Аддиктивный синдром

Шесть лет спустя. Мюнхен

Потоки ветра нещадно бьют в лицо. Я прищуриваю глаза, жалея, что не надел шлем. Впереди длинная алея. Ни одной машины. Слышно лишь рокот двух байков, рассекающих пустую трассу и шелест деревьев, только надевших первый слой листвы. Солнце ползет вверх. Будний день: все люди на работе. Еще каких-то полчаса — и эту алею заполнят десятки машин, летящих в сторону кафешек и ресторанов на обед. Я человек занятой. Если бы не приглашенные заранее гости, также горбатился бы на работе в четверг. Сегодня выдался свободный день за очень и очень долгое время. С открытием центра менее года назад у меня практически не выдавалось выходных. Первое время я с радостью окунался с головой в работу, уходя из зданий одним из последних, но спустя год, конечно, подустал. Эйфория от исполнения мечты осела в глубине души, как и восхищение от становления доктором. Давняя фантазия поблекла, превратившись в обыденность. Центр кардиологии начал строиться, когда я учился на последнем курсе. Я до сих пор учусь, не прекращаю познавать что-то новое. Даже думал поступить на вторую специальность — фармацевтику. Конечно, вряд ли получится, когда практически все мое время занимает центр. И мне нравится. Я устаю, отдаю самого себя, однако, лицезрея результаты моих же трудов, сердце каждый раз пропускает восхищенный удар. Я не жалею, что выбрал сложный путь. Не жалею, что вложил все свои сбережения в постройку центра, еще никому не известного, но уже начинающего делать маленькие шажки на пути к успеху. Мы уже участвовали во многих проектах, изучениях болезней и разработке лекарств. Сабина не раз упрекала меня в том, что я практически хватался за все проекты, что попадали под руку. Может, оно и так. Может, я прыгнул выше головы. Может, в тридцатитрехлетнем главе центра не видели авторитета и не уважали, как должное. Может, Сабина и права, но черт возьми, я обожаю то, чем занимаюсь. В двадцать я и представить не мог, что смогу вести такую жизнь. Свобода окружает меня, и я наслаждаюсь ею, не оглядываясь назад. Мой дом большой и наполненный счастьем. Меня окружают люди, которых я с удовольствием зову родными. Мой разум и руки занимает дело всей моей жизни. Тот двадцатилетний Отто и представить не мог, что будет таким счастливым и свободным. У него были лишь наркотики… Не скажу, что они полностью и безвозвратно исчезли из моей жизни. Осенью исполнится семь лет с последнего срыва. Первые годы я считал дни, которые провел без них. Считал и считал, радуюсь, как настоящий ребенок, что победил еще один день в борьбе с зависимостью. Вскоре я перестал считать, но забыл ли я? Нет. Конечно, я не смог забыть о них. Наркотики оставили на мне след, который никогда не исчезнет. И все же… Чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, что не пройди я ту темную полосу своей жизни, не стал бы тем, кем являюсь сейчас. Я ошибался: жизнь Отто Керна не состоит из черных и белых полос. Моя жизнь, как и жизнь всех людей в мире, зависит исключительно от их мировоззрения. Нет никаких полос. Есть лишь человеческий выбор и последствия. С трудом могу поверить, что мне тридцать три. С трудом могу поверить, что стою во главе столь большого предприятия и руковожу им, если не идеально, то хотя бы сносно. С трудом могу поверить, что моя жизнь такая. Верно, понимание дается мне с трудом. Годы стали бежать так скоротечно с окончанием войны. Иногда я просыпаюсь ночью, выхожу на балкон и не могу поверить, что прошло шесть лет со смерти отца. Целых шесть лет, как я свободен. Байк едет медленно. Мои руки обнимают молодого парня, сидящего за рулем. Я внимательно слежу на скоростью и тем, как он переключает передачи, постепенно снижая скорость. Внезапно нас на быстрой скорости обгоняет байк. Из-под шлема на ветру разлетаются длинные темные кудри. Девушка не прислушалась к моему предупреждению и летает на байке так, словно была рождена для этого. Я не удержался и закатил глаза: по приезду Клаус будет в бешенстве. Два байка свернули с трассы. Мы приближаемся к особняку, спрятанном в лесу. Недавно мы с Клаусом сделали ремонт. Ну, как сделали… Мы планировали покрасить внутренние и наружные стены стены. «Хотели» — правильное слово, потому что так и не получилось. Лишь заляпали друг друга краской во время очередной игры и после долго смывали ее в ванной, разгоряченные жаром наших тел. На следующий день Клаус вызвал рабочих, которые сделали все за нас. Мы лишь усмехались друг другу, наблюдая за рабочими с кисточками и валиками. Не считая ставших на несколько тонов светлее стен, особняк не изменился с годами. Все такой же, как и когда я впервые ступил на его порог двенадцать лет назад. Задуматься только: целых двенадцать лет! В который раз ловлю себя на мысли, что года побежали слишком неуловимо после двадцати пяти. Байк с девушкой остановился на асфальтированной площадке за несколько метров от дома. Вскоре замер и байк, на котором везли меня. — Ты молодец, — похвалил я парня, похлопав того по плечу, как только слез. — Не обращай на нее внимания. Клаус потом устроит ей взбучку. — И правильно сделает. Мы катаемся без году неделя. Пробурчал парень и, наконец, снял шлем. Свободной рукой он растрепал волосы, зачесав длинную русую челку назад. На меня уставились два глаза пронзительного голубого оттенка, которые на мартовском солнце, казались и вовсе прозрачными. Губы поджаты в тонкую линию. Парень недоволен. Как обычно. Как всегда. Этого ребенка сложно вывести на эмоции, не то что на улыбку. И все же… Все же я видел, что Эберхард Каттерфельд умеет улыбаться. Мальчик вырос не таким холодным, как его кровный отец. Во многом он перенял от Эванса. Как нехотя признался однажды Клаус, если бы не это, то Эберхард был бы вторым Рейнхольдом. Такой же тяжелый характер, который невозможно переносить, не имея стальных нервов. Эберхард вырос закрытым парнем, но справедливым и искренним. Удивительно, как в одном подростке помещались такие качества. В отличие от других детей, которых я знал, пожалуй, Эберхард был единственным сносным. Парень не пал жертвой буйных гормонов. Дело ли в воспитании, окружении или еще чем-то — хороший вопрос. Тем не менее, несмотря на нашу разницу в возрасте, я мог с полной серьезностью заявить, что этот мальчик сблизился со мной так, как не смог сблизиться ни с одним из родителей. Иронично, не правда ли? Вспомнить только, как этот ребенок относился ко мне в прошлом. Не отрицаю: вполне заслуженно. Может, уже в том юном возрасте он ощущал от меня фальшь, которой я был пропитан наизнанку. А как только Клаус освободил меня настоящего, Эберхард потянулся ко мне. Это вышло случайно. Несколько лет назад на званом ужине близких союзников Каттерфельда. Я словил парня за сигаретой. Он сидел на подоконнике, свесив ноги над добрыми тремя метрами над землей. Мне было неловко просто покинуть комнату, поэтому я присоединился. Мы разговорились. Я никогда бы не подумал, что молчаливый подросток, что только и делал, что пялился в тарелку весь ужин, может столько говорить! У Эберхарда были проблемы, с которыми он не мог ни с кем поделиться. Ни с кем из родных, а вот мне, совершенно постороннему человеку, он излил душу. — У нее проблемы сердцем. Это врожденное. Диагностировали меньше месяца назад. Отец и папа знают о моих чувствах к Лауре, но игнорируют. Я почти уверен, что мой выбор им не нравится… Эберхард был влюблен в испанку, младше его на год. Девушка скромная, милая, но очень застенчивая. Как эти двое одиночек сошлись — хороший вопрос, на который я по сей день не знаю ответа. — Сердцу не прикажешь, — пожал я плечами, вспоминая нас с Клаусом. Не думаю, что кто-либо из нас хотел влюбиться друг в друга. Клаус боялся любви и бежал от нее, как от огня, а меня любовь словно обходила стороной всю жизнь. — Наш с Клаусом союз никто не принимал. Большинству, конечно, было плевать, но были и те, кто считал наши отношения… неправильными. Даже твой отец не сильно возрадовался, когда Клаус заявил о своих намерениях на меня. — Вашу историю знают здесь все, — пожал плечами парень и сделал еще одну затяжку. — Я веду к тому, что и твоим родителям известна эта правда: никто не выбирает, когда судьба предоставила тебе человека. Со временем они поймут и примут твой выбор. Они ведь так тебя любят. — Иногда я забываю об этом, — замотал головой Эберхард и потушил сигарету. — Такое чувство, что они видят лишь друг друга. Ну, и Сару. Всегда, везде и постоянно Сара. Сара Мари Мартинес Каттерфельд — вот, о ком говорил в ту ночь Эберхард. Девочка, рожденная от крови Джерома Эванса. Единственная законная наследница Мартинес, которую воспитывают сразу две влиятельных семьи. Та, которой суждено возглавить испанцев в будущем — самую большую и богатую преступную ячейку в европейском мире. Младший ребенок Рейнхольда и Джерома. Сестра Эберхарда. Не удивительно, что с ее рождение все внимание приковано к ней. Эберхард считает словно он отошел на задний план и, признаюсь, я тоже так думаю. Оба родители если не забили, но пустили мальчика в свободное