Двух смертей не видать, а одной не миновать
19 апреля 2026 г., 14:03
— Ты же понимаешь, что Ацуши мог давно всё запросто разболтать? А теперь остаётся только представить: ты здесь живёшь новой жизнью, не без странностей, но оставив совершенно всё прошлое в забытьи. Те, кто был рядом, не ждут твоего возвращения, они недоумевают, как ты, узнавши правду, продолжаешь её игнорировать. Так ли тебе нужна эта жизнь? А та? Ты мёртв, Чуя, уже мёртв. Виновен по несуществующей статье. И самое презабавное: не в твоих интересах растягивать сие удовольствие…
Накахара не без усилия распахивает глаза. Смотрит в белый потолок своей комнаты. Путаница сна и реальности порядком не давала расслабиться, снова и снова превращая пробуждение в «удар» электрическим током. За окном, кажется, ещё подозрительно темно. Свериться со временем он не успевает: раздаётся стук в дверь. Тут же входит Коё и обнимает сына за плечи. Она много говорит, светло улыбается, но Чуя будто бы до конца не проснулся, чтобы воспринять что-то большее, чем тёплое поздравление с днём рождения. День рождения, так скоро?
Он не планировал отмечать. Возможно, ещё каких-то пол года назад он видел в этом смысл, хотел «попробовать», но в сложившихся за минувшее время обстоятельствах не таким уж важным теперь казалось данное мероприятие.
Вот Чуя уже сидит на кухне. Всё вокруг вертится как-то само собой. Коё и Мори напротив. Чай налит в странноватые чашки, больше походившие на стеклянные трактирные кружки. Накахара отпивает немного кипятка, чувствуя терпкий привкус на языке. Напиток слишком быстро становится холодным. Вдруг слышится звонок в дверь. Чуя поднимается со стула и направляется в прихожую. Машинально сразу проворачивает замок, а на пороге оказываются до боли знакомые лица, от чьего вида воздух неприятно выбивается из лёгких.
— Это… — его голос не слышен, но губы явно безмолвно пошевелились.
Ошарашенный вид хозяина дома, кажется, ничуть не смущает гостей. Юан тут же бросается вперёд и чуть ли не виснет на Чуиной шее. Накахара встречается взглядом с Ширасэ, который утвердительно на что-то кивнул, хотя вопрос ещё даже в мыслях не был до конца сформулирован. К горлу подкатил ком. Странное ощущение, которое отнюдь нельзя назвать чем-то похожим на радость, сдавило глубоко внутри. Точно горячий чай вот-вот лезвием поднимется вверх из желудка и распорет тело к чёртовой матери. Чужое объятие показалось пыткой, цепями, которые затягивались всё туже и туже. Вязкая жидкость, из которой никак не выбраться, не став единым целым со сдавливающим объектом. Нечто похожее он испытывал, когда ему снился образ Дазая, преобразовавшегося в Арахабаки. Конечно, чёртов Дазай.
— Стоп, — настойчиво выдохнул Чуя, и в мгновение ока, как по приказу, всё вокруг затряслось, покрылось трещинами и как бы «опрокинулось», смешалось в единую кляксу и исчезло без следа. Челюсть непроизвольно сжалась. В области рёбер нещадно кольнуло. Всё тело вздрогнуло, поддавшись мнимому ощущению «падения».
Глаза второй раз открываются: перед ними всё тот же белый потолок. Юноша размеренно дышит, приводя сердцебиение в норму. Он в своей кровати, но торопиться с настоящим пробуждением теперь совсем не хотелось. Медленно приподняв голову, обнаруживает себя в позе звезды, словно над ним проводился какой ритуал экзорцизма. Ноги слегка затекли, судя по тому, как чувствовался рой «иголок» по икрам. Минул очередной сон во сне — ничего критичного. На сей раз за окном светло, на часах отчётливо можно разглядеть одиннадцать утра, а дата всё та же — двадцать девятое апреля. «Превосходное» начало дня.
Он остаётся в кровати ещё какое-то время, прежде чем подняться и пройти к письменному столу в поисках телефона. На экране высвечивается несколько поздравлений: от родственников со стороны Акутагав, от Ацуши и нескольких ребят из школы, очевидно, увидевших уведомление от системы о его дне рождении. Мало-мальски, но всё равно приятно. Выдох.
