Аддиктивный синдром

— Дядя Отто, где вы были ночью? Мама сказала, что ты с братиком ездил веселиться без меня. Девочка стояла на пороге дома, недовольно скрестив руки перед собой и пыхтя от возмущения. Я медленно заливался краской, держа в руках пакет со штолленом — одним из пунктом огромного списка, написанного Барбарой. Штоллен явно покупался для того, чтобы задобрить беснующуюся с утра Алору, ведь она проснулась с восходом солнца, ожидая провести утро за украшением дома. Вот только ни меня, ни Клауса дома не оказалось. Постель заправлена, а из гаража исчезло два байка. Алора сложила два плюс два и была очень недовольно тем, что ее планы на Рождество испортили. Не знаю, что смутило меня больше — это жестокое «дядя» или слова Барбары, что мы «веселились». К счастью, Клаус спас ситуацию. — Если будешь такой злюкой, никаких подарков под елкой. Мужчина подпихнул меня в сторону, и я укрылся в приветливых объятьях Барбары, слушая, как на заднем фоне Клаус разбирается с сестрой. Он пошел с козырей. Алора прожужжала вчера все уши, размышляя над подарком ее любимого братика. Что ж, подарок ей и правда понравится. Утром вместе с покупкой еды, мы зашли в брендовый магазин, где Клаус потратил баснословную сумму на детскую сумочку. Кожаная, белая с красной ручкой с крохотным принтом вишенки. Я умолчу, что брелок вишенки был сделан из золота. Как оказалось, Алоре изготовили сумку под заказ, вот только Клаус планировал отправить его по почте, а не дарить лично. В том же магазине мы забрали подарок и для Барбары. Еще одна сумочка. Тоже белая с вишенкой, но достаточно большая, чтобы уместить документы. Клаус заинтриговал тем, что приготовил подарок и для меня, а я вот даже не задумывался об этой традиции в Сочельник. Пришлось заставить его остановиться в торговом центре и постоять у входа в магазин одежды. Было очень неловко платить его карточкой за его же подарок. По секрету он сообщил мне, что вчера во время шопинга Алора и Барбара тоже купили мне подарок. Пришлось подобрать им что-то в ответ, не без помощи Клауса. Я не был близко знаком с Алорой, но благодаря недолгому знакомству, выбрал ей кое-что интересное. А вот с подарком для Барбары я долго возился… — Так что, хорошо повеселились? — усмехнулась Барбара, утаскивая меня на кухню. — Хорошо, — промямлил я под нос, даже не зная, что сказать. Ваш сын подарил мне байк, и я хотел заняться сексом прямо на нем? Или уже лучше сказать, что мы приехали в его клуб, где поддались животным желанием? А, может, что мы почти всю ночь не спали?.. Черт, а мы ведь действительно хорошенько повеселились! Как два озабоченных кролика! Черт, кролики — слишком точное сравнение! Утром мы проснулись от сообщения Барбары с длинным списком. Клаус перезвонил ей, спрашивая не началась ли ядерная война, раз ей нужно столько припасов, но она лишь рассмеялась и ласково пригрозила кастрировать сына, если тот не приедет с продуктами через два часа. Ровно к этому моменту мы были уже дома, ведь, как сказал Клаус, мама страшна в гневе. Меня удивляло, как эта женщина лишь одной угрозой могла заставить сына собраться быстрее, чем тот делал в армии. Серьезно, Клаус оделся, умылся и помыл посуду всего за пять минут, тогда как я едва ли смог сползти с кровати к этому времени. У нас было так много пакетов, что Клаусу пришлось вызывать подчиненного на машине, чтобы тот привез все в особняк. Бедный парень был таким взъерошенным и сонным, что бубнил под нос, как его достало работать по праздникам. Одного взгляда Клауса оказалось достаточно, чтобы тот проснулся и заткнулся до самого дома. Перед тем, как Барбара припахала меня к готовке, в чем я совершенно не смыслил, Клаус усадил меня за стол и заставил покушать. В этот раз про таблетки он не забыл, перед этим позвонив доктору Зальцману и спросив насчет пропущенной вечерней дозы. Как я и думал, ничего плохого не случилось, но Клаус все равно был взбешен своей неряшливостью. Ведь как, мистер педантичность, мог забыть о чем-то столь важном?! После ужина он снова украл меня у Барбары и потащил в душ. Мы вместе быстро ополоснулись и оделись. Через пятнадцать минут к Барбаре вернулись два готовых помощника. Мне показали меню к столу. Центральное блюдо — запеченная индейка с каштанами, морепродукты, картофельные клецки и куда же без традиционных немецких колбасок. Штоллен мы привезли готовый, а вот рождественское полено Барбара планировала печь. Конечно, несколько салатов. Еды с головой хватит на четверых, да еще и на утро останется. Клаус сразу предупредил маму, что в готовке я полный профан, за что получил полотенцем по спине от меня и подзатыльник от Барбары. На этом он заткнулся и молча месил тесто для полена, а мне вот поручили нарезку овощей и фруктов. Барбара же занималась главным блюдом — индейкой. За разговором она рассказывала, как научилась готовить. В борделе где-то же нужно было брать еду. Сутенер давал работникам лишь деньги, а вот пищу они покупали сами, естественно, под присмотром одного из громил, чтобы не сбежали. Барбара долгое время перебивалась тем, что позволял малый заработок. С беременностью все изменилось. Она начала покупать хорошую еду и пытаться готовить что-то на общей кухне, которая, к удивлению, существовала в борделе. От женщин, что работали там не первый год, она и почерпнула знания. С рождением Клауса ей во многом помогали «коллеги». Бутылочки, детские смеси, пеленки и памперсы — она не могла ничего купить из этого, поэтому ей помогали всем борделем. Клаус был единственным ребенком в том месте. Его растили проститутки, поэтому немудрено, что его юмор отличался излишней похабщиной. Мальчик с детства наблюдал