плавания, потому что бросают все силы в борьбе с Альваро Мартинесом, который так и желает вцепить свои алчные коготки в любимую внучку. Может, в этом и кроется причина, почему мы с Эберхардом нашли общий язык. Я видел в нем свое отражение. Брошенный родителями мальчик, что желает их любви. Ведь он вовсе не такой холодный, каким кажется с виду. Он умеет любить и мечтает быть любимым в ответ. С годами он потерял веру в то, что родители обратят на него свой взор и стал получать любовь от Лауры — девушки, которая понимала и принимала его любым… — О чем шепчетесь, парни? Звонкий голос вырвал меня из воспоминаний. Эберхард отвернулся от меня в сторону девушки и недовольно цокнул языком. Я не успел никак отреагировать, как меня задушили в объятьях. В нос ударил резкий цветочный запах духов. — Отто-Отто-Отто, как же я за тобой скучала! Эта учеба вытягивает с меня весь дух! Я так соскучилась по моему любимому дядюшке! — Рара!.. — прохрипел я, измученно ища в глазах Эберхарда спасения, но тот лишь снова отвернулся, сложив перед собой руки. — Ты меня задушишь!.. — Я француженка. Если я кого-то и душу, то от большо-ой amour! — гордо заявила девушка и отпустила меня. Я вдохнул всей грудью и тяжело вздохнул. Да, а это Рара. Та самая девочка, что была без ума от моды и доставала мне до груди, превратилась в взрослую девушку. Вот она — наследница семьи Лоран. Такая же неугомонная и гиперактивная, как и была с нашей первой встречи. — Души его дальше — и Эйзенманн тебя убьет, — подначивал Эберхард, слезая с байка. Он поставил его на ножку, чтобы не упал, и поравнялся с Алорой. Вот именно, что поравнялся, потому что сейчас их рост был сантиметр в сантиметр одинаковый. Как для пятнадцати лет, Эберхард был высоким парнем, да и Рара отличилась ростом, наверняка пойдя в Клауса этой чертой. Как и многими другими чертами, не могу не отметить! Когда эти двое вместе я готов сойти с ума и переехать в психушку! Сегодня как раз такой день! — Мой братик? -захлопала та, подкрашенными густыми ресницами. — Да ни за что! А вот тебя он еще как придушит за то, что уговорил Отто учить тебя кататься на байке, школьник. — Вот как мы заговорили? Прекрасно, — Эберхард усмехнулся. — Отто, а ты знал, почему Алора приехала в Мюнхен, хотя еще даже не весенние каникулы? Клянусь, рука девушки, что обнимала меня за шею, вздрогнула. — Не смей! — Как там твоя успеваемость в университете? Все так же на дне? — Ах ты мелкий!.. — прошипела девушка и была за миг от того, чтобы вцепиться длинными ногтями в бледное лицо юноши. На пороге дома появился он — мой неподражаемый мужчина, что вселял страх, сколько бы лет не прошло. Клаус носил всю ту же короткую стрижку, что и раньше. Серая футболка обтягивала мышцы, а широкие спортивки оставляли место для воображения. В цепях, что оплетали руки появились небольшие розочки по всей длине — такие же, что цвели у меня на груди поверх шрама. За шесть лет у него не появилось ни одной морщинки. Кремы и безупречный уход работал, что не сказать обо мне. На меня свалились все тридцать лет, когда как он оставался все таким же неизменными и прекрасным, величественный и, о Господи, невероятно сексуальным! Не понимаю: как он может быть таким!.. Таким!.. — Что умолкли, малышня? — скалился тот, подходя ближе. — Ну же! Езда на байке, которую я строго настрого запретил во восемнадцатилетия? Плохая учеба? Или ты думаешь, Алора Лоран, что мне не известно настоящая причина твоего побега из Парижа? Его манера речи. Его низкий голос. Его вздутые от бешенства вены на руках. Его грозный взгляд. Его… Он сам. Полностью. Я до сих пор таял от одного его вида, словно влюбленный мальчишка, коим не был уже лет десять как. Я шалел и краснел, как подросток. Сердце из груди вылетало, а ведь мы виделись всего несколько часов назад. Вот она — любовь на грани безумия, когда ты не можешь совладать с самим собой лишь при одном взгляде на объект всех своих желаний. И даже тогда, когда этот объект крайне злой и готовится к серьезной взбучке для обоих детей. — Отто. Клаус смерил меня взглядом, подозвал пальцем — и я поплыл к нему, не в силах сдержать улыбку. — Привет, — произнес я, по-прежнему глупо улыбаясь. — Да, я провинился. — Хорошо, что ты осознаешь, малыш. С тобой я разберусь позже, а вы, — Клаус смерил взглядом двоих детей, — живо в дом. Дети убежали, ссорясь на ходу друг с другом, а я прильнул к мужчине, утыкаясь ему в грудь. — Дурдом какой-то, — вздохнул Клаус и притянул меня ближе. — Утром позвонил Стефан. Нет, ты представляешь, она вылетела из универа! А ведь она вынесла нам все мозги, что хочет на модельера, а не в бизнес-школу! — Вылетела?.. — Именно. Вместо того, чтобы учиться, участвовала в студенческих митингах и шлялась черт знает где! Вот ее и выперли из-за неуспеваемости! Клянусь, я придушу ее собственными руками!.. — Успокойся. Разве Стефан не так все и планировал? Теперь у Рары не будет возможности отвертеться от бизнес-школы. Все идет по плану. Но даже я не ожидал, что Рара не отучится даже полного года. — Так-то оно так, но ты еще не знаешь, что она творила в общежитии! Клаус не прекращал жаловаться все то время, пока мы прятали байки в гараже и по пути обратно. Верно, Рара была у нас крайне несносным двадцатиоднолетним ребенком. Вот именно, что ребенком, потому что на фоне Эберхарда рассудительности ей явно не хватало. Она жила одним днем, тогда как парень размышлял о далеком будущем, бизнесе и браке с любимой женщиной. Что сказать, Клаус жалуется, но я вижу в Раре его точную копию. Оба неугомонных сорванца. Мужчина не затыкался. Я перестал слушать его где-то на половине, когда он начала перечислять всех парней, с которыми сестра успела побывать. Шпионы семьи Лоран неустанно следили за девушкой. Никто бы не отпустил ее в Париж жить в общежитии в одиночку. Только не единственную наследницу. В меня влетел Мефисто — маленький нечистокровный ротвейлер. Мы взяли мальчика из приюта, когда отошли после смерти Асмодея… Было очень тяжело прощаться с любимцем. Он прожил дольше, чем среднестатический доберман, и умер во сне. Клаус нашел его утром. Я до сих пор помню, как не мог успокоиться, когда Клаус сообщил о его смерти. В последние месяцы жизни Асмодей все время спал, мало ел и совершенно не играл. Лили пыталась его как-то развеселить, но у нее не получалось. Я знал, что смерть неизбежна, однако все равно не смог подготовиться. В то время я понял, что ты никогда не сможешь подготовиться к смерти близкого… Клаус пережил потерю еще тяжелее меня. Он знал Асмодея дольше меня и долгое время только они были друг у друга. Мы долго не решались заводить ли нам пса. Лили тосковала. Смерть четырехлапого друга отразилась на всех. Мефисто не стал заменой Асмодея. Малыш был таким же активным, как и Лили в детстве. Мы полюбили его, но в наших душах навсегда остался большой черный пес с огромными карими глазами… Пока Клаус устраивал детям полноценную взбучку, я заваривал всем чай. Воспитательный процесс спустя десять минут пошел на спад. Я выждал нужного момента и пришел с чаем. Клаус сразу заткнулся, как только потянулся к чашке, а я перевел тему. С Рарой можно разобраться и завтра. Эберхарда же хоть ругай, хоть не ругай — исход будет один. Если уж он ухватился за идею научится кататься на байке, он научится. С моей помощью или без. И Клаус понимал, что лучше уж я помогу парню, чем кто-то посторонний. Эберхард стал частым гостем в нашем доме. Поначалу Клаус воспринимал нашу дружбу, как нечто крайне странное. Не знал, как реагировать, а после смирился с тем, что парень сразу после школы бредет к нам домой вместо поместья Каттерфельд. В последнее время все чаще шутил, что я обзавелся ребенком на стороне. Что ж… мне правда нравилось проводить время с мальчиком. Я не мог бросить Эберхарда. Я злился на супругов Каттерфельдов за то, как поступили с парнем, но в то же время и понимал их. Им сложно. Маленький ребенок, постоянные споры с испанцами за опеку над Сарой. Как бы не мечтал Мартин, я так и не смог сдружиться с Эвансом, однако мы часто с ним видимся на приемах. На одном из таких мужчина подошел ко мне и попросил приглядеть за сыном. — Эберхард отдалился от нас, — прошептал он, наблюдая, как Эберхард скучает в конце зала, ни с кем не общаясь. В его глазах сверкала такая боль, что мне и страшно было представить. — Это наша с Рейном вина. Мы взвалили на сына слишком много и столкнулись с последствиями. Он привязался к тебе, Отто, и уважает Эйзенманна, как не уважает никого другого. С моей стороны невежливо просить об этом, но… приглядите за ним. Я не мог отказаться. Не только потому, что семья Кернов подчинялась Каттерфельдам, но и из-за Эберхарда… С того времени много воды утекло. Как это не называй, а мы с Клаусом действительно заменили парню родителей. Мы не желали этого, не стремились, но так вышло. Мы помогали ему с учебой. Мы выслушивали его проблемы. Мы научили его готовить легкую стряпню. Мы научили его держать удар. И мы же помогали ему разобраться в его запутанных чувствах. — Рара, возьми мою машину. Съездите в магазин и купите