В доме стояла тишина. Огай, вероятно, ещё не вернулся с ночной смены. На этот день действительно не строились абсолютно никакие планы, однако вид очаровательного домашнего тортика с нежными кремовыми завитушками, стоящего на кухонном столе, заставил губы расплыться в благодарной улыбке. Рядом с ним лежала узорчатая открытка с небольшим конвертом. Их Накахара не спешил рассматривать, поставив для начала кипятиться чайник.
В груди вдруг вспыхнуло такое странное чувство — нечто среднее между иллюзионным дежавю и неоднозначной ностальгией. Точно подобная картина когда-то уже мелькала перед глазами, но не была столь реалистичной. Могло ли так сложиться, что Чуя представлял нечто похожее, а эта реальность, этот мир возможностей, как-то подстроился под его хотелку? Звучит чересчур идеально. Те дни рождения, которые за последнее время ему припоминались, всегда проходили тихо. Каждое поздравление мелькало как формальность, каждый подарок являлся любезным жестом, на который обстоятельства не позволяли отвлекаться дольше, чем на минуту. Неужели нынешняя безразличная позиция Чуи относительно данного праздника — это не осознанный выбор, а дело чёртовой привычки? Нет, ему определённо с головой хватало и тех же тёплых пожеланий Анэ-сан…
Из коридора послышались негромкие шаги, а через мгновение в дверном проёме показалась Озаки. В домашней одежде, с как бы случайно волнообразно заколотыми шпилькой волосами, придающими ей ту самую вездесущую нотку элегантности. Всё чаще Накахара обращает внимание на знакомые детали в чужих внешностях, и всё чаще «подвисает», поражаясь тому, что не обращал на них внимания раньше. Мягкая, одобрительная улыбка застыла на губах женщины. В следующее мгновение Чуя обнаруживает себя в её объятиях. Таких нежных, лёгких, но чуть менее сдержанных по сравнению с «минувшим» временем. Руки машинально поднимаются в ответ, в груди теплится какое-то трепетно подрагивающее чувство.
— Спасибо, ма… — невнятный звук встрял прямо в горле. Какая-то непрошеная волна мурашек пробежала по спине. Что-то вновь кольнуло глубоко в груди.
Дело в том, что ввиду приходящих воспоминаний Чуя откровенно спутался во всевозможных обращениях к «ближним». Погружение в совершенно иную жизнь не позволяло в полной мере относиться к «родителям» как к родителям. Особенно остро это ощущалось в период «сновиденческих запоев», под которыми подразумевались сразу две, а то и три ночёвки подряд с полным погружением в их с Дазаем «эксперимент». Однако длительные перерывы в этом деле перевешивали чашу весов на другую сторону: сознание как бы намеренно старалось отмести «иллюзии» и воспринимать исключительно жизнь текущей реальности. В этом они с Осаму сильно различались. И всё ж нынешнее положение не позволяло вдруг перейти на официальное обращение к «родителям» и уж тем более применять термин «сестрица» к фактической матери. И каким только образом здесь так вышло… Настолько эти сбивчивые мысли корёжили мозговые извилины, что проще было стараться абсолютно избегать каких-либо обращений в целом. Но даже если так, во-первых, не всегда это удавалось, а во-вторых, складывалось такое впечатление, будто Чуя бесстыдно что-то скрывает. Что-то такое пустяковое и одновременно безмерно важное, что хоть иди об стенку головой бейся. И он ведь помнит свою реакцию на рассказы Дазая о «другой жизни», а это ещё и при условии каких-никаких доказательств и разжёвывания всех «странностей». Поэтому Накахару за его «выдумки» наверняка бы сослали в дурдом, насколько бы близкими людьми они для него ни были.
— С днём рождения, — кажется, повторила Коё, когда её нежная рука ласково огладила рыжие, ещё не особо приведённые в порядок после сна волосы.
Мори вправду ещё не успел вернуться домой. Озаки сама заварила чай, попутно намекнув, что конверт не является основным подарком. Разжигаемая интрига была крайне умеренной: у Накахары не было желания поскорее угадать и получить что-либо, но любопытство, очевидно, способствовало искренней улыбке.