за тем, как мама и ее подруги готовят, так и почерпнул знания. Барбара не могла нарадоваться, когда подросший сын начал готовить для нее сам, хотя еще и до груди ей не доставал. Женщина рассказывала о многих забавных история, как Клаус учился готовить. Как чуть не спалил кухню, когда пытался разжечь печь. Как у него с десятка раз убегало молоко и его заставляли драить кухню. Я не мог перестать смеяться, а Клаус лишь стоял надутым, иногда вставляя обиженные реплики. Как оказалась, тема борделя не была запретной для Барбары. — Это — часть моей жизни, — призналась она, не видя смысла скрывать. Алоре она также планировала рассказать о себе, когда та подрастет. Единственной запретной темой для Барбары был отец Клауса. Женщина огибала ее как могла. И я понимал ее нежелание говорить. Он изнасиловал ее, шестнадцатилетнюю девочку, которая еще и забеременела. Являлся владельцем борделя, в котором она прожила еще шестнадцать лет прежде, чем Клаус смог освободить ее от своего же отца. Альфред Эйзенманн был полнейшим ублюдком, и мое отвращение к нему было столь же глубоко, как у Барбары и Клауса. Старший Эйзенманн заслужил смерть от руки сына. Алоры во время разговора не было. Она закрылась в спальне, как мы пошли в душ, и не выходила оттуда по меньшей мере час. Барбара сообщила, что она разговаривает с отцом, а обычно их звонки затягиваются надолго. Я успел все нарезать и выпить кофе с цикорием, прежде чем Алора появилась на виду. На ней было одето милое платьице со снежинками, подаренное папой, о чем она незамедлительно похвасталась. К чему-то более серьезному, чем нарезка, меня не подпустили, поэтому Алора утащила меня украшать дом. Нашла жертву, как сказал Клаус. Мы начали с елки, под которой уже собрались подарки. Несколько дней назад я повесил несколько шаров, но Алора сказала, что это никуда не годится. Я пожаловался девочке, как долго уламывал ее брата на елку. Мы сошлись на идеей, что Клаус — гринч, и у Алоры даже нашелся весомый довод. Каждый раз, как они приезжали к нему на Рождество, тот только недовольно пыхтел. Новогоднего настроение от Клауса никогда не дождешься. Что ж, я заметил. Думаю, если бы не приезд его семьи, мы бы просто поужинали штолленом и закрылись в спальне до утра, пропустив весь Сочельник. Нарядив елку, Алора приказала вешать гирлянду. Она стояла позади на диване, командуя выше или ниже, вот только незадача — ей постоянно хотелось выше! Выше, даже когда я залез на стул! На помощь подоспел Клаус. — Задираешь моего парня, олененок? — спросил он и Алора хитро усмехнулась. Черт, а я ведь повелся! Клаус развесил по дому гирлянды, как хотела сестра, и вновь скрылся на кухне. Я помог Алоре с мишурой. Чертовски устал, хотя на часах время только близилось к полудню. Пока Алора требовала от Барбары печенье к чаю, я прилег на диване в гостиной и мгновенно отрубился. Сквозь сон слышал, как кто-то звал меня, пытаясь разбудить. Кто-то второй прогнал зовущего, а меня укрыли пледом. После этого я не слышал ничего, накрывшись с головой. Я все спал и спал, пребывая где-то между явью и сном, пока не ощутил ласковое касания к лицу. Клаус поцеловал меня в лоб и прошептал, что подступало время праздника. Нехотя, я приоткрыл глаза. Его лицо освещалось мигающими лампочками гирлянд. На улице стемнело. Я потянулся, разминая мышцы и бросил взгляд на праздничный стол — сервирован и накрыт, освещаемый свечами. Все готово. — Почему не разбудил? Я бы помог, — недовольно пробубнил я, пихая того локтем в бок. — Потому что ты ворчливый с спросонья, а такое зрелище разрешается лицезреть исключительно мне. — Я осмотрелся и не заметил ни Алоры, ни Барбары. — Они переодеваются. Скоро спустятся к столу… Что такое, крольчонок? Ты ворчишь меньше, чем обычно. Мне начинать волноваться? Я поджал ноги под себя и лег под его руку. — Просто… это мое первое Рождество, чтобы вот так. Стол. Семья. Подарки. Настоящий праздник. Клаус, у нас даже штоллен есть! Мужчина склонил голову, заглянув мне в глаза. — И это Рождество не будет последним, ты ведь знаешь? Если бы ты сразу сказал, что хочешь полноценный праздник, я бы сам нарядил дурацкую елку, — серьезно произнес он. — Даже байк. Я знал, что ты пускал на него слюнки, но ты постоянно останавливался, когда хотел попросить. Черт, Отто, тебе не нужно меня просить! Просто подходишь и прямо заявляешь, что хочешь чертов байк или праздник. Иногда ты поражаешь меня своей инициативностью и внезапной активностью, а после все это исчезает. Словно по щелчку пальцев. Я знал, о чем он говорит. Сам заметил в себе, но никак не решался заговорить, ведь упоминания об этом разрушило бы устоявшуюся идиллию. Синдром отмены. Абстинентный синдром. Острая фаза ломки закончилась менее, чем за две недели, но это не значит, что я чудом выздоровел, а тяга к веществу испарилась, как и не бывало. Ломка перешла в более мягкую фазу, но более затяжную — постострую. Чем дольше употреблялся амфетамин, чем больше были дозы, тем затяжными становятся симптомы отмены. Я, который с девятнадцати сидел на них, мог переносить этот период не один месяц. Нарушение сна и мои резкие пробуждения, хотя я спал всего пару часов. Депрессивные эпизоды. Навязчивые мысли. Резкие скачки настроения. Притупленное ощущения преследование. У меня все это было, несмотря на то, что разумом я знал, что мне не из-за чего волноваться. Меня любят. Я счастлив. Мне незачем бояться отца за четырьмя стенами особняка, напичканного оружием и камерами. Однако ничего поделать с собой я не мог. Наверняка Клаус заметил это и раньше, но ждал, когда я сам признаюсь, но вчера… Вчера я был слишком активен вечером, эмоции во мне буянили