все по списку. Вечером у нас будут гости, — скомандовал Клаус, бросая детям блокнот со своими заметками. — Мне можно взять ту новую красную тачку?! — пропищала девушка, которая в прошлом году получила права. — Можно-можно?! — Разобьешь — и я лично позабочусь, чтобы мама забрала у тебя все карманные деньги. — Она и так их заберет, как только я вернусь домой. Au revoir! Вскочив с дивана, Рара побежала к выходу. Эберхард также поднялся, но обернулся, зацепившись за меня взглядом. — А почему только мы? Поехали с нами, Отто. Я не успел ничего ответить, как Клаус опередил меня: — Вы получили выговор, а вот Отто свою часть наказания еще придется отработать. — Клаус! — пропищал уже я, сбрасывая его руку с колена. — Не при детях же! — А что? Мой дом, делаю что хочу, а малышне пора отрабатывать проживание. Порадуй Рару, Эберхард, ей придется сегодня готовить. Парень скривился, понимая, что девушка скорее улетит обратно во Францию, чем станет работать на кухне, поэтому быстро ретировался с особняка. Уже через минуту мы с Клаусом наблюдали, как за панорамными окнами машина выезжает из гаража и плавно движется в сторону трассы. Незваные гости покинули нас. Совсем скоро нагрянут еще одни — очень желанные. Мефисто заскочил на диван и улегся мне на колени. Клаус игрался с псом, устроившись подбородком у меня на плече. — Псы лучше детей. — Господи, Клаус, ну сколько можно! — А что? Собаки не шумные. Относительно. Понимают слово «нельзя» и не кусают руку хозяина во время подросткового бунта. Давай заведем еще двоих, а этих детей вернем оттуда, откуда взяли. С моих губ сорвался смешок. — Если бы так было можно. Каждый раз, когда Рара делает набег на наш дом, вспоминаю твои слова о том, что она устроит нам ад, когда вырастет. Устроила все-таки. — Мама со Стефаном избаловали ее. Лучше бы ей остепениться поскорее. Если нет, мне придется лично заняться ее воспитанием. Я не мог не согласиться. В будущем Рара получит слишком большую власть, а сейчас она явно не готова к ней. Может, никогда и не будет. Может, мы как и Каттерфельды, сваливаем на ребенка то, что ей не под силу. — Ты никогда не задумывался, что эти дети хотят иную жизнь, нежели ту, что мы им уготовили? Эберхард пойдет по следам отца. Рара займет место Стефана. Даже Сара, пятилетняя кроха, однажды станет главой испанской наркоимперии! Мне не по себе от мысли, что они лишены выбора с зачатия. Так не должно быть. И все же… — У них нет выбора, крольчонок. Таковы правила нашего мира, — озвучил Клаус мои мысли. — Ты слишком мягок с ними. Особенно с Эберхардом. — Не могу иначе. Он слишком… слишком напоминает мне меня. Клаус согнал Мефисто на пол и указал в сторону кухни. В следующее мгновение я уже сидел у него на коленях. Мужчина притянул меня ближе, заставляя прогнуться в спине. — Малыш, перестань снова забивать голову ненужными вещами. Или это твой милый способ отвлечь меня от наказания? Я усмехнулся. Черт, получилось практически так естественно, а он все равно прочитал меня, как отрытую книгу. Именно в такие моменты я и вспоминаю, что прошло двенадцать лет. Мы изучили друг друга до мелочей — до каждой фразы и строчки. И нам до сих пор не надоело читать ту же книгу тысячи дней подряд. В одно мгновение я оказался на уровне двух метров от пола. Клаус нес меня на плече в сторону лестницы. Его слова о наказании не были брошенной вскользь шуткой. Дети, зная, как они ссорятся, точно не справятся за час. Мы ожидали гостей к пяти. У нас еще уйма времени и чтобы приготовить ужин, и чтобы уделить друг другу внимание. Мефисто жалобно проскулил нам вслед. Я бил мужчину по спине, все повторяя, что и сам могу идти. Он нес меня вверх, словно я ничего не весил — так же, как и в прошлом. Посмеивался, шутливо шлепая меня по заднице. И я не мог не смеяться в ответ. Вот, какой мы жизнью жили. Я лишь наделся, что и эти дети смогут однажды отыскать такое же счастье, кем бы они не стали. Ведь я был на их месте. Я тоже когда-то был ребенком, у которого ничего не получалось. Делал ошибки и учился на них. Спотыкался и поднимался. Моя жизнь не череда полос. Моя жизнь это моя жизнь. Моя свобода лишь моя свобода. Когда дети эти поймут и возьмут все в свои руки, они удивляться, как до тошноты знакомый окружающий мир преобразиться. Даже тот мир, который покажется им безвылазной клеткой. Вы спросите меня: а как же Клаус? Не отдал ли я ему свою жизнь и свободу? На самом деле, я отдал ему больше — сердце и душу. Вот только это исключительно мой выбор. Клаус — мой выбор. Мой первый осознанный и самый ценный выбор.

***

— Тебе плохо? Эберхард помогал нарезать Раре мясо, как подметил мое злое лицо. — Ему не плохо, он в бешенстве, — ухмыльнулась девушка, сражаясь с газовой плитой. — По довольной мине братика все понятно. Славно повеселились, пока нас не было? — Тебя ждет рыба, — пробубнил я, кивая в сторону нескольких карасей, что ждали, когда их почистят. — Или мы можем поговорить об учебе. Выбирай. Вмиг заткнувшись, Рара начала быстрее работать. Эберхард смутился. Его до безумия смущало то, как мы с Клаусом выражаем чувства. Открыто и беззаботно. Естественно. Не так, как его родители, что на публике позволяют себе максимум подержаться за руки. А я вот правда был до чертиков зол. Ладно еще я был согласен пообжиматься и сделать что-то минимально неприличное в спальне, вот только Клаус, как всегда, не сумел остановиться. И теперь я елозил на барном стуле, пытаясь унять боль в пояснице и заднице. Черт, я ведь просил его не пересекать черту! У нас гости на носу, да и дети дома! Клянусь, сегодня он не отвертится от того, что будет спать на коврике вместе с Лили и Мефисто! — А где Эйзенманн? — спросил Эберхард, переводя тему подальше от секса и учебы, спасая нас с Рарой обоих. — Я видел, как он шел в гараж. Мы что-то пропустили в списке покупок? — Нет, он едет в аэропорт. Скоро будет. А это значит, что нам нужно быстрее готовить. Эберхард машинально кивнул и взял чистый нож для овощей. Я встал за плиту жарить стейки, а Рару без капли жалости заставил чистить рыбу. Она не первый раз ее чистила. Больше, конечно, возмущалась, чем работала, но свое дело знала. Научилась, потому что готовка была самым любимым наказанием Клауса, которое тот придумал еще с первых побегов Рары с Парижа. Она так часто сбегала от родителей к нам, что мы с Клаусом совершенно не удивились, когда заметили игровую приставку в одной из гостевых спален. А еще кучу одежды, миллион платьев разнообразных цветов и плакатов на французском. Рара еще с семнадцати лет, считай, переехала к нам, полностью оборудовав спальню под себя. Я с улыбкой вспоминаю слова Клауса о том, что он никогда не хотел детей. Так он заявил мне, когда делал предложение. Маленькие сорванцы в его планы не входили, а в итоге в нашем доме было столько же детей, как и у многодетных родителей. Через несколько истерик он смирился. С возрастом он становится мягче и спокойнее, как и я. А может, так на нас повлияли дети? Кто его знает, верно? Звонок Барбары оторвал меня от готовки. Рара побледнела, когда поняла, кто звонит и стала чистить рыбу еще активнее. Я направился на второй этаж, чтобы поговорить без любопытных ушей под боком. Барбара не жаловалась на дочь. Ее больше интересовала мое самочувствие, работа и тот же Мефисто, чем мелкая бунтарка. Все уже привыкли к затянувшимся подростковым бунтам. Поначалу, естественно, были крики и слезы, а после Барбара приняла иную методику: молчаливого созерцания за взрослением дочери. Мы направляли Рару в нужное русло постепенно, не ломая ее еще неустоявшиеся принципы и мировоззрение. Так же обстояло дело и с учебой. Лораны позволили дочери учиться на модельера, а тем временем подготовили место в бизнес-школе. Алору Лоран были готовы принять в любом семестре, как только та будет готова. Я лишь верил, что однажды эта девочка успокоится и посмотрит, как много мы сделали для нее и как на самом деле мы дорожим ею. Поболтав с Барбарой о всем и в то же время ни о чем, я не заметил, как пролетел целый час. Страшно было оставлять детей одних на кухне. Нет, за Эберхарда я не волновался, он отлично справлялся с готовкой, а вот за Рару никто бы в жизни не поручился. Попрощавшись с любимой свекровью, я отправился вниз. Мои мысли улетали куда-то не туда, поэтому я постоянно отвлекался на все по пути. В том числе и на фотографии в серебристых рамочках, что украшали всю стену на лестничной площадке. Последняя была снята всего несколько месяцев назад. На ней я с Эберхардом выбрались на берег озера Римское Зее. То самое, с которым меня познакомил Викинг вечность назад… В последние годы я все чаще вспоминал Алекса Келера, ставя себя на его место. Вопреки всем его чувствам к моей матери, всей лжи, он правда пытался дать мне хоть частичку счастья, которого я никогда по-настоящему не имел. То же я пытался дать и Эберхарду, прекрасно понимая, что это не моя роль. Чувствовал ли Викинг то же, смотря на меня? Повторяю ли я его судьбу и обожгусь ли так же с Эберхардом однажды? Мое сердце каждый раз болезненно вздрагивало, думая об