить момент, самую первую возможность выведать обстановку, либо опять помедлить и варить это всё в себе.       — Чуя Накахара, — на удивление для самого себя непроизвольно срывается с его уст, когда рыжий, уже собрав свои вещи, снова сел на стул и резко повернул голову в сторону источника звука, не сразу сообразив, кто именно его окликнул.       Как банально Дазай совершает вдох-выдох, перед тем как нормально начать подходить к Чуе. «Ну честное слово, как на расстрел» — думает Осаму, хотя в его случае расстрел — далеко не самое страшное.       Дазай подходит к его парте, встав напротив и облокотившись сзади об соседнюю, впереди стоявшую парту. Теперь он имеет возможность более чётко взглянуть на его лицо, знакомое до скрежета зубов, и это всякий раз убеждает Дазая в том, что он ни капли не ошибся. Так, прекрасно, Осаму, а дальше что?       — Да? — соответственно отзывается Чуя, поджав к себе одну из ног, и поставив её на край своего стула, чтобы перевязать развязавшийся шнурок на ботинке. Голос его звучит даже мягче чем просто буднично, по крайней мере в свой адрес Дазай такой тон Чуи слышать не привык.       — Утречка, Чуя, ты тут случаем ничего не… — Дазай не успевает договорить, как рыжий его перебивает. Вообще Осаму хотел прийти достаточно прямым путём, коротко и ясно, если Чуя знает, что здесь происходит, но может даже и к лучшему, что сделать он этого не успел.       — Мы знакомы? — вопрос в лоб, удар по всем надеждам Дазая или чтение мыслей? Нет, ну, даже, если он тоже ничего не помнит, разве Дазай настолько выдал ему поведение как будто они знакомы? Если бы они пересекались в этом мире где-то в прошлом, наверное, он бы не получил такой реакции, а в ином случае, вы, товарищи, тоже при знакомстве задаёте подобные вопросы?       Тем временем Чуя поднял на него взгляд своих сапфировых очей, выгнув одну бровь, и вопросительно посмотрел на него снизу-вверх, из-за того, что он сидел, а Дазай стоял перед ним. Может всё-таки вопрос с подвохом? Только вот с каким именно…       — Ты знаешь, я не думаю, но можно сказать и так… — хочет неоднозначно ответить Дазай, но рыжий вновь умудряется его перебить. Что-ж за напасть-то такая?       — Прости, — первое, что очень быстро срывается с его уст, и лицо меняется на… неловкость? Дазай не совсем такого ожидал конечно, и опять же в его адрес от Накахары эта эмоция была новой. — Я не совсем то имел ввиду. Я просто подумал… А тебя как звать? — достаточно бодро спрашивает он, опустив ногу и потирая затылок, а если быть точнее теребя более длинные рыжие пряди своих волос, хоть они остались привычно собраны в хвост. Это всё, конечно, ужасно прекрасно, но не совсем то, что надеялся услышать Дазай. Похоже, что птичка надежды упорхнула от него и в этот раз. Неудивительно, как обычно.       — Осаму Дазай, — произносит он, и обычно ему не составляет труда спрятать неподходящие эмоции, и в данном случае своим видом старается замаскировать это под утреннюю усталость. Он может наврать себе, что ничего сказочного и не ожидал, но, сейчас почему-то снова стало тошно. — Ты думаешь мы знакомы? — последнее, за что пытается зацепиться Осаму, вновь ощущая горькое чувство безысходности, и его порыв видимо ложная тревога.       — А, ну, я не думаю… Но можно сказать и так, — ну, по крайней мере забавно наблюдать, как рыжего запутала игра слов Дазая, и он сам повторил ответ Осаму, даже не сразу поняв это, когда поднимался со своего стула, потому что где-то на фоне, учитель всё ещё подгоняла тех, кто остался в кабинете. Зато каким серьёзным и недоумённым стало лицо Чуи, когда до него дошло и он смотрит на Дазая даже с долей осуждения, на что Осаму только усмехается.       — Ну что-ж, тогда может познакомимся вновь? — ухмыльнулся Дазай, и его тон уж больно походил на издёвку, отчего рыжий стиснул зубы, но в силу того, что они знакомы пару секунд, даже умудрился чуть улыбнуться, сглотнув первый порыв лёгкого раздражения, но далеко не последнего.