Познакомимся вновь?

      Вокруг сплошная пустота. Серые очертания земли под ногами стали визуально проявляться лишь спустя несколько секунд. И то, всё, что проявлялось, безумно шаталось и размывалось, словно Чуя готов в любой момент потерять сознание. Кажется, до этого он видел сон. Очень долгий сон. В горле застыл вскрик, но тело будто бы жило своей жизнью: держалось спокойно и твёрдо, несмотря на внутренний водоворот. Точно лужи крови для него были будничной рутиной, а желание бессильно упасть, закричать и крепко зажмурить глаза — всего лишь какой-то потусторонний глюк подсознания.       Он совершает шаг вперёд. Бесцветная трава под ногами шуршит как солома. Накахара пытается обернуться, но создаётся ощущение, что туманная пустота окружает со всех сторон. Тогда его походка становится увереннее, быстрее. Хочется поскорее выбраться из этого тревожного кошмара. Что-то более тёмно-серое улавливается боковым зрением, но замедлиться уже не выходит. Он идёт и идёт, пока ни спотыкается о какой-то мелкий камушек. Едва не падает, а впереди вдруг проявляются очертания могильных надгробий. Все расположены в ряд прямо перед ним. Чуя прищуривается, и тело будто бы пробивает током. Ему не требуется пытаться прочитать имена на каменных плитах — каким-то образом они ему очень знакомы. Знакомы настолько хорошо, что изнутри всё начинает колотиться с ярой силой. Этого слишком много для восприятия, всё должно было уже закончиться.       Губы размыкаются, но не удаётся издать ни звука. Всё здесь было Накахаре бесподконтрольно вплоть до подобно молниям ударяющих будто бы совершенно чужих мыслей, несмотря на полное осознание творившегося. Он заложник самого себя.       Немеренное количество времени проходит, прежде чем ослепительная вспышка вызволяет его из нескончаемого кошмара. Лёгкие знакомо обжигает с первым же вздохом. Поразительно, как после такого он ещё ни разу не скончался от гипоксии, ведь в подобном состоянии дыхание на некоторое время каждый раз бесконтрольно прекращалось. Неприятная волна кратковременной судороги проходит через всё тело. Он морщится, вновь прикрыв глаза, помня, что эту реакцию своего организма просто нужно перетерпеть, стиснув зубы. Ладони плотно сжаты в кулаки над головой, где же и скреплены меж собой его запястья. Тошнота мимолётно подступает к горлу, но Чуя сосредотачивается на размеренном дыхании и на надёжном обхвате чужих пальцев своего предплечья. Несколько вдохов совершается почти в унисон.       Проходит не меньше минуты, прежде чем Накахара чувствует лёгкое прикосновение к щеке, призывающее открыть глаза, чтобы убедиться в том, что он вновь не заснул и остаётся в сознании. Приходится сделать усилие над собой, дабы отреагировать.       Дазай внимательно смотрит сверху вниз. Не разрывая прикосновение их рук, второй он наконец высвобождает чужие запястья. Догадывается о том, что прожитая серия воспоминаний была далеко не из приятных. Окончательно в этом убеждается, когда с губ Чуи срывается опустошённое:       — Они все мертвы.       Короткий приговор эхом продолжает отдаваться в ушах, только сильнее подавляя внутреннее состояние. Накахара садится на кровати. То, что его продолжают держать за руку кажется таким незаметным, таким естественным. Он старается упорядочить всё увиденное и как следует запомнить. Ему не приходится выбирать, что именно прояснится в тот или иной раз, но сохранить в памяти следует как можно больше. Не только потому что сон-воспоминание может больше не повториться, а ещё и ввиду того, что когда-то уже прожитую жизнь также никто не выбирает. Она просто есть и её нужно принять целиком или полностью забыть естественным образом. Так говорил Дазай, и Чуя продолжал раз за разом выбирать первый вариант.       Они проделывали подобное всего пару раз, но обычно Накахара сразу описывал увиденное, а Осаму по мере необходимости дополнял, если событие было ему знакомо, выстраивая полную картину происходящего в верном хронологическом порядке. Если, конечно, не преукрашивал некоторые моменты, на чём его мгновенно ловили с недоверчиво выгнутой бровью. Теперь же Чуя молчал. Он уставился в одну точку и отчего-то ему казалось, что, благодаря накопительному эффекту яснее видеть минувшие события, не нужны сейчас ему никакие дополнения. Слишком отчётливо он погрузился в ту цепочку событий, слишком сильно прочувствовал когда-то пережитые эмоции.       — Мне просто показалось, что я застрял в том событии навечно, — медленно признаётся Накахара, поняв, что Дазай продолжал терпеливо ждать от него хоть что-нибудь. Он никогда не давил, не спрашивал первый, но, порой, молчание побуждало к действию намного сильнее слов.       Чуя свесил ноги с края кровати и поднялся, разорвав телесный контакт. Он посчитал, что ему уже достаточно восстановления, несмотря на то, что в глазах на секунду потемнело как от низкого гемоглобина. Дазай не останавливал его. Наблюдал, как Накахара проходит к своему столу и отпивает пол стакана воды. Там же стоял включённый ночник, на свету которого Чуя проверил наличие следов от наручников, ставших вынужденной мерой на подобного рода «мероприятиях».       По словам Дазая, пока сознание Накахары пребывает глубоко внутри, просматривая воспоминания с помощью «копии» памяти Арахабаки, который соответственно не поддавался «очищающему» эффекту «смерти», сам бог разрушений завладевает телом, хрупким телом, которое стремится убить с помощью любых имеющихся на то возможностей. Ограничение движений позволяет ненадолго, но продлить реализацию пребывания Чуи «внутри» без значительного риска к самоповреждению. По крайней мере внешнему, потому что куда более весомая угроза наступает с учащающимся сердцебиением и прекращением дыхания.       Услышав это в первый раз, Накахара, мягко говоря, был возмущённо-шокирован ультиматумом засыпать под чужим взглядом ещё и добровольно позволив частично себя обездвижить со смертельным риском для собственной жизни. Однако никакой настойчивости с чужой стороны не последовало. Осаму лишь упомянул о безопасности, сразу отложив сомнительный атрибут в сторону и напомнив, что абсолютно ничего из этого им делать необязательно. Начиная с самого погружения в сон, заканчивая тем, что они могут обойтись без крепления, но тогда сны будут в несколько раз короче и гарантия на ясность увиденного будет меньше. Но даже так Дазай сказал и о том, что можно найти и тысячный выход, в зависимости от того, на что Чуя готов согласиться. И тогда второй просто доверился. Доверился на максимум из их имеющихся на тот момент вариантов.       — Это было слишком долго? — уточняет Осаму, чей подтекст ещё не особо понятен, но Чуя чувствовал, что вопрос звучит куда глубже.       — Я не знаю, как это правильно объяснить, — он сжимает губы, не поворачиваясь к собеседнику лицом. Накахара озабочен совсем вдруг не тем, на что обращает его внимание Дазай. Пальцы медленно водят по краю отставленного стакана. Он не спешит возвращаться к своей кровати, пиля взглядом светящийся ночник, пока перед глазами ни начинают плясать бледноватые пятна. Слышит тихие шаги в свою сторону. Затем чувствует вес головы, опущенной ему на плечо. — Очень странно, когда ты так делаешь.       — Как? — елейным голосом интересуется Дазай, продолжая облокачиваться на Чую.       — Вот так, — собеседник демонстративно подвигал плечом, пока Осаму позади него ни выпрямился, встав «нормально».       — Ты всё чаще делаешь подобные замечания, но вот какая интересная штука, — последовал негромкий щелчок пальцами, и Накахара почувствовал, как чужой нос уткнулся позади в его волосы, а долгий медлительный выдох с тёплым воздухом послал волну мурашек по спине. Он оставался неподвижен, точно к затылку приставили дуло самого настоящего пистолета. — Очень многое зависит от обстоятельств, в которых оказывается одна и та же душа. Больше, чем ты думаешь. Исток везде один, а действия и поступки определяются внешними факторами, и с этим уж ничего не поделать. К слову, ты уже пару раз наглядно это продемонстрировал, — Осаму тихо усмехается, а Чуя, даже ощущая это настолько близко, не испытывает былой неловкости. Да, он целовал Дазая в порывах необъяснимо волнующих эмоций. Да, он спокойно признаётся в этом перед самим собой. Где-то на этой точке сошлись его проясняющийся более рациональный и зрелый разум и полноценное принятие новых возможностей «обычной» будничной жизни, некогда бывшей лишь мечтой. Простые жесты, простые слова, откровенность. Впрочем, кроме этого здесь им будто бы ничего и не оставалось.       — Я просто подумал, — медленно начал Чуя, поводив ногтем по деревянной поверхности стола перед собой, — что раз Ода жив в этом… В этом раскладе событий, то и, получается, они, вероятно, тоже здесь где-то могут…       — Не стоит, — настойчиво прервал его Дазай, плавно отстранившись.       — Но почему? — тут же нахмурился Накахара, словно изначально ожидавший этих слов. Он повернулся к собеседнику, сложив руки на груди в неосознанно оборонительном жесте.       — Подумать только! — вдруг восклицает Дазай, с любопытством приложив два пальца к подбородку. Он подумал явно о чем-то своём, что не могло малость не огорчить. — Несомненно, это важно для тебя. Но Чуя сейчас мыслит не своим разумом, а воспоминаниями о чувствах, которые тогда пережил. При чём самыми свежими… — Осаму прищурился, на мгновенье закусив нижнюю губу. — Нет, мне это совсем не нравится, — заявляет он, мотнув головой и пренебрежительно взмахнув кистью руки. Точно какой важный критик, столкнувшийся с полнейшим невежеством в адрес поставленной им же оценки.       — Мало ли что тебе нравится, — тихо буркнул Чуя, мысленно споткнувшись о собственное изъявление желания во всём этом участвовать изначально. Однако легче от данного убеждения совершенно не становилось. — Если здесь может оказаться невероятная возможность, с какой стати вынуждать себя упускать её? Разве ты бы ничего не сделал, будь кто-то из ушедших настолько близко?       — Ещё успеешь настрадаться, — намного серьёзнее изрёк Дазай, присев обратно на край кровати. — К тому же, подумай о себе. О том себе, который никогда не должен был узнавать тех, кого знаешь ты. Если существовала как минимум одна временная петля, то не исключено, что вполне возможно наделать их ещё бесконечное множество подобными стычками.       «Кому-то просто везёт чуть больше» — эхом отдаётся в сознании Накахары, но он старается гнать и это высказывание прочь. Чуя в каком-то из видений называл Портовую мафию своей семьёй, и как ни иронично нынешние «родители» его прямая привязка к данному убеждению. Что же до Осаму — рядом с ним стался Ода. При чём настолько, чёрт возьми, близко.       — А твои родители…? — Чуя прищурился, не завершив вопрос, но его мгновенно поняли, отрицательно покачав головой.       — Брось, ещё этого не хватало, — Дазай прислонился к подушке, подобрав брошенные наручники, и лениво покрутил их на пальце. Он не дал прямого ответа, но, очевидно, выразил, или как минимум старался выразить, безразличие к подобной теме. И тем не менее…       Порой у Накахары возникало такое ощущение, будто Дазаю хочется чего-то не договаривать. Словно что-то гложет его внутри, царапает ту наружность, которую он выдаёт за «внешние обстоятельства». Осаму ведь вполне уверенно пользуется этим объяснением в удобных ему ситуациях, а всё ж пытается осознанно в корне предстать в несколько ином свете. В свете местных фонарей, тихих ночных кухонь, лампах над школьной доской. Показаться лучше, спокойнее, терпимее.       Пока ещё рано признаваться, но Накахара утаивал часть своего отношения к тому, что ему вспоминается об Осаму. Он проводит параллель и в корне замечает различия, но они совершенно его не пугают. Дело не в восприятии жуткого сна сном, а в том, что он чувствует каждый раз, наблюдая даже действительно жестокие картины. Они его не отталкивают. Ему неважно, сколько каждым из них где-то там пролито крови, важно то, как они, не сговариваясь, следуют единому никогда не обговариваемому плану. То, как добровольно, едва ли вообще заметно, но всё равно идут друг другу на уступки, никогда не признавая этого вслух. То, как не затрагивают действительно болезненные темы, зато раздувают из мухи целого слона, направляя всё раздражение на сущую мелочь и то, как жить после этого, пускай в самой кромешной тьме, но всегда становится чуточку легче. В конце концов, то, что пытался делать Осаму при их «новом» знакомстве — отдельная степень доверительного искусства. Запомнил ведь ещё и ту глупость про дурацкие звёзды.       Чуя выключает ночник, ещё несколько секунд стоит на месте. Затем подходит к кровати под внимательным взглядом, ощущаемым даже сквозь темноту. Осаму опускает руку и собирается подвинуться, чтобы освободить место, но Накахара, не дожидаясь, специально перелезает прямо через него. Как назло случайно ударяется ногой о край, улавливает совсем близко тихий смешок. Хочет улечься на подушке, но его чуть тянут на себя, и рыжая макушка опускается на чужую грудь. Становится слышно, как бьётся сердце. Живое сердце.       — Ответь честно. В этом твоя мечта? — вдруг спрашивает Чуя, в ответ получая лишь тишину. — Если мне хотелось такой жизни, чтобы больше ничего не терять, то тебе хотелось того же, чтобы что-то найти? — тишина продолжалась, и Накахара решил бы, что беседует с пустотой, если бы не щекочущее дыхание где-то у него на макушке. В момент, когда он не выдержал и приподнялся, чтобы выразительно взглянуть на чужое лицо, дверь в комнату внезапно приоткрылась после двух коротких стуков.       Накахара тут же отпрянул от собеседника как ошпаренный и прищурился в сторону коридорного света. В дверном проёме стояла Коё, несколько обеспокоенно поджав губы.       — Я слышала у вас странный шум…       О каком шуме шла речь, чтобы это могло разбудить и было слышно аж в её комнате, Чуя понятия не имел, но поспешил заверить, что ничего такого не происходило, а самый настоящий всадник апокалипсиса за его спиной как нарочно обронил наручники на пол с характерным лязгом соединяющей их цепочки.       Сам Осаму тихо ругнулся себе под нос, уже этим привлекая к себе больше внимания, чем натянутое спокойствие на лице Накахары. Актёр, сыскавший себе сцену — намеренность его действий стала понятна сразу после этого. Вместо того, чтобы оставить уж всё как есть и подождать, пока женщина, уже и без того обратившая внимание на странный звук, выйдет из комнаты, он свесил одну ногу, толкнув наручники под кровать, а они в свою очередь из-за гладкой поверхности пола проскользили несколько дальше — прямо в поле зрение Озаки, едва ли не ей под самые ноги. Чуя заметил, как мгновенно приподнялась её бровь, она на секунду взглянула на замолкшего сына, а затем, сделав вид, что не разглядела предмет, без слов вышла, закрыв за собой дверь.       — Ну и нахрена было так делать?! — раздражённо прошипел Накахара, поворачиваясь к едва сдерживающей хихиканье лыбе.       — Это забавно, — довольно констатировал Дазай, выставив ладони перед своим лицом в знак капитуляции.       И тут вдруг Чуя внезапно слишком уж быстро смягчился от чужого наигранно виноватого вида.       — При других обстоятельствах тебя бы точно уже отпинали за это, — он лёг на свою подушку, демонстративно прикрыв глаза, пока на устах медленно расплывалась мягкая загадочная улыбка. — Однако для подростка, у которого никогда не было подобного, но который старается по-своему компенсировать пробел, – это неплохо. С самого начала, кстати, было, вполне неплохо.       — Чуя.       Накахара многозначительно приложил указательный палец к своим губам. Возможно, ему просто показалось, но в том, как Осаму произнёс его имя, внегласно умоляя не продолжать, мелькнуло нечто почти уязвимое, прячущееся за неопределённой «серьёзностью». Точнее, за защитной эмоцией, которую он не успел продумать, прежде чем произнести вслух, оттого она пошла трещинами. За этим скрывалось то, настоящее, что Осаму на самом деле так боится за собой признать.       — Тебе лучше поменьше говорить, чтобы я не выведал ещё какой-нибудь твой занимательный секрет, — Чуя открыл глаза и повернул голову, заметив совершенно потерянное лицо. Лицо, которое невольно хотелось приласкать, бережно укрыть в тёплых ладонях от всего, что может столь сильно потревожить. Таким видеть Осаму до сей поры ещё ни разу не приходилось – настолько искренней казалась его реакция на Чуины слова. — Лучше скажи, какой шум имела ввиду Коё?       — Шум, — отдалённо повторил за ним Дазай, тут же вернув себе непринуждённый вид. — Ну, знаешь, когда в наручниках начинаешь брыкаться, тишина несколько нарушается.       Чуя звучно выдохнул, даже не озвучивая вопрос о том, почему об особенностях собственного бессознательного поведения он узнаёт только сейчас. Хорошо, что хотя бы Мори находится на ночной смене, потому что потом невозмутимо смотреть сразу в две пары глаз — то ещё удовольствие. И всё это из-за одного несчастного подростка со скрываемым комплексом неполноценности, привитым ему внешними обстоятельствами не по своей воле. В конце концов, Осаму тоже тогда был ребёнком, которому так отчаянно не хватало «обыденного» света.