этом… Следующая фотография была сделана при поступлении Рары в университет. Рядом с ней фото с выпуска из академии. Мы с Клаусом не пропускали ни единого важного события в жизни девушки. Быть может, сейчас она этого и не ценила, но я был уверен, что в будущем, она увидит, как повезло ей с семьей. И с родителями, и с нами. Не у каждого ребенка такое есть… Фотография с нашего с Клаусом рандеву в Цюрихе. Вот мы катаемся на лыжах в швейцарских Альпах, а вот мы лазурном берегу в Гавайях. Вот мы впервые полетели в Азию, стоим возле Токийской башни, пораженные тем, как красиво и сложно устроен Токио, а вот мы в Австралии и я чуть ли не вылез на Клауса, когда заметил огроменного паука, проползающего рядом. Вот мы колесим по Германии на байках, а в следующее мгновение оказываемся уже возле Тадж-Махала… Я замер, остановившись у одной из фотографий, не в силах оторвать взгляд. Два черных смокинга. Белые бабочки. Мы сидим на низкой каменном стене, полуразвернутые лицом к морю. Наши пальцы едва касаются друг друга. Я рассказываю Клаусу что-то, активно жестикулируя одной из рук. Он лыбится, хитро и так соблазнительно, как умеет только он. На фоне закатное солнце. Клаус тянется ко мне, чтобы убрать крем от свадебного торта, который прилип к моей щеке… — Нет, ну ты видел?! Этот торт практически, как я по высоте! — Мама прыгнула выше головы с этой свадьбой. — Я просто не понимаю! Зачем нам настолько огромный торт, если у нас всего с десяток гостей?! — Гостей может и немного, но я знаю одного маленького сладкоежку, который с радостью слопает все за раз… Лили уткнулась носом в мое колено, от чего я пришел в себя. На секунду мне показалось, что я снова на берегу моря. Беседка с цветами и белыми шариками маячит вдали. Все вокруг цветет, а морской ветер щекочет кожу. Я прильнул к руке Клауса, думая, что он просто захотел понежиться в единственный момент, когда гости оставили нас наедине после свадебной церемонии. Он скользит пальцем по моей щеке, а после томно слизывает крем с пальца, смотря мне прямо в глаза. Я не могу оторваться от него, а после — звуки десятка щелчков. Мы разворачиваемся и смотрим на Барбару с фотоаппаратом в руках… Глаза зацепились за кольцо на безымянном пальце, изуродованном ожогом. Шесть лет брака и шесть лет вместе до него. Мне все еще кажется все это сказкой. Дети с горем пополам справились в задачей. Жареная рыба, салаты, стейки и пюре готово. Солнце за окном начинает медленно садиться. Стол накрыт на семерых. А Клаус однажды не хотел покупать огромный круглый стол. Я выбирал, словно знал, что в нашем доме будет кому за него сесть. Ожидание казалось вечностью. Я все теребил телефон, думая дергать Клауса или нет, как услышал долгожданный звук подъедающей машины. На скорую руку надев первую курточку на вешалке, я выбежал на улицу. Машина плавно остановилась. Первыми открылись задние двери. Секундная заминка — и на меня со всех ног летел ребенок. — Zio Otto! Я не смог устоять на месте и сам сделал несколько шагов вперед, прежде чем словить шестилетнюю девочку и поднять ту на руки. Ее маленькие ручки цепко вцепились в мою шею. Она неустанно вопила на итальянском, как скучила, как любит меня и как хотела встретить. Узел в груди начал развязываться. Грудь наполнялась теплом от долгожданной встречи. Моя маленькая Энрика. Мое маленькое темноволосое солнышко. Мы не виделись с Рождества, а казалось, будто прошла целая вечность! Вот тот гость, ради которого я взял несколько дней выходных на работе. Вот, кого я ждал с замиранием сердца. Вот, для кого готовился всю неделю, выбирая лучшие конфеты, лучшие подарки. Для моей девочки. Для кареглазого солнышка. Для бесподобной малышки с короткими непослушными волосами и озаряющей мой мир улыбкой. — Мой маленький тигренок! Дядя Отто очень-очень-очень за тобой соскучился! — пропищал я на английском, который Энрика прекрасно знала в своем возрасте. Энрика взяла мое лицо своими маленькими ручками и начала тягать за щеки. Надула пухленькие щечки и я просто поплыл. Какой же милый ребенок. Какая же… — «Тигренок»? — я услышал еще один голос, раздавшийся из машины. Тяжелый. Мужской. До боли знакомый. — Эйзенманн явно привил тебе плохую привычку с кличками. Удобнее подхватив Энрику, я развернулся к машине. Из нее вышло еще три человека. Клаус, который твердым шагом направлялся ко мне, мечтая оказаться побыстрее рядом. Второй мужчина был развернут ко мне спиной. По-джентельменски протягивал руку женщине в машине. Двери хлопнули и брюнетка приветливо помахала мне рукой, направившись в сторону дочери. Тихо поприветствовала меня, поцеловала в щеку и спросила, не тяжело ли держать Энрику. Я мотнул головой и сосредоточился на мужчине. Наши глаза встретились. Повисло напряжение — извечный спутник наших встреч с этим человеком. Неозвученные чувства и мысли нависли над нами, как тяжелая дождевая туча, стягивая наши сердца в тиски. Всего на миг. Нет, всего на долю. Так скоротечно, что никто из присутствующих, кроме нас, не мог уловить этого. А после… последовало облегчение. Облегчение от встречи. Облегчение от того, что мы, черт возьми, имеем эту возможность смотреть друг на друга. — Давно не виделись, Теодор. — И правда давно, princepessa. Теодор Керн держался напротив вполне себе живой и счастливый. Рядом с ним стояла любовь всей его жизни, а на моих руках сидела его дочь. Дон Корренте во плоти. Улыбается, протягивая руку Эйзенманну и мне. Мы смотрим друг на другу, думая об одном и том же, что и каждый раз при встрече. Мое прощение спасло нас всех. Я погладил Энрику по макушке, сглатывая то самое облегчение, когда долгожданные гости явились на наш порог. Подхватил девочку поудобнее, поправляя коротенькое платьице и кивнул брату проходить в дом. Ужин стыл. Клаус тут же оказался в шаге от меня. Играя с Энрикой в кривлялки, он пребывал настороже. Каждый раз, когда нога дона Корренте ступала на его территорию, мой мужчина натирал до блеска все свои оружия, стирая пыль с запретных ящиков у нас в подвале. Прошло шесть лет, как война окончилась, а Клаус так и не смог расслабиться, зная, что где-то там живет Теодор Керн. Столько времени минуло, а мой муж и брат так и не сумели примириться. Теодор остался для Клауса недостойным моего прощения человеком, похитителем и разрушителем моего счастья. Тому, что сделал брат нет оправданий, в этом я с Клаусом согласен, но… Шесть лет назад мы с Клаусом приняли решение. И я ни разу не пожалел, что пустил брата в свою жизнь. Чета Корренте не раз посещала наш скромный особняк. Места было мало, поэтому они никогда не оставались на ночь. Мы ужинали, иногда ездили в город или выбирались на природу. Общались, а после прощались на несколько месяцев до очередного дня рождения или праздника. Как обычная семья. И не скажешь, что в прошлом я вонзил нож Теодору в сердце. Энрика не слезала с меня весь вечер, как бы Марисоль не уговаривала дочь вести себя прилично. Я посмеивался, говоря, что все в порядке. Мне нравилось то, каким живым ребенком росла Энрика. Счастливым, в полной семьей. Да, ее родители были не последними людьми, что в будущем свалится на нее огромным грузом. Грузом, который только начали ощущать Эберхард с Алорой. И все же Теодор и Марисоль подарили ей детство. Я был счастлив вносить и свою лепту в счастье племянницы… Когда Энрика родилась, я не смог ее увидеть. Не потому, что был занят учебой в университете или у меня не хватало времени прилететь в Неаполь. Дело было в Марисоль, воспротивившейся нашей встречи. Женщине понадобились долгие годы, чтобы принять меня. Иногда мне кажется, что она так и не простила меня за то, что я вонзил в ее мужа лезвие за день до свадьбы, подвергнув его жизнь опасности. Что ж, не то что бы мне нужно было это прощение. Я не ощущал груза вины за то, что втянул брата в свою месть Бену Керну. Как и за то, что все-таки всадил тот нож ему в грудь. К счастью, брат как-то сумел успокоить гнев супруги. Энрике как раз исполнилось семь месяцев, когда я впервые увидел ее. Короткие вьющиеся волосы. Карие глазки. Итальянская внешность матери доминировала, не оставляя практически ничего от Теодора. Чем старше я становился, тем больше понимал, как ошибся. Энрика становилась все больше похожа на отца, а тем самым и на меня. Гены Кернов проросли и в ней. Однажды я задумывался о дне, когда племянница попросит у Теодора или меня поведать о истории семьи по отцовской линии. Я боялся этого дня, потому что не знал, как поведать правду ребенку, не запятнав в ее глазах любимого папу… Наша семейная история была полна страданий, крови и жестокости. Я был готов уверовать в Бога, лишь бы он сделал так, чтобы Энрика не прошла через те же испытания, что мы с ее отцом. Она — наше новое начало. Энрика олицетворяет второй шанс, о котором так умолял меня Теодор. Эберхард молча жевал, изредка перекидываясь фразами с Рарой. Ему было неловко от присутствия Корренте. Сколько бы Клаус не ворчал, будто мы усыновили ребенка, так оно и было. Клаус и сам не замечал, как своим поведением влиял на Эберхарда. Мальчик, сам того не осознавая, перенял