и жаждали вырваться наружу, а сегодня — я был тих и сонлив, практически ничего не хотел. Это не поведение здорового человека. «Тогда я стану твоей зависимостью. Знаешь, что такое аддиктивный синдром? Я стану твоим навязчивым желанием и потребностью. Стану тем, от чего ты будешь получать кайф и будешь страдать от ломки, когда меня нет рядом. Я привяжу тебя к себе, как наркотик, от которого ты не сможешь отказаться. Я стану сильнее твоей жажды амфетамина. Ты будешь зависим от меня.» Я стал зависим от Клауса. Он — мой новый наркотик, однако… Тяга к амфетамину никуда не делась. Она притаилась глубоко внутри, ожидая, когда жизнь перевернется вверх дном, и вновь я вернулся к игле. Своим присутствием и вниманием Клаус заглушает ее, но правда в том, что мы живем не в сказке. Даже полюбив его, я навсегда останусь зависимым. Наркоманом. Мне нужна профессиональная помощь, о которой говорил Викинг. Собрания анонимных наркоманов, где бы я не боялся говорить о проблемах. С Клаусом я только и делал, что боялся. Дело не в том, что я не доверяю. Я доверяю ему больше, чем себе! Просто… просто я до смерти боюсь, что надоем ему своими проблемами. Что даже такой сильный человек, как он, устанет от меня… Эти мысли навязчивы. Страх временами одолевает меня и лишь присутствие Клауса придает мне сил. Сейчас он рядом, но что если он будет слишком занят? Что, если его не будет рядом, а я вновь столкнусь с наркотиками? Я ведь проиграю им без него. Я слаб без него. Его любовь делает меня сильнее. Черт, я боюсь потерять его больше жизни! Поэтому я молчал целый месяц, но в последнее время я начинаю теряться в себе. Снова. Мне нужна помощь, но как о ней попросить? Мне никогда не приходилось, а сейчас… Клаус… Наши отношения… — Клаус… — сглотнул я, опустив глаза. — Клаус, мне нужна… Барбара и Алора спускались с лестницы, громко хохоча и обговаривая что-то на беглом французском. — Мы вернемся к этому разговору, — заверил он меня, шепча на ухо. — Обязательно вернемся. От него никуда не уйти и не сбежать, но хватит ли у меня смелости попросить о помощи, пока не стало поздно? Я вздохнул и улыбнулся. Все хорошо, пока он рядом. Пока что большего мне и не нужно. Я поднялся и потянул его за собой. Барбара с дочерью принарядились, оделись в красивые платья и навели марафет. Только я с Клаусом был в домашнем. Хотелось тоже принарядиться, чтобы под влиянием рождественской атмосферы позабыть о проблемах. Я ведь и Рождества хотел только из-за этого. Поэтому уговорил Клауса на елку. Поэтому украшал дом без возражений. За ужином Барбара с Алорой вновь вернулись к английскому, чтобы я мог поддержать разговор. И я поддержал. Рассказал о подарке Клауса. Пообещал Алоре показать байк, а прокатить — когда та подрастет. Она все обращалась ко мне «дядя Отто», а я никак не мог привыкнуть. Барбара завела разговор о ее последнем деле. Как оказалось, она время от времени брала дела, помимо работы профессором. Одно из ее дел даже звучало по телевидению, что немало удивило меня. С Барбарой у меня завязался разговор о юриспруденции. Для нее стало шоком, что я окончил университет в ее стези, пускай она и приуныла, когда я сообщил, что не вижу себя в ней. Она уже размечталась, как я звоню ей за консультациями! Однако Барбара не спрашивала, кем я хочу работать в будущем. Не уверен, как много она знает о делах в Мюнхене, но точно достаточно, чтобы вовремя останавливаться и не задавать вопросы меня об отце или детстве. К счастью, Клаус сообщил мои запретные темы. Алора никак не утихала, требуя детали нашего знакомства. Клаус удивительно интересно представил нашу историю. — В первый рабочий день стажировки в нашей компании Отто свалился в обморок прямо передо мной. Я усмехнулся, вспоминая, как впервые узнал о проблемах с сердцем и познакомился с Сабиной. Казалось, это было годы назад. Я уже и позабыл, что фактически это была наша первая встреча, когда я настолько переволновался от встречи с Каттерфельдом, что потерял сознание. А вот Клаус все запомнил, и его младшая радостно пропищала, требуя продолжения. — После я натыкался на него в офисе постоянно, — продолжил Клаус, поглаживая мое колено под столом. — А однажды я поймал его в клубе. — Он похитил меня! — поправил я его рассказ. — Затащил в вип-комнату и заставил выпить химозный коктейль. — Точно мой сын, — усмехнулась Барбара, накладывая каждому из нас по кусочку идейки. — Ты не то, чтобы сопротивлялся, крольчонок. В свою защиту скажу, что я прокатил его на байке. Он о-очень любит мой байк. Мы на этом и сошлись. Я начал учить его кататься, рискуя своей малышечкой! — Ты учил его кататься?! — просияла девочка, хлопая по-детски длинными черными ресницами. — А меня научишь?! Барбара скосила взгляд на сына и мотнула ножом. Никаких байков. — Подрастешь — увидим. Клаус растянулся в улыбке, когда Алора возмущенно пробурчала себе под нос. Мужчина вернулся к рассказу. Он поведал о том, как я почти занял первое место на гонках благодаря его урокам, а также об утренней прогулке по Олимпийскому парку и о завтраке во вращающемся ресторане. О Каттерфельде и заключении в подвале он умолчал, отмахнувшись, что влюбился и все слишком быстро завертелось. Так я и оказался в его доме. Вопросы задавала Алора, пока Барбара отмалчивалась, словно все это уже знала. Мы дошли до десерта и я впервые попробовал рождественское полено. Это традиция семьи Лоран — печь его на новогодние праздники. — Клаус упоминал, что у тебя больное сердце, — произнесла Барбара, желая узнать побольше. — Да, сейчас я лечусь, но ничего критического, — заверил я. Упоминать об остановке сердца за праздничным столом — не лучшая идея. — У меня хороший