Прошла всего пара минут с первой пробы кусочка домашнего торта, как послышался звонок в дверь. Чуя, не задумываясь, сказал, что откроет, проследовал в коридор и тут вдруг как-то настороженно замедлился. Звонок раздался вновь, а мысли забились бестолковым воспоминании о сне. «Бред, конечно, это полный бред». За считанные секунды волна противоречий прошлась по каждой клеточке его бренного существа, с учётом того, что самым первым предположением был всего лишь приезд Огая. Вдох-выдох.
Он открывает дверь и застаёт одновременно пугающую и всё-таки чуть обнадёживающую картину: Дазай собственной персоной. Улыбается во все тридцать два, не самый позитивный знак, на ментальном уровне убеждая не использовать комичный приём захлопывания двери перед самым носом.
— Солнце уже в зените, а Чуя всё разгуливает в пижаме, — Осаму опирается о дверной косяк, волей-неволей вынуждая отступить немного назад. К слову, ярко-красный недешёвый домашний костюм Накахары до пижамы пока ещё никто не оскорбля- опускал.
— Вынуждаешь задуматься о том, чтобы я взял своё недовольство по поводу твоих опозданий на все утренние мероприятия назад. Караулить с рассвета — твоя ещё более отвратительная привычка, знаешь ли. Завязывай уже с этим. — Чуя скрещивает руки на груди и чуть водит плечами из-за образовавшегося сквозняка от распахнутой двери. — У тебя две секунды на то, чтобы войти или выйти.
Осаму мог бы без лишней остроумности деловито юркнуть внутрь дома, будь он где-нибудь в параллельной вселенной. А здесь он вдруг непринуждённо пожимает плечами и как ни в чём не бывало, коротко кивнув в сторону головой, разворачивается, совершая несколько шагов дальше от двери.
— Придурок, — фыркнул Чуя, сдержанно поджав губы. В его планы не входило ринуться разгуливать по двору в пижаме, однако первоначальное замешательство не без усилия над самим собой сменилось любопытством. Таким навязчивым ненавистным любопытством. В этот же момент Дазай чуть оборачивает голову и по его профилю отчётливо видно аккуратно приподнятый уголок губ. — Только посмей сделать так, чтобы я об этом потом пожалел, — бросает Накахара, надевая первые попавшиеся под ноги тапочки.
Как ни очевидно, прозвучавшая фраза несла в себе ровно столько же серьёзности, сколько Дазай мог бы вложить в свой самый смазливо наиглупейший комплимент. А именно — ни черта. Разве что, в зависимости от получателя, Осаму вполне способен был уйти ещё и в минус по воображаемой шкале.
Игра в «недодогонялки» завершилась крайне быстро у дверей гаража. За коим лешим перед юркнувшим внутрь Дазаем они открылись без ключа, предполагать было довольно бессмысленно. Но вот и сам Чуя следом открывает дверь, и брови мгновенно ползут вверх: помимо прочей гаражной лабуды у стены стоял мотоцикл с огненно-красным отливом. На секунду Чуя засомневался, что эта вещь хоть как-то должна иметь отношение к нему, но внимательный взгляд Дазая на его профиль подталкивал, шептал ему совсем об ином.
— Каким, мать его, образом?.. — доля восхищения неоспоримо мелькает в этом риторическом вопросе, пока Накахара подходит ближе. — Признавайся, ты или они прячете слитки золота в каком-то недостижимом месте, о котором только я не знаю?
— Всё было обговорено, если тебя так волнует техническая часть, — Осаму беспристрастно пожимает плечами, облокотившись спиной о бетонную стену.
— Ты не ответил на мой вопрос, — строго бросил Чуя, внимательнее всматриваясь в каждую деталь от руля до трубы, аккуратно, с интуитивной внутренней экспертностью, проводя пальцем вдоль начищенной поверхности.
— Какая разница? — Дазай коротко фыркнул. — Не могу не оценить то, как сильно здесь упали твои стандарты, однако… — он приложил указательный палец к губе, изображая поэтичную задумчивость, так и не завершив свою мысль. — Разве это не повод прямо сейчас рвануть куда-нибудь?
Чуя замер, на пару мгновений. Этот вопрос его одновременно всколыхнул и заставил сжаться. Он смотрел куда-то сквозь поверхность, меньше всего на свете желая сейчас принимать какие-либо решения. Подлее этого стало только общее повисшее молчание. Холодок проникал под кожу, Накахара ненавидел это ощущение, а уж тем более незнание наверняка, считывает ли его в этот момент собеседник.