неприязнь Клауса к Нарциссо. Сидел настороженный, пялясь в тарелку. А вот Рара без умолку болтала с Марисоль, полностью захватив все ее внимание. Девушки разговорились о моде, забыв о нас. Я вел с Теодором беседу о работе. Работа и дети — наша безопасная зона, за которую мы практически никогда не выходим. Точнее, я не выхожу, а вот брат предпринимает попытки стать ближе. Да, я простил его и за аварию, и за заточения, приняв его прошлое, как сглаживающий фактор, но доверился? О нет, в своей жизни я познал слишком много предательства, чтобы разбрасываться доверием перед людьми. Я доверял лишь Клаусу. Ну, еще Барбаре со Стефаном и детям. Семья Корренте внесла свою лепту в мой бизнес. Их инвестиции послужили примером для остальных итальянских семей. В мое дело начали вкладываться. Так же поступили и французы, последовав за Лоранами. Я и не заметил, как моя идея переросла во что-то масштабное еще на этапе планирования. Сотни ученых, врачей и исследователей из разных страх и такой успех всего за год?! Мне все еще не верилось. И все благодаря моей семье, поддержавшей меня на каждом шаге. Как со стороны мужа, так и моей собственной. К тридцати моя жизнь была полностью устроена. Брак по любви, работа мечты, успешный бизнес, уютный дом, несносные дети и собаки. Подумать только! Подумать… — Она уснула. Я вздрогнул от голоса Клауса за плечом. Ужин закончился. Гости пили чай за столом, тогда как я унес засыпающую Энрику в гостиную, позволяя ей уснуть. Уж лучше она уснет сейчас, чем закатит истерику, когда они будут уезжать в отель. Конечно, Теодор еще останется в городе до воскресенья, но Энрику этим не убедить. Она каждый раз начинает так громко плакать, что в итоге я сдаюсь и позволяю девочке ночевать с нами. Марисоль первое время была против, снова же по понятным причинам, однако в итоге с удовольствием оставляла дочку мне, ведь в коем-то веке в синьоры Корренте появлялось драгоценное время на себя и мужа. — Видишь, как открывает рот? Вот-вот и потечет слюнка. Сказал Клаус и щелкнул девочку по носу от чего та причмокнула и закрыла рот. Правда ненадолго. Мы с Клаусом тихо рассмеялись. — Смешно тебе, малыш? А вот мне нет. Она ведь копия тебя. Ей осталось только разоспаться и начать раскидываться ногами и руками по всей постели. Я приподнял бровь, пытаясь укрощающим взглядом заткнуть Клауса. Помогло ли? Конечно, нет. Никогда не помогало. Клаус плюхнулся рядом на диван, наблюдая за гостями издали. Рара выносила могли Эберхарду, пытаясь что-то доказать. Эберхард, подперев голову, поглядывал под стол в телефон, где ему явно кто-то написывал. Марисоль и Теодор распивали вино, пытаясь усмирить взбушевавшегося подростка. В будущем им придется столкнуться с таким же громким подростком. Я бы уверен, что Энрика станет такой же, как Рара. Клаус же считал, что с возрастом тигренок успокоится и ее характер о многом будет напоминать мой — спокойный и прохладный. Что ж, оставалось лишь увидеть, кто из нас прав… — Когда они уже уедут? — прошипел Клаус, взглядом буравя моего брата. — Теодор хотел о чем-то поговорить. — Ну так поговорите завтра! На сегодня с меня достаточно видеть его загорелую рожу! — Вы как кошка с собакой. Неужели будете держать друг на друга зуб до конца жизни? Энрика простонала что-то во сне и перевернулась лицом ко мне и Клаусу. Ее ручки сильнее сжали мою футболку. Кажется, ей снился кошмар. В детстве мне тоже часто снились кошмары… Клаус было хотел что-то ответить, но заткнулся. Еще раз кинул взгляд на Нарциссо и потянулся ко мне. Устроился на моем правом плече, прямо как Энрика на левом. Клаус смотрел на девочку, поглаживая ее темные кудряшки. В отличие от матери и отца, у нее была светлая кожа. И не скажешь, что большую часть времени ребенок проводит под жарким итальянским солнцем. — Я терплю Корренте только по двум причинам, крольчонок, — произнес мужчина тихо, но предельно серьезно. — Из-за твоего желания и этого милого ангелочка. Сколько времени не пройдет, я не смогу забыть того ужаса, который он заставил нас пережить. Как и не смогу простить себя в том, что не оказался рядом, когда был тебе нужен, а он занял мое место. Рука мужчины нежно отвела мои волосы за ухо и прикоснулась к ожогу. Шрам плавными линиями стекал вниз по шее, прячась под одеждой. Пересаженная кожа была всего на тон или два темнее, поэтому не сильно бросалась в глаза. Когда я прикрывал ожог челкой, люди, что встречали меня впервые, и не подмечали увечья. Что не скажешь об ужасном ожоге на безымянном пальце… Шесть лет с того рокового лондонского приема, а Клаус так и не забыл. Как шрамы, что остались со мной навечно, так и пожирающее все пламя выкроило в сердце Клауса не заживаемый шрам. Он до сих пор не простил себе, что не был тогда рядом со мной… С того приема многое что изменилось. Я говорю не только о нашей жизни, но и о работе Клауса. Он перестал быть извечной правой рукой Рейнхольда Каттерфельда — человеком, что всегда рядом с боссом, в любой момент готовый прибежать по первому зову, виляя хвостиком. Клаус изменил образ жизни, отдав предпочтение мне, нашей семье и времени вместе перед верностью и долгом. Сейчас Дитер перенимает его место. Лет через пять Клаус планировал и вовсе остаться только бизнес-партнером Каттерфельда, уйдя с опасной работы. Да, он любил подчиняться, обожал быть на краю пропасти, сражаясь с опасностями, но… Да, тот пожар изменил его жизненные приоритеты и ориентиры. Мой мужчина стал куда реже соваться на рожон. Вспомнил о своем клубе и занялся бизнесом, планируя расширять сеть. А еще он помогал мне с центром. Иногда мне казалось, что ему не хватает какого-то безумия, доли адреналина, на которых он жил до встречи со мной. То, что Клаус смягчился, заметили все, буквально списав его со счетов. А что чувствовал сам Клаус? Как обычно, ему было плевать на мнения остальных. — Я с рождения не жил, а выживал, крольчонок. Пришло и мое время пожить. Вот, как он считал. Утратил ли он ту искру, о которой я говорил? Нет. Она по-прежнему горела пускай и не так ярко, как в прошлом. А зависимость от опасности и адреналина? Он заменил любовь к оружию страстью к готовке. Заменил зависимость от пребывания на крае адреналиновой зависимостью от скорости и дуновений ветра. Заменил потребность в подчинении Рейнхольду мной. Был ли он счастлив? — Ты лучшее решение в моей жизни, малыш. Такое решение я бы принимал раз за разом без раздумий, если бы представились еще шансы. Черт возьми, он был еще как счастлив! Как и я. — Земля вызывает крольчонка, — усмехнулся Клаус, замахав ладонью у моего лица. — О чем задумался? Только не говори, что о Корренте. Не порть мне и без того плохое настроение. — Ничего… — замотал я головой и потерся щекой о голову Клауса. — Просто наша жизнь так изменилась… — В лучшую сторону, малыш. И не начинай. Докторша в коем-то веке взяла отпуск. Дай ей отдохнуть, не срываясь в Мюнхен. Я усмехнулся. Годы шли, а я продолжал посещать сеансы с доктором Кюллер хотя бы раз в месяц. Наши разговоры уже вошли в привычку. Лишь они и напоминали мне, что со мной не все в порядке и нужно постоянно быть бдительным, чтобы случайно не погрязнуть в пучине собственных мыслей, приводящих меня к одному знакомому исходу — проклятым таблеткам. — Со мной все в порядке, — заверил я мужчину и поцеловал его в шрам, находя своими пальцами его. — Хочу поговорить с Теодором сегодня. Что бы там не было у него на уме, он явно хочет выговориться. Лучше уж сделает это сейчас, чем будет дергать меня весь следующий месяц. — Ты прав. Твой брат еще та заноза в заднице. — Клаус! Не при Энрике. — Она спит, как убитая. Твоя порода. Клаус решил доказать свои слова и потянулся к девочке. Несколько секунд и она уже лежала на его груди, пока он похлопывал ее по спине. Как бы он не возмущался, что бы не говорил, а отец с него вышел прекрасный. Что для Эберхарда, что для Рары, что для Энрики. Он любил этих детей, несмотря на то, что у них были свои родители. Любил и был готов защищать в будущем, как бы не сложилась жизнь. И, конечно, какими бы занозами в заднице они не стали. — Давай, Отто. Одна нога там, одна здесь. У тебя полчаса до того, как я потеряю терпение и выгоню всех к черту. — Ну, конечно, — протянулся я, давя улыбку. — Отбой в десять. Помню. — Вообще-то не смешно. Благодаря хорошему сну и питанию я так хорошо сохранился. Если хочешь, чтобы я еще лет двадцать мог быть таким активным в постели, тебе лучше следовать моему режиму. Поверь, не все смогут справиться с твоими потребностями в сексе. — Господи, Клаус!.. — Нет, я чушь сморозил. Пускай только кто-то попытается. Я кожу заживу сдеру. Я отвесил ему хорошенький подзатыльник и вскочил с дивана. Черт, ну умел же он выводить меня из равновесия на ровном месте! Придурок! Не при детях же! Подойдя к столу, я заметил, что Теодора там не было. Как и Эберхарда. Спросив у оставшийся дам, куда подевались парни, они направили меня в сторону улицы. Накинув кожанку Клауса, я вышел на улицу, подметив в темноте леса недалеко от дома два огонька. Эберхард сидел под деревом, зажав