***

      Пробуждение от ощущения, будто по слизистой носа пустили столб обжигающего огня, далеко не самое приятное. Как назло в этот момент организм инстинктивно вынуждает совершить ещё более глубокий вдох, чтоб уж наверняка прочувствовать все прелести удушья и до боли в горле закашляться.       — Чёрт, убери это… — едва с силой распахнув заспанные веки, хрипловато прошипел Фёдор.       Над ним возвышался Коля с несколько взволнованным выражением лица. После чужих слов он сразу убрал баночку с нашатырным спиртом куда подальше.       — Обычно ты очень чутко спишь, а тут вдруг… — юноша качнул головой, присев рядом на край кровати. — Всё в порядке? Как самочувствие? — он наклонился и между делом оставил лёгкий поцелуй Достоевскому на макушке.       Ещё с осени между ними очень стремительно закрутились близкие взаимоотношения. Даже не сказать, что поначалу было туговато, несмотря на то, каким нелепым образом их свёл Дазай и насколько сложно было Фёдору потом сглаживать всю эту внезапную лавину недопонимания и неловкости. Общение пошло само собой со столь ветреной и непринципиальной натурой как Гоголь. Удивительным стало и то, как при всей своей свободолюбивости он умел проявлять чуткое внимание к мелочам и самую что ни на есть подлинную привязанность. Более того, уже известные ранее «кошки-мышки» начали казаться Фёдору не просто игрой и проверкой на выдержку, а самым настоящим долгом. Вспыхнувшей искрой, сохраняющей тот особенный интерес между двумя мечущимися из крайности в крайность сердцами.       — Всё нормально, — произнёс Достоевский, приподнявшись в чужой постели на локтях и вновь немного прокашлявшись. — Усталость, наверное, — он неоднозначно пожал плечами, ссылаясь на минувшую совместную ночь.       Когда Николай, убеждённый в полном порядке партнёра, через пару минут упорхнул на кухню, Фёдору предстала возможность получше рассмотреть себя в зеркале: спутанные волосы, постоянно одалживаемая у хозяина дома растянутая футболка, которая спадала с одного плеча, открывая вид на светлую кожу, чья бледность за последнее время сгладилась благодаря невольно наладившемуся регулярному питанию. Однако от этого пя́тна возле ключиц не становились менее заметны, как и искусанность губ. Впрочем, подобное никогда и не становилось проблемой: так или иначе зачастую именно Гоголь на утро выглядел в разы «растрёпаннее».       Взгляд Фёдора невольно опускается к своей руке и на секунду ему мерещится в отражении какой-то знакомый узор на ней. Морок мгновенно исчезает, но оставляет после себя ненавязчивое напоминание о том, что обычно Достоевскому сны снятся крайне редко. А теперь это вдруг произошло в совокупности со столь глубокой степенью погружения. Недолго раздумывая, он берётся за свой блокнот с карандашом и возвращается на кровать, увлёкшись зарисовыванием отпечатавшегося в памяти эскиза.       Проходит по меньшей мере четверть часа, прежде чем Николай застаёт Достоевского всё в том же сгорбленном положении за излюбленным делом. Он мельком улыбнулся с поджатыми губами, занося в комнату две кружки горячего чая, по пути к столу приподняв спальные подушки, призывая облокотить спину хотя бы на них.       — Новый художественный шедевр в стенах моей скромной обители? — уточняет Гоголь, вернувшись к постели и навязчиво склонившись над собеседником. — Таракашка на ладошке? — он тут же усмехнулся, получив лёгкий тычок локтем в бок. Фёдор посмотрел на набросок с расстояния вытянутой руки, прищурив один глаз.       — Скорее жук-рогач. Надо доработать, — констатировал он и, пользуясь случаем, коснулся Колиного кончика носа, напомнив, что случается с любопытными Варварами, которые продолжают нависать, не позволяя свободно совершить ни единого вдоха.       — На самом деле рука вышла потрясающе, — добавляет Гоголь и как истинный льстец выманивает из чужих пальцев карандаш, чтобы по-джентльменски приложить губы к тыльной стороне ладони. Достоевский на это даже не потрудился закатить глаза, принимая внимание и ласку за должное, умудряясь ещё дождаться, пока чай ни вручат ему лично из рук в руки, не вынудив лишний раз вставать.       Символика гласит, что жук-рогач снится к переменам, а сам по себе он воплощает силу. Но вопреки этому в груди поселилось какое-то беспокойное чувство, словно для кого-то всё скоро подойдёт к концу.