врач. Он лечил еще мою маму. — Твоя мама была больна? — Ее не стало шесть лет назад. Барбара метнула взгляд в сына. — Прости, я… — Ничего. Это было давно, — я мотнул головой и улыбнулся. — Очень вкусный десерт, Барбара. Меня озарили понимающей улыбкой. Больше Барбара не поднимала слишком личные темы за столом. Теперь она знала об еще одном табу. Запретных тем у Отто Керна много. После невероятно вкусного ужина мы перешли к подаркам. Алора первой вскочила из-за стола и побежала к елке. Барбара подарила ей красные туфельки на небольшом каблучке, которые девочка хотела очень давно. За сумку она расцеловала Клауса, уже мечтая, как будет хвастаться подружкам. Мой же подарок… Я долго размышлял. Рюкзак, с которым приехала Алора, был забит модными журналами, поэтому я решил дополнить ее коллекцию. Скупил полмагазина последних номеров под присмотром Клауса. Половина на немецком, половина на английских, с французским не нашел. Алора явно не ожидала такого подарка от меня, но по бурной реакции я понял, что не ошибся. Барбара получила свою сумочку от сына, а от меня шляпку, потому что я сразу вспомнил о женщине, увидев ее на полочке в магазине. Она приехала в похожей, чем мгновенно меня сразила. От дочки получила кулинарную книгу — такого подарка не ожидал никто из нас. Подарки для Клауса насчитывали запонки от Барбары, красивый блокнот для записей от Алоры и байкерские перчатки от меня. Увы, я не мог пи придумать ничего оригинальнее всего за утро! Настал мой черед и не скажу, что Клаус тоже отличился уникальностью. Он снова подарил мне шлем. На этот раз белый, чтобы сочетался с цветом байка, но вот принт морковок был тем же — точь в точь. Алора подарила мне модный бордовый шарф, подходящий под цвет глаз, а Барбара — книги. Все это им посоветовал Клаус, потому что читать я люблю, а шарфы ненавижу, но подарок от Алоры засунуть в шкаф просто не посмею. Умный придурок, все рассчитал. Мы смеялись, сидя под елкой и разглядывая подарки. Клаус пытался объяснить маме и сестре, почему он выбрал принт с вишенками, а я сидел возле него, подперев подбородок кулаком, и не мог перестать улыбаться. В такие моменты я забывал обо всем. Близость любого человека, его счастья, семья под боком, праздничная атмосфера — она позволяла мне оживать, запихнуть собственного гринча глубоко внутрь и искренне улыбаться, позабыв о наркотиках. Я не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Мы долго говорили за бокалами с безалкогольным глинтвейном, сидя у распаленного камина, пока Алора не уснула прямо у брата на руках. Он занес ее в спальню и вернулся по меня. «Детское время закончилось», — вот что он сказал перед тем, как подхватить меня на руки и унести в нашу комнату. Барбара последовала за нами, подмигнув мне. Клаус затащил меня в душ, искупал, вытер и запихнул под одеяло. Проделал то же с собой и, поцеловав в висок, пожелав спокойно ночи. Он уснул мгновенно, а я все лежал в кровати, ожидая, когда тот уснет поглубже. Спустя некоторое время я тихо выполз из постели, подсвечивая себе телефоном. Свет горел лишь из-под одной двери — спальни Барбары. «Нам стоит поговорить с глазу на глаз. Я могу тебе многое рассказать. Как о Клаусе, так и о его отце. А взамен ты расскажешь о наркотиках и ваших отношениях, по рукам?» Я не забыл ее слова и все ждал подходящего момента для разговора, и вот он наступил, когда оба ребенка Барбары Лоран мирно уснули. Собравшись с мыслями, я постучал и вошел. Взглядом нашел Барбару, стоящую у окна. Она разговаривала по телефону, но я не понимал ни слова на французском. Махнув рукой, она пригласила меня внутрь, и я тихо прикрыл за собой двери. В гостевой спальне, как и в остальных не было ничего, кроме кровати, поэтому я скромно присел на нее, ожидая, пока Барбара закончит звонок. Мы так и не обставили с Клаусом гостевые. Что ж, теперь есть повод заняться этим, ведь я надеялся, что Барбара и Алора будут приезжать чаще. Не только по праздникам. — Nous n'avons pas besoin d'avion. Nous y arriverons par nous-mêmes. Tu sais comme Rara aime les voyages en voiture. Oui, je t'aime aussi, chérie. Прощебетав слова о любви — последнее, что я сумел понять без точного перевода, Барбара глупо заулыбалась, как влюбленный подросток своему отражению в окне. Микроскопические морщинки собрались вокруг ее глаза, отображая настоящий возраст. Никогда бы не подумал, что эта прекрасная женщина старше Бена Керна всего на несколько лет. — Не против, если мы выйдем на балкон? — спросила Барбара, кивнул головой на дверь. Меня удивил ее мгновенный переход из французского на идеальный немецкий. Кивнув, я направился на огромный смежный балкон между двумя гостевыми спальнями. В нашей с Клаусом комнате балкончика нет. Как объяснил Клаус, не было надобности. Он не курит, а утром ему достаточно свежего воздуха на пробежках. Накинув плед, любезно предоставленный мамой Клауса, я вышел наружу и поежился от холодного зимнего воздуха. Снова начало снежить. Я присел на одно из двух плетеных кресел с подушками, возле которых стоял столик с пепельницей. Кажется, Барбара привезла ее с собой, потому что раньше я ее не замечал. Устроившись напротив, женщина вытянула сигарету и закурила, спросив, не против ли я. Естественно, я не был против. Сигаретный дым, холодный вечер и пронзающий до костей ветер напомнил о последней ночи с Викингом. Мы также сидели на веранде его дома, тихо разговаривая и открывая друг другу тайны, пока между нами витал табачный дым… — Как тебе Клаус? — начала Барбара, пока я никак не мог собраться с мыслями, отгоняя призраков прошлого. — С ним хорошо, — пожал я плечами. — Мне всегда было хорошо, когда мы