между зубами сигарету. Теодор стоял рядом, что-то ему тихо говоря. Между его пальцев тоже тлела сигарета. Подметив меня, Эберхард молча кивнул и, потушив сигарету о землю, побрел обратно в дом. Без слов понял, что мне нужно поговорить с братом. Я встал на место парня и отказался от протянутой Теодором сигареты. Он всегда предлагал мне закурить, ностальгируя по нашим долгим бессонным ночам на вилле Корренте. — Этот парень что-то с чем-то. Копия Каттерфельда. Такой же несносный характер. Не мог не согласиться. Манерой речи, поведение и ужасным характером отец точно пошел в отца. Пускай в их отношения проскочила кошка, Эберхард даже не осознавал, что генетика в его случае взяла вверх по полной. — Раньше он с тобой и приветствием не перебрасывался, — подметил я, смотря на огни особняка вдали от нас. — Прогресс. — Ты не прав: все так же, как и раньше. Он терпит меня, как и Эйзенманн. Перенял его манеру… Нет, Отто, я ошибся. Этот парень не такой, как его отец. Вы явно привили ему что-то свое. — Эберхард проводит с нами много времени. Особенно в последнее время… Но ты ведь хотел поговорить не об этом, не так ли, Теодор? Мужчина сделал затяжку. Стряхнув пепел, он откинулся на дерево, как и я. — Этот лес навевает воспоминания… Я ведь и подумать не мог, что ты не собирался меня убивать. Я правда считал, что встречу конец рядом с отцом. Мне до сих пор не верится, что… — Что я простил тебя? Теодор промолчал. Он долго размышлял над тем, что сказать, пока не выдавил из себя: — Все эти ужины, праздники, дни рождения, Рождества — все это кажется таким фарсом, Отто. — Почему же? — Потому что ты так и не простил меня. Я не удержался от тяжело вздоха. Теодор шесть лет шел к этому разговору, постоянно отступая назад за шаг от того, чтобы произнести то, что мучало его годами с той роковой ночи в лесу. И вот он не выдержал держать все в себе. Я знал, что его разочаровывают наши братские отношения. Не такими он себе их представлял. Шесть лет назад я дал ему шанс. Не просто шанс, а надежду. После того, как вдавил в его грудь лезвие ножа, мы погрузили бессознательное тело мужчины в одну из машин и привезли в особняк. У меня было достаточно опыта латать ножевые ранения итальянцев во времена похищения, чтобы вернуть брата обратно на ноги. Да и не скажу, что я целился лезвием в сердце. Ровно, как и не нанес ему непоправимый ущерб. Я ведь доктор. Знаю, как и где стоит резать. Даже тогда, когда у меня было опыта раз и обчелся. Я поставил Теодора на ноги еще в ту ночь. Зашил рану и сопроводил прямиком на свадьбу. Вколов лошадиную дозу обезболивающего, я наблюдал за его свадьбой. Мы с Клаусом были непрошеными для итальянцев гостями, но не для Теодора. Сражаясь с болью и неверением, он пребывал на седьмом небе от счастья. Он исполнил все свои мечты: женился на любимой девушке, стал полноправным главой Корренте, получил мое прощение и мое присутствие на его свадьбе. Боль была ничем по сравнении с тем, как рад он был видеть меня на свадебной церемонии. Брат принял свое ранение, как тот самый шанс, о котором я говорил. Это и был шанс. Вонзив нож, я разделил наши отношения на до и после. Еще несколько месяцев после свадьбы Теодор постоянно названивал мне, по полной ухватившись за подаренный судьбой шанс, но… — Ты словно общаешься со мной через силу! Я не!.. не… не такими должны были стать наши отношения… Ну вот он и сказал все, что думал. — Я простил тебя, — легко возразил я совершенно безэмоционально. — Чего ты хотел от наших отношений? Что именно тебя не устраивает? Я позволяю тебе участвовать в своей жизни. Мы видимся достаточно часто. Постоянно созваниваемся. Ты даже на моей свадьбе был, чему Клаус был крайне не рад. — Да, но!.. — вскрикнул тот и, отбросив непогасшую сигарету, развернулся ко мне. Резко схватив меня за плечи, он пригнулся, заглядывая мне в глаза. — Не такими должны быть отношения между братьями. Мы семья, Отто, а ты ведешь себя так, словно мы случайные знакомые. Почему ты никогда не рассказываешь мне о себе? Почему ты только и говоришь со мной, что о работе?! Почему только у тебя в доме я вижу, какой ты счастливый рядом с Эйзенманном?! Почему только здесь, от того ребенка, я узнаю, что ты буквально что усыновил сына Каттерфельда?! Почему ты даже мне о том глупом псе не рассказал?! Отто, ты!.. — А что такое «братские отношения»? Мои слова повисли между нами, что звонкая пощечина. Зато они были правдой. — Я не знаю, как вести себя с тобой, потому что у меня никогда не было брата до этого. У меня никогда не было семьи в том или ином смысле. Для меня все это новое. Я простил тебя, Теодор, это ты не простил себя. Ты ослеплен собственным чувством вины, из-за чего не видишь, как мне сложно с тобой. Я хочу понять, как нам быть дальше. Не против пойти навстречу, но ты с самого начала требовал от меня слишком многого. — Я… — Ты не дал мне времени. Ты заставляешь меня выходить из зоны комфорта, что я ненавижу. У меня была устроена жизнь до тебя и я не могу поменять ее, впустить еще одного человека сразу и безвозвратно, понимаешь? Я не из доверчивых. Меня слишком часто ранили ложью. Еще одна пощечина. Хватка брата ослабла, и он отпустил меня. Опершись на дерево, он сполз по стволу, обняв себя руками. Шестеренки крутились в его голове. Последние годы бежали перед его глазами. Приходило понимание, как он ошибся и что до сих пор не простил себя. Я не знаю, что такое братские отношения, правда. Для меня и любовь была чем-то внеземным. В свое время Клаус дал мне время, не спеша влюблял в себя. Постепенно, шаг за шагом, он выстраивал между нами сначала дружеские отношения, доверие, а после и нечто большее. Это я был тем, кто возжелал броситься в омут с головой. Я был тем, кто сделал все наши первые шаги, потому что хотел… Я веду к тому, что Клаус быстро осознал, как сложно мне будет выстроить связь с человеком, а вот Теодор так и не понял. Пройдя все эти испытания, я больше не стремлюсь сделать первый шаг ни в чем, пока не буду уверен, что в итоге не пострадаю. С братом я уже обжигался, поэтому сделать первый шаг никогда не смогу, да и не хочу. А вот сделать шаг навстречу — другое дело. Шаг, когда я буду полностью уверен в себе и человеке, идущем ко мне. Это не так просто. Однако никто и не говорил, что подружиться с доном Корренте, а тем более полюбить его, как брата, будет легко. — Тео. Плечи мужчины вздрогнули от того, как я позвал его. — Давай начнем все с чистого листа, как незнакомцы. Забудь, что мы братья. Начнем с чего-то простого — дружбы. На данный момент это единственное, на что я готов пойти с тобой. Выстроим доверие с нуля, а после кто знает? Быть может, все изменится для нас обоих. Теодор мотнул головой, но так и не поднял голову, не сводя взгляда с носков ботинок. Естественно, ему больно. Я чувствую его боль на своей коже и в воздухе — настолько она сильна. В данной ситуации я бессилен. Как я уже сказал, лучше жестокая правда, чем ложь. Так будет лучше для нас обоих. С этого дня мы прекратим фарс длиной в шесть лет и по-настоящему начнем наш чистый лист. Я оставил брата в лесу, зашагав в сторону дома. По пути обратно меня отвлек звонок Мартина. Я свернул в беседку, которую Клаус подарил мне год назад на пятилетие нашего брака, зная, как я люблю проводить время на свежем воздухе за добротной книгой. Мы с Мартином общались так же близко, как и раньше. В наших отношения ничего не изменилось, кроме того, что я стал крестным его сыну. У них с Мирандой родился чудесный темноволосый мальчик полтора года назад. Миранда теперь работает на финансовой бирже, найдя себя в новой стезе, далекой от преступного мира, а вот мой друг так и не смог бросить хакерство. С рождением маленького Артура Мартин стал еще несноснее, чем был раньше. Видя, как мне просто общаться с детьми, что взрослыми, что маленькими, он начал дергать меня по любому вопросу: от смены подгузником до попыток разобрать, что пытается сказать сын. Собственно, это и стало главной причиной, почему Мартин выбрал именно меня в крестные сыну, а не Джерома Эванса, у которого начались проблемы с сыном. У Эванса было своих проблем по горло, а вот меня полностью устраивала моя жизнь и я с удовольствием породнился с Мартином таким способом. Я обожал проводить время с крестником, пускай и свободное время для Артура удавалось выделить не часто. Мальчик был тихим, спокойным и во многом напоминал Эберхарда. Не зря они родственники. Есть все же какой-то доминантный ген в породе Каттерфельдов, который сражает практически всех их потомков… Но я Мартину об этом не говорил. Он считает Артура своей вылитой копией и гордится этим, не забывая упоминать при каждом удачном или не очень моменте. Вот даже в этом коротком телефонном звонке. Удивительно, как всего за последние пять лет все обзавелись детьми! Быть может, мы все пришли к тому возрасту, когда уже пора остепеняться, кто знает? Последние годы я едва ли успевал за учебой и работой подмечать время. Оно бежит так быстро, что я вспоминаю о нем только смотря, как растут дети в моем окружении. Как бы там ни было, я