— Нет, не повод, — в полтона ответил вдруг он, крепко сжав пальцы на ручке мотоцикла. — Это похоже на бред, — Чуя прищурился и медленно вздохнул полной грудью. Взгляд поднялся на Осаму. Отблеск пристальных карих глаз на себе только придал ему решительности. Зачастую Накахара сам не понимал, что он имеет ввиду, что действительно хочет сказать. Однако большую часть времени он осознанно сдерживал мысль, а теперь вдруг и собственное понимание своих слов ужасно притупилось. Только вот ему казалось, что имеется абсолютно всё, чтобы раз и навсегда разобраться в себе, так сразу выскакивает какая-то подлянка, в корне заставляющая его опускаться всё ниже и ниже — на самое дно.
— Зачем ты это делаешь? К чему эти чёртовы напоминания, если от них толку ноль? Ты собираешься хоть что-нибудь решать, а не давить на старые раны? Нахуя тебе это пробуждение? Тонешь сам, топи другого? Этим ты руководствуешься, продолжая промывать мне мозги, зная, что полноценно ничего не восстановишь? Что никогда, абсолютно, блять, никогда не будет так, как раньше? Слышишь? Обманывай себя сколько хочешь, но морально дохнуть на пару — это херовиейший вариант из всех, что мог прийти в твою переразвитую поганую головёшку!
водителю водиле, который будто назло вилял из стороны в сторону, даже когда свист пулей над ушами совсем смолкал. Чёртов самопровозглашённый «мастер своего дела». Дазай не удивится, если эта рыжая бестия намеренно навернёт ещё несколько кругов по одной и той же тухлой улице, только бы продлить своё мнимое чувство превосходства. И Дазай не был бы против.
— Разожми свои клешни, мне нечем дышать, — Чуя недовольно передёрнул плечами, филигранно вписавшись в очередной поворот, всем своим видом стремясь показать, что прямо на ходу сбросить «лишний балласт» со своей огненной ласточки ему ничего не стоит.
Осаму вполне успешно проигнорировал чужое «кудахтанье», буркнув какой-то комментарий о том, что его сейчас стошнит, заметив, как Чуя вновь набирает скорость. Костяшки пальцев побелели и уже впивались в оппонента так, будто стремились в один момент разодрать не только одежду на груди, но и вырвать из грудной клетки само шустро колотящееся сердце. Дазай как никто в столь близком положении ощущал чужое напряжение мышц, неохотную сосредоточенность, несмотря на излюбленную привычку Накахары возводить видимость гордой рыбы-петушка в своей естественной среде обитания.
— Дрянь — срывается шёпот с губ Чуи, стоило ему мельком бросить взгляд на зеркало заднего вида. Дазай не был обделён поразительным навыком улавливать самую мелкосортную брань даже сквозь завывание мотора, звуки пушек и прочего чёрт-знает-чего.
В преддверии очередного толчка от смены скорости Осаму уткнулся носом в плечо сильнее, коротко выдохнув. Возможно, он не прочь был в этот же момент, чуть повернув голову, впиться в разгорячившуюся плоть с садистским упоением в отместку за каждый не необходимый крутой заворот. Он обязательно отыграется, когда наконец встанет на твёрдую поверхность уже своими двумя.
Накахара чувствует, как чужая рука неторопливо скользит ниже. Нагло шарится у него за пазухой. Нащупывает кобуру и извлекает из неё пистолет. У Осаму сейчас имелся и свой, при чём, вероятнее всего, не один и не два, однако ему всегда было мало. Чуя ещё давным-давно уловил эту гадкую тенденцию и ничуть не сомневался в том, что будь их у Дазая все двадцать, — по одному для каждого пальца рук и ног, — так он самозабвенно высунет язык и потребует на него двадцать первый, лишь бы было б у кого его содрать. Не стоит напоминать о том, кому извечно счастливилось выпадать на роль этого «кого».