были вдвоем, даже когда я… Я прикусил язык. Как много я мог сообщить Барбаре, зная, что ее супруг далеко не последний человек в преступном мире? Что, если я поведаю что-то такое, из-за чего сделка с французами сорвется?.. — Говори свободно. Если скажешь что-то не предназначенное для моих ушей, я сохраню все в тайне. Даже от мужа. — Правда?.. — Я понимаю, что будучи из семьи, близкой к Каттерфельдам, ты явно познакомился с Клаусом не когда упал в обморок при нем. Ты бы не заинтересовал его, будучи обычным человеком. Моего сына заинтересовать чем-либо практически невозможно, но ты это сделал… Тебя выбрал мой сын, Отто. Ради Клауса я промолчу даже, если мой муж что-то потеряет. Так что выкладывай, как все было на самом деле, и не приукрашивай. Я знаю Клауса, какой он порой бывает жестоким. Ты точно видел эту его сторону. Я сглотнул. Да, я видел эту его сторону. Меня пугали его поступки, но не Клаус в общем. Он всегда имел надо мной какое-то странное магнетическое воздействие, которое я не в силах преодолеть… И правда, нет нужды скрывать от Барбары нашу настоящую, не завуалированную историю. В конце концов она — мать. Не могу винить ее в том, что она хочет получше узнать избранника сына. Поэтому я все рассказал. Без утайки. Начиная с того момента, как отец перекрыл доступ к наркотикам, заставив соблазнить Каттерфельда, заканчивая тем, как я оказался в подвале Клауса. Я не скрывал от нее зависимости, как и собственных чувств. Рассказывал все медленно, чтобы она понимала причины моих действий, где я не имел право выбора. Поведал и о Викинге с мамой. Даже о Денице… Правда вырывалась из меня просто. Она хотела выйти наружу уже очень давно, а Барбара оказалась хорошим слушателем, не перебивая до последнего. С ней я смог немного облегчить душу. — Утром я оказался в его постели. Он вынес меня из подвала. Тогда все и изменилось, — закончил я рассказ, когда Барбара начала курить вторую сигарету. — Я поддался Клаусу. Влюбился. Для нас двоих это сложно, однако… Нам хорошо вместе, понимаете? Я не хочу причинять вашему сыну неудобств или проблем, но просто не могу от него отказаться… Барбара выпустила дым в сторону. Я сидел на широком кресле, обняв колени и согревая ладонями стопы. — Это немного не то, что я ожидала, — призналась Барбара, перекинув ногу через ногу. — Мне жаль, что столь трагичные вещи произошли с таким юным мальчиком, как ты… Клаус поступил правильно, забрав тебя подальше от Керна и Каттерфельда. Прежде, чем дать бой, тебе нужно окрепнуть и встать на ноги. — В этом и проблема, Барбара… Мне… мне нужна помощь, — признался я на одном дыхании, прикрывая глаза. Впервые признался другому человеку. Впервые озвучил потребность вслух. — Я боюсь попросить о ней у Клауса. Он считает, что может мне помочь, и он помогает, но этого… этого мало. — Ты боишься, что ваша идиллия окончится, когда ты напомнишь о зависимости? — догадалась она, склонив голову набок. — Дам тебе совет, Отто. Если ты считаешь, что тебе нужна эта помощь, ты не должен о ней просить. Подойти к Клаусу и заяви прямо. Обсуди с ним все. Думаешь, он устанет от тебя? Бросит? После всего на что пошел ради тебя? «Даже байк. Я знал, что ты пускал на него слюнки, но ты постоянно останавливался, когда хотел попросить. Черт, Отто, тебе не нужно меня просить! Просто подходишь и прямо заявляешь, что хочешь чертов байк или праздник.» Они оба правы. Мне нужно набраться смелости и заявить о потребности в лечении, ведь только пройдя его, я смогу быть с Клаусом, не оглядываясь на амфетамин. — Мы завтра утром уезжаем. Поговори с ним после нашего отъезда. Не затягивай. — Спасибо… — Тебе не за что меня благодарить. Клаус заслужил крепких отношений. Вам нужно справиться со всем вместе. Больше нет одного тебя, Отто. Есть вы — ты и он, — напомнила Барбара, слегка улыбнувшись. — Что ты хочешь знать, Отто? Я могу много о чем поведать. Барбара сделала еще одну затяжку. придерживая сигарету длинными ногтями. — Клаус не говорит о своем отце. Я знаю, что он его убил. Знаю, какую сделку с ним заключил и как освободил вас, но… Он мало что рассказывал о детстве. Я хотел бы узнать, каким он был раньше. — Тогда ты знаешь удивительно много об Альфреде, — усмехнулась она и стряхнула пепел. — Альфред был ублюдком и заслужил то, что сделал с ним Клаус. Не могу придумать, что еще тебе о нем рассказать, если честно… Давай я расскажу о Клаусе. Знаешь, почему у него никогда не было серьезных отношений? Хочешь узнать о его первой любви? Я округлил глаза, уставившись на Барбару. У Клауса… Нет, логично предположить, что я не был его первой любовью. В конце концов, ему тридцать семь. К такому возрасту у всех, как минимум, единожды разбито сердце. Но первая любовь? Клаус никогда не заикался о любви к кому-либо, помимо меня. Я думал, что он не заводит отношений, потому что боится привязаться к кому-то и заработать слабость. В нашем мире слабость смертельна. Но что если все не так, как я думал? — Хочу, — сорвалось с моих губ без толики сомнения. Усмехнувшись, она словно и не ожидала иного ответа. — Клаусу исполнилось четырнадцать, когда в нашем борделе появился мальчик. Как и меня, его продали за долги. Совсем еще малыш. Шестнадцать лет. Мы ничем не могли ему помочь. Так, как других детей, кроме Клауса и Криса, в борделе не было, они быстро нашли общий язык. Кристофер… — Барбара замерла, раздумывая, как продолжить мысль. — Так я и узнала об ориентации сына. Я видела многие гадости в том дряном борделе, но симпатия Клауса к Крису была искренней. Я до сих пор не знаю, были бы чувства Клауса ответными. Не знаю, был ли Крис геем. К нему приходили исключительно мужчины, но кто