рад, что в моем окружении все счастливы. Со своими проблемами, но счастливы. И тот же Теодор, как бы жалко мне его ни было, счастлив. У каждого из нас есть человек, любимый или близкий, на кого мы можем положиться, как тяжело бы ни было. Может, однажды и мы с Теодором станем такими другу. Время покажет. Нам некуда спешить. Мой взгляд зацепился за фигуру мужчины за панорамными окнами особняка. С ребенком на руках, но очень злым взглядом Клаус смотрел на младшую сестру, из последних сил держась, чтобы не высказать ей все, что думает. И у меня тоже есть такой человек. — Звонил папа. Мне пора домой, — объявил Эберхард, как только я переступил порог дома, тяжело вздыхая. — Им плевать, где я после школы, но спать могу только дома. Меня поражает их логика. — Ты прекрасно знаешь, что это не так. Я похлопал парня по плечу и кивнул в сторону недвусмысленно натянутого кармана брюк в виде пачки сигарет. Эберхард понял без слов: нужно спрятать их получше прежде, чем вернется домой. Это я позволял ему баловаться, прекрасно зная, как это иметь зависимость, от которой крайне сложно избавиться. Благо Эберхард все реже курил в последнее время. На лицо влияние его возлюбленной. Парень опасался, чтобы пассивное курение не повредило ее хрупкому здоровью. — Ну да, охрана ходит за мной по следам, как тут забудешь? Ни шага вправо, ни шага влево. — Эберхард. Мы с тобой говорили на тему безопасности. Не ерничай. Парень закатил глаза, но кивнул, соглашаясь. Сам понимает, наследником какой семьи является. Без охраны опасно гулять так много вне дома, как любит этот сорванец. Вот только в глазах Эберхарда телохранители были шпионами отцов, чтобы тот не вышел из-под контроля. — Надеюсь, Эйзенманн освободит комнату Алоры и я смогу жить с вами. — Рару отсюда не выживешь. Поверь мне. Клаус пытается уже столько лет. — В вашем доме поселилась нечистая сила. Пора вызывать экзорцистов. Я усмехнулся шутке Эберхарда. Как бы его не расстроила нужда возвращаться домой, после сегодняшнего дня у него хорошее настроение, раз парень шутит. Я проводил его на улицу и отдал в руки приехавших телохранителей. Вскоре пришло время прощаться с гостями. Энрика так и продолжала пускать слюни на плече Клауса. Попрощавшись с четой Корренте и согласившись встретиться завтра вечером в ресторане, наш дом опустел. Вернувшись, я стал помогать Клаусу убираться. Он мыл посуду, а я сидел на столешнице, протирая мокрые тарелки и вилки. Под ногами носились собаки, играясь друг с другом. Клаус не переставал ворчать из-за присутствия Теодора в нашей жизни ближайшие дни, а также не оставлял попытки выведать, о чем мы разговаривали в лесу, как вдруг зоркий глаз мужчины подметил попытку сбежать. — Куда намылилась?! Он так громко и резко закричал, что я чуть не упустил тарелку из рук. Испугалась и Рара, которая пыталась в полутемноте гостиной пробраться к выходу. Не повезло ей, что кухня и гостиная были соединены, а у Клауса чутье лучше, чем у бойцовских псов. — Никуда. Подышать свежим воздухом перед сном. — В платье и со своей любимой сумкой от Louis Vuitton?! — Ну бра-атик!.. — жалобно пропищала девушка прямо, как ребенок. Я тихо продолжил протирать посуду, не суясь в воспитательный процесс. — Не будь букой! У меня в коем-то веке выдалось свободное время! Ну пожалуйста-а! Всего одна ночь и я буду паинькой отбывать наказание по максимум! — «Наказание»?! Вот именно, что блять, наказание, Рара! Ты вылетела с чертового универа, сбежала в очередной раз с дома и теперь что?! В первую ночь идешь шляться по клубам?! — Клаус, — тут я уже решил вмешаться, понимая, что еще чуть-чуть и у Клауса задергается глаз от нервов. Шутки шутками, а у него сегодня стресса в два разы больше, чем обычно. — Не влезай, Отто. Будь паинькой и сиди тихо. Ты и сам понимаешь, что она провинилась. Нельзя потакать ей вечно и во всем. Она уже не ребенок. — Вот именно, что я не ребенок! Хочу и иду куда захочу! Я сигнализировал Раре глазами, руками и всем чем мог, чтобы она заткнулась, пока еще может, но она меня не слышала. Она вознамерилась сегодня идти в клуб и черт с ним, с последствиями. Что взять, может, я и правда слишком мягок с детьми. Всем им нужна в том или смысле тяжелая рука. Не может существовать пряник без кнута. — Прекрасно! Иди куда хочешь! Раз считаешь, что такая самостоятельная, прошу! — замахал тот руками, срываясь на крик. Вжав пальцы в столешницу до побледнения, он попытался успокоиться, призывая к вселенскому спокойствию. Получалось ли? Едва ли. — Но знай: не смей приползать ко мне домой в следующий раз, как нагадишь. Мне осточертело убирать устроенный тобой бардак. Кажется, эти слова все же задели девушку. Она широко открыла рот, пытаясь что-то ответить, но вместо этого быстро обулась и грохнула входной дверью так, что затряслись окна. Клаус продолжал пилить взглядом двери. Моему виду открылась его широкая напряженная спина. Спрыгнув на пол, я шагнул вперед, обняв его сзади. — Если у меня появятся седые волосы, ты знаешь, кого благодарить, — попытался отшутиться тот. — Она доводит меня до белого каления. Ей скоро двадцать два, а ума меньше, чем у Эберхарда. И ведь я понимаю, в кого она такая. Это все наши с мамой взрывные гены. Да и я не лучше. Можешь не говорить мне: знаю, что облажался. Не стоит говорить ей всего этого. Не стоило, но былого уже не воротишься. Им обоим нужно остыть прежде, чем мириться. Я потерелся носом между лопатками мужчины. — Охрана за ней присмотрит, — озвучил я очевидные для нас вещи в попытке успокоить. — Ничего с ней не случится. Встретиться с подружками, повеселятся, переночует у них, а завтра на свежую голову все обдумает и поймет, что была не права. Клаус, ты ей не отец, чтобы воспитывать. Это роль Стефана. — Я понимаю, но Стефан не может за ней уследить. Никто не может. Мне уже начинает казаться, что она не перерастет и я буду до гроба мучаться с младшей сестрой. Чем же я так нагрешил? — Ты тот еще грешник, Клаус. Я услышал, как тот хохотнул. Мгновение — и он уже стоял лицом ко мне, притягивая ближе за талию. — Я ужасно зол. Меня довели сегодня все. Сна ни в одном глазу, хотя мы уже должны спать. Я поссорился с Рарой. Эберхард втихаря ездит на байке. Меня обслюнявил ребенок. Корренте был в моем доме. Этот день был ужасным, малыш. Знаешь, что поможет снять мне стресс? — Догадываясь, — томно прошептал я, зачарованный глубиной штормящего океана в его глазах. — Правда, догадываешься? Тогда почему мы еще здесь и одеты? Я бы и сам хотел знать ответ на этот вопрос. Наши губы сошлись в поцелуе, углубляющемся с каждой секундой. Еще несколько долгих секунд — и я поравнялся с ним, обхватив ногами за талию. Он нес меня в спальню, придерживая от падения, как самую большую драгоценность в мире — так одновременно нежно и крепко, как умел лишь он. По пути я нащупал включатель. Зажегся тусклый свет, освещая нашу спальню. Она практически не изменилась с того момента, как я впервые проснулся в ней. Лишь постельное белье изменило цвет на темно-фиолетовый. Мы упали на кровать, не в силах отлипнуть друг от друга. Ни у кого из нас не хватило выдержки снять одежду. Звякнули пряжки ремней. Клаус переместил губы ниже, проходя дорожкой поцелуев от груди вниз до пупка и еще ниже, намного ниже. Я закусил задранную вверх футболку, когда его губи нашли мой член. Хотелось свести коленки, однако Клаус широко разводил их, преграждая инстинктивному желанию. Из-за футболки я не видел всей картины. Лишь макушку, что двигалась вниз вверх и пошлые звуки, что затягивали тугой узел внизу живота. Сильные, но словно окаменевшие от возбуждения руки пытались стянуть с меня штаны. Такими же каменными были и мышцы шеи, в которых я вцепился, словно в последний раз. Не каждый наш секс напоминал безумие, как сегодня, сейчас, в этот самый чертовски горячий момент. Все чаще в последнее время Клаус был нежнее, медленнее, отдавая предпочтения долгому нежному сексу, чем короткому и изматывающему. Однако я не могу исключить, что были в нашей повседневной жизни и такие моменты, когда мы просто ловили случайные взгляды друг друга — и взрывались. Возможно, звезды выстроились так сегодня, что друг от друга нам сносит крышу. В обычное время я просто привык к мужчине, как и он ко мне, но сегодня… Это ли не показатель, что чувства не увяли? Это ли не показатель, что несмотря на прошедшие годы, мы не наскучили друг другу. Верно, мы нуждаемся друг в друге столь же сильно, как и тогда, двенадцать лет назад. Я теряю связь с разумом, когда вижу его таким раскрепощенным, злым, стонущим от удовольствия лишь от одного прикосновения ко мне. Я теряю голову, когда вижу его таким живым. И, черт возьми, таким моим. В Клаусе я обожаю все, но больше всего то, как он каждый день показывает свою любовь ко мне. Не просто любовь, а уважение, подчинения, боготворение. Он как главный фанат моего фан-клуба или как религиозный фанатик, совершенно помешанный и теряющий разум, когда дело касается меня. Верно, разум покидает его, когда он держит меня в своих объятьях. Напрочь покидает. Я попытался вцепиться пальцами в