Челюсть стискивается, Чуя на мгновение выпрямляет спину, отрывает одну из рук от руля. Всё действо происходит за неуловимые доли секунд. Осаму перекидывает свою ногу через чужое колено, а затем одним движением перекручивает своё положение, оказываясь спереди, лицом к лицу с Накахарой. Мотоцикл вильнул. По инерции их тела вновь прижимаются. Ноги Дазая обрамляют Чуин торс, скрещиваются у того за спиной для наилучшей опоры. Накахара демонстративно чуть морщит нос, не спуская глаз с дороги. Осаму отклоняется вбок, вытягивая над чужим плечом обе руки с двумя пистолетами. В глазах скользит задорный блеск. Пора с этим заканчивать: следует оглушительная серия выстрелов.
Да, это чёртовы слёзы! Потому что проявлять эмоции — это нормально, Дазай!
***
Ветер на немалой скорости хлестал со всех сторон, и Осаму точно только от этого упорно прижимался лбом к чужим лопаткам. Пальцы почти онемели, вцепляясь в рёбра этому отбитому во всех смыслах***
Дазай сказал, что отлучится совсем ненадолго. Для чего ему нужно было отлучаться на улицу первостепенно обдуманно не было, поэтому Чуе оставалось только погадать об этом на кофейной гуще ещё час назад остывшего кофе. Осаму запросто способен бросаться словами на ветер, чем занимался нередко и даже зачастую злоупотреблял. Накахаре стоило уже перейти от стадии огорчения к стадии гнева или хотя бы раздражения, написать или позвонить, — выходить на улицу стоило бы слишком много чести, — спросить какого дьявола, Дазай, заявляется на порог и исчезает без следа. Но от всего этого Накахару отделяла тусклая тревожность. То ли это последствия сна, то ли кратковременный расспрос от Осаму на эту тему, начавшуюся с подозрительной фразы «по поводу того что ты сказал в гараже», хотя Чуя понятия не имеет о чём и почему могла пойти речь. За собой ничего «этакого» для обсуждения он совершенно не припоминал. По крайней мере из того, о чём вроде как начал, но поспешно прервался Осаму. В ходе дальнейшего ожидания чуда в свой день рождения Накахара вымыл одну из кружек, оставив Дазаевскую с остывшим недопитым кофе на столе. Вряд ли её, конечно, станут допивать, однако стоило Чуе об этом подумать, как телефон завибрировал от нового входящего сообщения.***
— Может принести ему нашатырь? — Гин склонилась над спящим телом, с волнением оглядывая слегка побледневшие щёки, потерявшие свой первоначально ярко выделявшийся румянец. — Оставь это, — буркнул себе под нос Рюноске, сидевший, сгорбившись, на табурете у стены, и напряжённо печатая сообщения в телефоне. — Если ему поплохеет, можно считать, что в этом доме два трупа, — дополнил он и звучно отложил устройство экраном вниз. Акутагава был крайне раздражён поздним визитом двух долбаёбов, — если бы он мог позволить себе так выразиться при сестре. Один другого краше. Но ещё чёрт с этим Дазаем — он и так на голову отбитый в край, — но Чуя, каким лешим Чуя ввязался в эту херню в собственный день рождения, что теперь под невесть чем лежит без сознания на кровати Рюноске и наверняка не подозревает о своём местоположении. — Мори-сан крайне недоволен, — произнёс Акутагава, откинув голову назад и проводя пальцами меж прядей своих волос. Он бы сказал, и что дядя в бешенстве от нелепых обстоятельств и абсурдного оправдания для Накахары, придуманного на коленке за десять минут, но представить Огая без сосредоточенно хладнокровного взгляда было практически нереально. Рюноске проклял уже абсолютно всё и вся, начиная от безалаберного Дазая, заканчивая своим согласием осведомить Чуиных родителей, где их едва совершеннолетний сын решил слечь при первой же возможности. Белый потолок в сложившейся ситуации походил на стены самого настоящего психдиспансера. — Наши, думаю, тоже не обрадуются, — подмечает Гин и в тот же момент видит, как брат морщит нос, точно ему завезли порцию головной боли. — Тебе пора ложиться спать, — отрезает Акутагава, мысленно благодаря небеса за то, что именно в эту ночь оба их родителя на работе в ночную смену. Но даже несмотря на это, если Чуя не соизволит прийти в