его знает? Он не выбирал такой участи. Нервно усмехнувшись, женщина потушила сигарету. — Не против, если я налью себе вино? Я не против. Если бы не сердце, я бы и сам выпил, потому что предчувствие подсказывало, что этот рассказ явно не из простых. Даже для Барбары — всего лишь наблюдателя. Женщина быстро вернулась из кухни с наполненным бокалом и печеньем. Подсунув последнее мне, она села назад, поджав под себя колени, как и я. Пачка с сигаретами по-прежнему лежала на столике. — Крису было тяжело. Первые месяцы в борделе у него случилась истерика после каждого клиента. На ребенка было сложно смотреть. Парень угасал. Вскоре он перестал спать. Кошмары по ночам. Кошмары днем. Панические атаки… Однажды Крис признался, что только Клаус держит его на плаву. — Барбара замотала головой, прогоняя призраков прошлого. — Когда Клаус подрос, мы выделили ему комнатку на чердаке — его первое личное пространство. Туда же и бегал Крис после каждого клиента, проводя все больше времени с моим сыном. Та каморка на чердаке стала убежищем Криса. Я поежился то ли от рассказа, то ли дуновения ветра. Снежинки падали в бокал женщины, который стремительно опустошался. Первой любви Клауса было всего шестнадцать, когда его продали. В таком же возрасте и Барбара очутилась в борделе. Всего лишь дети, ни в чем не виновные, обреченные на страдания… Я не мог не сочувствовать им, но больше всего меня интересовал Клаус. Как он смог вырасти в том месте? В маленькой комнатушке на чердаке, где слишком холодно зимой?.. Как он смог это вынести? — Отто, ты говорил, что не понимаешь, почему Клаус так много знает о наркотиках и ломке. Крис — твой ответ. Я почувствовал, к чему клонит Барбара, как только заговорила об этом Крисе. Подсознательно знал, к чему она ведет. Когда жизнь идет под откос, а вокруг тебя лишь секс, наркотики и алкоголь, ты неизменно подсядешь на что-то, лишь бы отвлечься от мыслей. Лишь бы не возненавидеть себя. Сколько угодно ты можешь считать, словно мир несправедлив к тебе, в итоге ты закончишь в дыре из самобичевания. Я бы и закончил в ней, если бы не Клаус. Я был в шаге от нее, если бы не его протянутая рука. Однако не все люди находят такого человека или же стремление к жизни там, на самом дне. — Он принимал, — констатировал я, все еще пораженный тем, что Клаус столкнулся с пагубным воздействием наркотиков на человека еще будучи подростком. Он обжегся с первой любовью. — Крис сидел на дешевом героине… Я воспитывала Клауса так, как видела мир сама. Вбила ему в голову, что как бы тяжело не было, жизнь — единственное, что ценное. Поэтому когда Клаус поймал Криса с наркотиками, он ужасно взбесился. Думаю, тогда мой малыш и пошел по наклонной… — Барбара на миг запнулась. — Понимаешь, когда я принимала клиентов, всегда выгоняла Клауса из борделя, чтобы он ничего не видел и не слышал. Так он и подружился с местными отбросами, которые занимались рэкетом и дебоширством. Вскоре он начал приносить деньги, мечтая однажды выкупить меня. Уже тогда я понимала, что он встал на путь беззаконья. А после он увидел Криса под кайфом, избитого клиентом и… Барбара откинула волосы, сделав хорошенький глоток вина. Я знаю, что он сделал. То, что Клаус описывал, как часть своей натуры, однако она никогда не была ей. Его таким сделали. Ситуация с Крисом, окружение, где вырос, пороки людей, среди которых он становился личностью. Кровожадность и злость не зародилась в утробе матери. Этот мир посеял в ребенке зерно насилие, которое с годами Клаус начал принимать, как должное. — Я хорошо запомнила ту ночь. Он вернулся весь в крови. Глаза горели. Его лицо было бледным, но удовлетворенным. Он… он убил того клиента, а после убивал каждого, который оставлял на Крисе хоть след… Так продолжалось два года. Крис не перестал принимать. Клаус облегчал только свою душу, не его… В шестнадцать моего малыша заметил Альфред. — И предложил сделку? — Нет, не сразу. Сначала Альфред испытывал его. Поручал мелкие задания. Клауса все больше не бывало в борделе, а его руки марались в крови… В одну ночь Крис не выдержал. Клауса не было рядом и он… Мы пытались его откачать. Вызвали скорую, но до борделя она никогда не доезжала. Крис умер у нас на руках. Когда Клаус вернулся от Альфреда, мы уже похоронили ребенка во внутреннем дворике. Клаус… Мой сыночек… Барбара поджала губы и смахнула слезу. Бокал был пуст, а я так и не притронулся к корзинке с печеньем. Небольшой снежок превращался в настоящий снегопад. — Все изменилось. После смерти Криса Клаус заключил сделку с Альфредом. Я не хотела уезжать, но Клаус посадил меня в первый же поезд и приказал не возвращаться. Первые месяцы во Франции я не жила, просто существовала. У меня были деньги, Клаус посылал большие суммы каждый месяц, но все мои мысли были в Мюнхене, с ним. Я не могла простить себе, что бросила сына. Он даже не звонил мне все то время. Отправлял деньги и небольшие записки, что с ним все хорошо… Эти грязные деньги его папаши… После я узнала, что Альфред мертв. Представить не могу, какой ужас пережила сама Барбара. Родить в шестнадцать от насильника. Прятать ребенка от него и пытаться воспитать, не имея ни денег, ни свободы, а после потерять его вот как. Барбара хорошая мать, однако у нее не было ни единого шанса подарить Клаусу иную жизнь — ту, которую он действительно заслуживал… И теперь она пыталась отобразить это стремление с дочерью. Алора имела все, что не имел ее брат. Свободу, мир и спокойное детство. Однако что насчет сердца Барбары? При первой встрече я мог подумать, что эту сильную женщину не сломил бордель. Бордель ее и не сломил, сломило то, что сделали с ее сыном. Просто слушая рассказ, мое сердце сжималось от боли за нее и Клауса, а ведь им это пришлось пережить. Эту боль женщина хранила очень глубоко, там, где не мог заметить Клаус, потому что она должна была быть сильной для него. Как тогда в борделе, так и сейчас. На собственной шкуре я познал, что материнская любовь может преодолеть горы, но любовь Барбары Лоран была… могущественной. Я сидел ни живой ни мертвый от ее рассказала, не зная, что сказать и как утешить. Ждал, пока Барбара соберется с мыслями и продолжит. Торопить ее, когда она тихо роняет слезы, поджимая губы? Я сам держался, чтобы не разрыдаться. Ее рассказ был слишком… невероятно тяжелым. — После известия я планировала возвращение в Мюнхен, назад к сыну, но встретила Стефана. Клаус приехал на месяц в Париж, где я тогда жила, и познакомился с ним. Они долго что-то обсуждали за закрытыми дверями. Стефан уже знал, что я работала проституткой за долги семьи, но после того разговора… — Барбара впервые за рассказ улыбнулась, шмыгнув курносым носиком. — Стефан предложил мне защиту. В том же году я вышла за него замуж. У нас не все было гладко. Я не могла привыкнуть к обычной жизни. Постоянно посещала психолога, но Стефан вытягивал меня из бездны. Я предлагала Клаусу жить с нами, ведь он еще был ребенком, всего семнадцать лет, однако он сказал, что нашел свой путь, и моя защита ему больше не нужна. У Клауса появились другие приоритеты. Знакомство с Рейнхольдом Каттерфельдом изменило его жизненный ориентир. Он устроил жизнь матери и занялся своей. Получил обещанное наследство и начал наращивать власть, чтобы стать достойным Каттерфельда, загладить вину за произошедшее с его родителями. Да, он мог все бросить и уехать к матери, но он не желал. Он принадлежал Мюнхена — его преступной части, к которой относился с рождения. Женщина поднялась, поправила сползшую шаль. Опершись локтями на широкую стеклянную перегородку, она вновь закурила. — Вскоре Клаус пошел в армию. Я жила от одного письма к другому. Целых три года, как в аду. К счастью, он вернулся в Мюнхен живым. Начал работать на Каттерфельда. Я считала, что его жизнь пришла в норму, что он отошел от случившего с Крисом, но ошибалась. Он отрекся от отношений и любви. Он не знакомил меня со своими партнерами, не приводил их туда, где жил, и никогда, Отто, никогда не встречался с ними больше, чем раз. Никогда. Барбара выпустила сигаретный дым и склонила голову, посмотрев на меня. — С годами я приняла его образ жизни, но несколько месяцев назад он позвонил мне, рассказав о неком Отто. Сказал, что этот паренек гоняется за его боссом, безуспешно, однако он готов ждать его. Это было странно. Что бы мой сын терпеливо ждал кого-то? Что бы он впервые за десятки лет заговорил со мной о парне? В конце осени он снова позвонил мне, сказав, что добился своего. После он скинул первые фотографии. Ты никогда не смотрел в камеру. Он снимал тебя исподтишка. Сонный в постели. Играющийся с собаками. Куняющий носом над тарелкой. И таких были десятки. Он делал что?! Нет, у нас были совместные снимки и зачастую я становился их инициатором. Мне казалось, что он просто не любит фотографироваться. Но что я слышу? Он втихаря меня фоткал, тогда как сам дул губы каждый чертов раз, когда я включал камеру?! — Клаус не мог заткнуться, когда говорил о тебе, — тем временем продолжала Барбара. — Представляешь, он советовался со мной во всем, даже в еде, которую готовил для тебя! Я была так счастлива, так хотела встретиться с тобой! Барбара активно зажестикулировала, опершись спиной на перегородку. — Я только вчера узнала о твоей зависимости. Когда Рара потащила тебя к себе в спальню, Клаус рассказал, как обстоят дела. После услышанного я не могла не вспомнить о Крисе. Отто, ты бы видел его лицо, когда он рассказывал, как нашел тебя в том склепе. За одну ночь он словно вернулся в прошлое, когда Крис умер… Думаю, что в тот момент он окончательно зациклился на тебе. Клаус ни за что не допустит повторения истории. Ты идешь по той же наклонной, что и Крис. Нас заставили спать с теми, с кем мы не хотели. Мы оба сидели на наркоте продолжительное время. Суицидальные эпизоды. Смерть… Это не просто наклонная — это та же траектория, которая вела только к одному. — Клаус видит во мне его, не так ли?.. — спросил я, когда мне сперло дыхание. Я вцепился ногтями в ладони. Я не был уникальным? Я был для него вторым Крисом?.. — Может, поначалу он сравнивал вас, — допустила такую вероятность Барбара, посмотрев на красную жидкость на дне бокала. — Однако ты и Крис — совершенно разные. Пойми, Крис был слабым еще до борделя, поэтому его легко сломали, а ты, вытерпев все это, сидишь передо мной с высоко поднятой головой. Крис никогда не просил о помощи, хотя знал, что ему никто не откажет — ни проститутки, ни Клаус. А ты хочешь спросить о помощи, нет, ты о ней попросишь. В отличие от тебя, который знает меня всего второй день, Крис не заикнулся о помощи за целых два года. Сильный. Барбара вторила словам Клауса, но был ли я таким на самом деле? Иногда я чувствовал, словно готов свернуть горы, как во время гонок или вчера на байке. Эту чувство я почти всегда ощущал вместе с Клаусом. Однако сам по себе?.. «Клаус поступил правильно, забрав тебя подальше от Керна и Каттерфельда. Прежде, чем дать бой, тебе нужно окрепнуть и встать на ноги.» Возможно, мне и правда просто нужно время, чтобы решить все дерьмо внутри себя и начать разбираться с дерьмом вокруг. Дерьмо с зависимость — в первую очередь. Наркотики тянут меня на дно. Какое-то время они помогали, однако не в долгосрочной перспективе. Окрепнуть. Встать на ноги. Дать бой. Стать партнером, которого