себя до утра, то, вероятно, придётся объясняться, попутно набирая номер скорой. — Останешься на табурете на всю ночь? — уточняет она, неохотно выпрямляясь и медленными шагами направляясь к выходу из комнаты брата. — Очень благородно с твоей стороны, — улыбнувшись, добавляет Гин, услышав как ей устало шикнули в спину. Оставшись один на один с бессознательным телом, Рюноске погасил тусклый свет настольной лампы и переместился на несильно более удобный стул за письменным столом. Он и вообразить себе не мог, что когда-либо придётся так беспардонно пожертвовать собственную кровать. Он скрестил руки на груди, ещё какое-то время наблюдая за тем, как Накахара дышит — слава тебе Господи — в обычном сне. Хрен знает, чем его надоумил закинуться Осаму, наверняка забавы ради, так что стоило и об этом побеспокоиться. Заявились на порог как помирающие пташки: одну пташку скинули «домирать» здесь, вторая без объяснений упорхнула «по очень важным делам» без всяких объяснений, при этом выглядя не лучше потрёпанного чучела. Картина масляным маслом. Акутагаву, кажется, всё ещё подёргивало от впечатлений ещё пару часов, прежде чем он задремал в полусидячем положении, ещё на этапе засыпания предвидя, как его шея потом спасибо не скажет ещё пару дней. Очнулся он мгновенно спустя полчаса максимум, услышав чужой кашель. Чуя сидел на кровати, прищуренными глазами осматриваясь вокруг, параллельно пытаясь избавиться от неожиданного першения. Рюноске протянул руку к столу, взяв с него чашку с водой и предложив её Накахаре. С видом откровенного замешательства её приняли и полностью осушили. — А почему я?.. — Чуя поднял указательный палец вверх, обводя по кругу с намёком на помещение, в котором сейчас находится. — Спросишь у своего чёрта на ножках, — брякнул Акутагава, с хрустом выгибая спину и не сразу замечая, с насколько потерянным взглядом на него уставился Накахара. — Я совершенно ничего не помню, — на мгновение Рюноске напрягся раз в десять сильнее прежнего, учитывая все тонкости здоровья Накахары, однако тот добавляет, что только за вчерашний день, и ком проблем в горле существенно уменьшается. Акутагава вкратце извещает о том, свидетелем чего был именно он и какое оправдание было изложено родителям Чуи. Предлагает поесть, но Накахара отказывается, медленно беря в руки телефон. Ещё в отражении тёмного экрана он замечает «что-то не то» на своей шее, оттягивает ворот и в немом оцепенении пялится на себя. Затем доходит осознание, что точно также на него сейчас пялится и Рюноске, и тут уже хочется просто провалиться сквозь землю. Чуя стискивает зубы, принимает вид человека совершенно безразличного к подобной вещи, готовясь отвлечься на всплывшее окно уведомлений. Однако пробежавшись взглядом по первым строчкам, впадает в ещё больший растерянный осадок. — У Осаму… брат разбился.
***
Об обстоятельствах внезапного «побега» Осаму Чуе довелось узнать не сразу. Однако и после этого прошло немного времени, прежде чем Накахара оказался на пороге чужого дома с казавшейся ой как неуместной корзинкой фруктов в руках. Настояла на этом Коё, узнавшая о делах насущных в двух словах от самого Чуи. Корзинка казалась чем-то более в духе Дазая, как что-то неумелое, не совсем формальное, до глупости нелепое, отдававшееся в представлении Чуи как «грустно? съешь витаминку, станет легче». Но легче не станет. Это тяжкий груз, от которого, вероятно, невозможно до конца избавиться. Накахаре, наверное, показалось, будто он услышал шаги. Воображение успело разыграть страннейшую картину того, как по ту сторону двери на него пристально пялятся через глазок. Он опустил взгляд в пол и надеялся, что в конце концов ему откроют. Он не то что бы специально внимательно вслушивался, но грозный мужской голос он точно ни с чем не спутает. Из слов можно было разобрать только «смеешь» и «кого попало». Дверь не открыли, и Чуя уже подумал, что его косвенно всё равно уже послали восвояси, однако услышал, как следом открылось одно из окон на первом этаже, относившееся к кухонной зоне. Глубокий