заслуживает Клаус. Не его слабость, а силой. «Я влюбился в тебя, и это сделало меня слабым. Ненавижу это, но хочу тебя себе сильнее этого. Поэтому решил сделать свою слабость силой. Я сделаю тебя сильным, чтобы никто не сумел ослабить меня или босса из-за тебя. Сделаю тебя неприкасаемым. Сделаю идеальным, дабы никто и никогда не сумел подумать, что моим партнером можно воспользоваться против семьи Каттерфельд и меня.» Только теперь я понял слова Клауса. Он не хотел, чтобы я по щелчку пальцев изменился. Он сам понимал, что на это может уйти не один год. И время у нас было. Он был готов ждать меня тогда с Каттерфельдом, и конечно, черт возьми, он будет готов ждать и дальше. Клаус не бежит впереди. Замедлившись, он шагает в моем ритме. Мне не хотелось тянуть его на дно. Мне нужно попросить о помощи. Нет, я должен заявить о потребности в помощи. — Ты сильный мальчик. Думаю, это Клауса в тебе и привлекло. Знаешь, ты как растение: стебель ломается, но на его месте вырастает новый — более сильный. — Меня еще никогда не сравнивали с растением, — неловко усмехнулся я, разжав кулаки. Я глубоко вдохнул, отпуская тяжелые мысли. Разговор с Барбарой облегчил мою ношу. Громко рассмеявшись, она бросила окурок в пепельницу. — Знаешь, почему ты мне нравишься? — внезапно спросил она, обратно присев на кресло. — Почему? — Потому что мой сын, этот улыбчивый scélérat, становится ребенком рядом с тобой. Как в детстве, он бежит ко мне за советами во всем, связанном с тобой. Это навевает воспоминания о том, каким он был до Криса. Раньше Клаус рассказывал мне о всем, что с ним происходило и что он чувствовал. Не прячется за улыбкой или жестокими шутками. Даже Рара заметила изменения в брате. Ты делаешь его, не знаю, человечнее? А мне вот Клаус казался таким уверенным и решительным, всегда знающим, что хочет и чего ожидает. Хах, а он втихаря все время спрашивал советы у мамы! Черт, кто бы знал, что он может быть таким милым?! — Есть еще вопросы? — Да, — замотал я головой. — Мне бы хотелось узнать об отношениях Клауса с отчимом. Клаус не единожды упоминал о возможном союзе с иностранцами, а вчера я явно услышал желание в его словах заключить договор с французами. Если Барбара сможет что-то рассказать об отношениях Клауса с главой семейства Лоран, я бы с радость послушал, ведь на протяжении всего прошлого месяца пытался разобраться во всех связях. Понимание карты в подвале важно, чтобы не наступить на те же грабли. К тому же, я просто хотел узнать больше о жизни Клауса. — Мой муж обожает Клауса. — Правда?.. — удивился я, ведь Клаус никогда не говорил о Стефане Лоране, кроме того, что тот хороший человек и открыт для сотрудничества. — Не веришь? — хмыкнула женщина, поглядывая на тающий снег, падающий на столик перед нами. — Стефан предлагал Клаусу изменить фамилию на Лоран и войти в нашу семью, а до рождение Рары и вовсе думал сделать того наследником, когда придет время. Конечно, с рождением Рары ситуация изменилась, но Клаус станет ее опекуном и хранителем наследства, если со мной и Стефаном что-то произойдет. — Но Клаус сказал, что французы не любят вести дела с другими, — хотел я, чтобы Барбара прояснила еще один момент. — Они и не любят. Другие семьи, я имею в виду, а вот Стефан всегда был открыт у сотрудничеству. Что ж, ее слова вторили тому, что Клаус сказал вчера. — Я рада, что мы вот так с тобой поговорили. Тебе стоило узнать о Крисе, а мне — о твоих чувствах. Теперь я ни о чем не волнуюсь. У вас все будет хорошо. Верно, все будет хорошо. Завтра мы снова останемся одни и серьезно поговорим. По хорошему мне нужны не только анонимные встречи, но и психолог, чтобы проработать все травмы. Да, я стану лучше. Постепенно. Не спеша. Ради Клауса. Ради самого себя. Ради нашего будущего. — Барбара, а можно задать немного личный вопрос? — Ты еще спрашиваешь после всего, о чем мы говорили?! — Ладно, — быстро усмехнулся я и посерьезнел. — Честно говоря, я даже не знаю, как об этом спросить… Почему вы оставили Клауса? Вам было всего шестнадцать. Вы только попали в бордель. Да и отец ребенка… — Не волнуйся, меня многие об этом спрашивали, — успокоила она меня, будто в вопросе не было ничего неуместного. — В борделе я всем говорила, что заметила поздно. Если бы я рассказала о беременности, наш сутенер бы лично повел меня на аборт. Я скрывала до последнего, потому что хотела этого ребенка. Не скажу, что меня не посещали мысли об аборте. Обрекать ребенка на такую жизнь… Но мне нужен был человек на моей стороне. Мой человек, понимаешь? Клаус стал моим якорем. Без него, скорее всего, я бы закончила, как Крис. Как все заканчивают в борделе. Однако я продержалась там почти семнадцать лет, Отто. Благодаря Клаусу. Ее человеку. Ее драгоценному ребенку. Ее якорю. Ее протянутой руке, не давшей погрязнуть на дне. Пускай ее поступок был эгоистичным, я понимал. Странно, я ведь не был на ее месте, но я понял. И до конца жизни буду благодарен, что Клаус все же родился, ведь он стал уже моим человеком. Моей рукой, спасшей из пропасти. Моим якорем. Куранты пробили полночь. Я попрощался с Барбарой и прокрался в нашу спальню. Мужчина мирно сопел, когда я залез под одеяло и притиснулся к нему. Спокойно спал, не представляя, что подарил мне всего час разговора с его матерью. Оголил все мои чувства, дал взбучку и поставил на ноги. Во мне зажглась искра уверенности, которая погасла утром. Барбара Лоран была удивительной женщиной. Я знал, что в будущем смогу также прибежать к ней за советом. Как прибегал Клаус, чтобы понравиться мне. Мое первое Рождество с Клаусом и семейством Лоран закончилось. Мое первое, но, уверен, далеко не последнее.