вздох, и он последовал вдоль стены к окну, у которого даже тюль была уже любезно раздвинута. — Чуя, либо ты через окно, либо я, — послышался ровный голос, а затем и сам Осаму оказался в поле зрения, оперевшись локтями о подоконник. Вид у него был бледноватый, сонноватый, вроде как даже ничего критичного, но от пустоты тёмного взгляда у Чуи невольно, кажется, пробежали мурашки. — У вас кто-то ночует? — выпаливает Накахара, заметив расстеленное постельное бельё на кухонном диване. В следующий момент Дазай подаётся вперёд и Чуе приходится отойти чуть в сторону, так как Осаму перебирается через оконную раму и встаёт на землю напротив него. — Да, я ночую, — коротко отвечает Дазай, засунув бинтованные руки в карманы домашних брюк. — Не люблю подниматься, — с такой строгостью это прозвучало, точно подобная вещь это само по себе разумеющееся, не требующее объяснений, и в каком-то смысле Накахара был готов принять такую позицию, потому как сразу понял, что к чему. — Так не должно было случиться, — на выдохе произносит Чуя, остерегаясь пустых «мне очень жаль». Он осознаёт, что слова могут повлиять на подобное состояние в ничтожно малом соотношении. Знает, что на восстановление от второй смерти требуется не меньше времени. — Ход событий не изменить, — изрекает Осаму, чуть прищурив глаза. — Ни одна внешняя сила на это неспособна. Мысли Дазая на мгновенье собираются в кучку и тут же неконтролируемо рассеиваются. Пальцы чуть сжимаются, взгляд устремляется сквозь пространство. Кажется, он готов добавить что-то ещё, но вдруг он чувствует, как чужое лицо утыкается ему в грудь, а крепкие руки стискивают поначалу в лёгких, совсем ненавязчивых объятиях. Рот приоткрывается, затем медленно закрывается. Взгляд скользит от корзинки фруктов, оставленной на земле, до распахнутого настежь окна. Осаму не решается пошевелиться, как и сделать очередной вдох. Точно застигнутая врасплох статуя с подёргивающимися ресницами. Чуя стискивает чуть крепче, не встретив сопротивления, и вот только тогда Дазай, поджав губы, нерешительно перемещает свои руки к чужим лопаткам и макушке, едва ощутимо сжимает пальцы, опускает веки и наконец чувствует что-то вроде:***
— Думаешь, ему понравится? — Осаму, я даже не знаю, что это будет. — Одасаку спокойно протирал книжные полки, в основном снисходительно угукая на каждый повторяющийся в новой формулировке вопрос чрезмерно много говорящему Осаму. Но тут его голос смолк на добрые секунд тридцать, отчего Ода счёл необходимым повернулся, настороженно взглянув на брата. Тот сидел развалившись в кресле, едва ли не ногами на кофейном столике, сползая по спинке всё ниже и ниже. Перед глазами он держал тетрадь синего цвета, упорно сверля её взором. — Осаму? — он мгновенно вскидывает голову, поймав на себе столь акцентное внимание, что тут же подтягивается на подлокотниках, несколько раз проморгавшись. — Хочу, чтобы это было хорошо, — изрёк он, качнув в воздухе кистью руки, после чего положил перед собой какой-то валявшийся на столике листик бумаги, взял ручку и стал что-то на него переписывать. — Ты всё чаще проявляешь такую серьёзность к организации чего-либо. Это заслуживает похвалы, — невзначай произносит Ода, и как-то упускает из внимания то, насколько вовлечённо в тот миг просиял Дазай, прежде чем наигранно кашлянуть в кулак. — Вот этот адрес, — он поднимает листок бумаги, помахав им перед собой. — Там написано и время, и… всё остальное. — Это собачий приют? — подойдя ближе и искоса взглянув на бумажку, уточнил Ода. На чуть выгнутую бровь добавил, что пару раз ездил туда в рамках волонтёрской деятельности. Осаму качнул головой и ещё раз тыкнул пальцем на указанное время. — Ни минутой раньше, ни минутой позже, — подытожил Одасаку, возвращаясь с тряпкой к полкам, попутно вдруг слегка взъерошив одной рукой волосы Дазая. Тот завис между тем, что бы поморщиться и вжаться в кресло, и тем, что бы наклонить голову вслед отстранявшейся ладони. Часть прядей теперь спадала на глаза, но Осаму не спешил их поправлять. — Спасибо, Одасаку.