его короткие волосы. Мы встретились шальными взглядами. Понадобилось несколько секунд, чтобы нам обоим прийти в себя. Еще в обед, он нежно брал меня на этой же кровати. Мы даже не успели сменить постельное белье после нашего прошлого раза, и вот мы снова здесь, охваченные настоящим безумие, желающим высвободиться наружу. — Быстрее… — полуприказ-полумольба слетели с моего языка. И вот я уже стою на коленях с опущенными до колен штанами. Кофта ниспадает на кровать, цепляясь за торчащие ребра. Щелчок ремня. Секундное ожидание — и я знаю, что у Клауса на уме. Закусываю губу изнутри. Прячу лицо в постели и завожу руки за спину в крайне неудобную и откровенную позу. Мои руки сковывает холодная кожа ремня. Не туго. Я бы мог в любой момент освободиться, перехватить инициативу, однако сейчас я этого не желал, как и мужчина, нависающий надо мной сзади. По ягодицам потекла холодная жидкость, заставив разгоряченное тело вздрогнуть от смены температуры. Я все еще растянут после обеденного «наказания», о чем Клаусу отлично известно. Мы не уделяем времени прелюдии. Нам нужна быстрая разрядка. Хорошая встряска. Выпуск всех накопившихся эмоций. Как Клаусу, так и мне, потому что я не могу сказать, что разговор с братом не задел меня. Задел, как и его присутствие рядом. Даже, если Теодор был всего несколько часов под крышей моего дома. Этого хватило, чтобы напомнить мне об отце, воспоминания о которой отзывались глухой болью в сердце… Пускай мы с Теодором не смогли сблизиться, как должное, связь с его матерью я по-прежнему поддерживал. Став бабушкой, у Аделины словно выросли крылья. Она стала такой активной, что я шутил: вот, в кого пошла Энрика своей неусидчивостью. С рождения племянницы прошло шесть лет, однако можно по пальцам пересчитать, сколько раз я посещал Италию. Не только потому, что она навевала не самые приятные воспоминания. Причина заключалась даже не в Теодоре. Дело в Сильвано Корренте. Ненависть — не подходящее слово для наших отношений. Скорее тихая неприязнь, что укоренилась так глубоко, что мы предпочитаем не упоминать друг о друге даже вскользь, живя в разных уголках мира. Мы словно не существуем друг для друга, и нас обоих это устраивает. Теодор предпринимал попытки нас примирить… Что ж, я не смог простить Сильвано за произошедшее в подвале, а он так и не смог посмотреть на меня иначе, зная, чей я сын. Поэтому я не ездил в Неаполь, чтоб лишний раз не наткнуться на Корренте. Это же причина, почему я не часто виделся с Аделиной. А еще… еще мне было стыдно смотреть ей в глаза. Я ведь использовал ее сына в своей la vendetta perfetta. Аделина не знала, что произошло в ту ночь в лесу, кроме того, что с Беном Керном раз и навсегда покончено. Я был благодарен Теодору и Марисоль, что они держали рот на замке, потому что боялся, что Аделина может посмотреть на меня иначе. Она была единственным человеком, относящимся ко мне по-человечески все те восемь месяцев плена… В тот год Энрике исполнилось три года. Я приехал поздравить любимую племянницу, как бы Клаус не пытался разнообразными способами склонить меня остаться в Мюнхене. После небольшого семейного праздника я вышел подышать свежим воздухом. Стены виллы давили на меня весь вечер, а неспокойный Клаус, вечно осматривающий по сторонам, удушал заботой. Я смог вырваться из-под его опеки лишь на пять минут, когда он отошел, чтобы поговорить с боссом. Я оказался в хорошо знакомой мне оранжерее. То было мое первое возвращение на виллу после плена. Перед глазами все рождались воспоминания о темном времени моей жизни, ложась тяжелым грузом на сердце. Я присел на диванчик, спрятавшись за растениями, пытаясь привести себя в чувство. Нужно привыкать к вилле. Здесь растет Энрика, а если я хочу и дальше видеться с ней не только парочку раз в год, когда Теодор приезжает ко мне, нужно набраться смелости, чтобы приехать сюда снова. В таких растерянных чувствах меня и нашла Аделина. — Как учеба? — спросила она, выведя меня из ступора. — Слышала о твоих планах после учебы. До сих пор не верится, что ты все же прислушался ко мне и стал доктором. Чувствую себя настоящей наставницей. Женщина, что ни капли не постарела за эти года, тихо рассмеялась и присела напротив меня. — Можно я украду немножко твоего времени, пока к тебе не вернулся песик. — Мой песик, — усмехнулся я, уже привыкнув к тому, что все люди семьи Корренте называют Клауса четырехлапым другом так или иначе. — Конечно. Как вы поживаете? Мы разговорились об Энрике — безопасной теме для обоих. Аделина знала, как для меня тяжело вернуться на виллу, поэтому не тревожила старую душевную рану, решив отвлечь разговором. И я был благодарен ей! Очень благодарен! Но после всего произошедшего так и не мог посмотреть ей в глаза. Мне не было стыдно за вонзенный в Теодора нож ровно до того момента, пока я не встретил его маму. — Если ты не против, я хотела бы поговорить с тобой на одну щекотливую теме… Прошло три года с его смерти. Наверное, у тебя не было человека, с которым можно было бы поговорить о произошедшем, не так ли? Она права. Пустив пулю в отца, я считал, что закрыл тему… Не закрыл. Его смерть легла тяжелым грузом на мои плечи. Я отомстил, однако эйфория от победы прошла быстро, когда я понял, что запятнал руки в крови отца. Я впервые стал убийцей не из-за стечений обстоятельств, а по собственному желанию. Это пугало. Я не мог обсудить это ни с кем. Для Клауса убийство человека было ничем — работой, можно сказать, которую он выполнял монотонно с самой юности. Мартина не хотелось грузить собственными тараканами, когда он был так счастлив с Мирандой. А Теодору я так и не смог открыть сердце. Я и правда чертовски сильно нуждался в этом разговоре. — Твой отец и мой Бен были разными людьми, — произнесла Аделина после моего судорожно кивка. — Я помню его совершенно другим. Бен был хорошим папой для Тео. Он был заботливым любовником и прекрасным мужчиной с верой в людей… Возможно, именно потому что он так сильно верил в хорошую составляющую всех людей наш мир и раздавил его. Бен был наивным, милым и этим пленил мое сердце. Аделина поправила свое платье, элегантно закинув ногу на ногу. — Знаешь, я не часто вмешиваюсь в дела семьи Корренте. Так здесь принято: женщинам позволяется лишь исподтишка помогать мужчинам, прилагая все силы, чтобы те не узнали об их участи в делах семьи. Мне нравилась моя работа, и я не влезала в дела Тео с Силом… до того момента, как появился ты. Я не могла не вмешаться. Знаешь, почему я пошла против правил? — Вы как-то упоминали, что моя мать встречалась с вами и просила за меня, — прошептал я, смутно припоминая об этом. — Да, я виделась с Анке за несколько лет до ее смерти, о чем не известно никому, кроме тебя. Или думаешь, Тео или Сил позволили бы этой встрече произойти? — женщина хитро прищурила носик, усмехнувшись. Пауза после этих слов заставила меня обратить внимание на ее следующие слова. — Я пообещала Анке вмешаться, если парни решат мстить ей через тебя. Я выполнила свою клятву, пускай и запоздало. Но была ли эта единственная причина, почему ты тогда понравился мне практически с первого взгляда? Синьора словила мой взгляд и мило улыбнулась. Я не представлял, как мама уговорила Аделину помочь мне, зная, кем они являлись друг для друга и что сделала моя мать. Аделина так в этом и не созналась, поэтому я списал ее участие в мое судьбе, как материнский инстинкт. Я ведь и правда был ребенком в том время. Практически того возраста, что и Рара сейчас. — Ты напомнил мне Бена в молодости. Он был таким же потерянным, как и ты. Пытался казаться собранным, всемогущим наследником, а на деле был, как брошенный котенок. — С трудом верится. — Отто, ты не просто точная копия отца в молодости. Ты буквально напомнил мне то, каким он был, когда я узнала его получше. Отличие лишь в том, что он прятал за маской, а ты не боялся показывать настоящего себя. Мое сердце упало в пятки. Аделина ошибалась. Я прятался за маской сколько себя помнил. За лживой маской улыбчивости, повторяя про себя: «Все нормально, Отто». «Все хорошо». «Ты справишься». Лишь встретив Клауса, я научился снимать ее. Я перестал стыдиться настоящего себя и научился жить, не прячась за улыбкой… Меня пугали слова Аделины. Я не мог быть похожим на него. — Узнав тебя поближе, я убедилась. Однако чем больше узнавала, тем больше… — Аделина сглотнула, вцепившись в платье. — Я все повторяла себе, что твои слова о Бене неправда. Не мог он так относиться к своему дитя. Это мог быть любой отец, но только не он… Он не мог, ведь… Я сцепил зубы, вцепившись в свои штаны так же сильно, как Аделина в платье. — Как много тебе известно о дедушке — Бенедикте Керне? — Практически ничего, кроме того, что мы с Теодором имеем второе имя от деда. Теодор Бенедикт Керн. Отто Бенедикт Керн. Забытое второе имя, которым никто из нас не пользуется. Честь прошлому семьи Керн, напоминающая об однажды голубой крови представителей нашей родословной. — Я не знала Бенедикта лично и до сих пор считаю, что нам с Тео повезло не встретиться с ним до самого конца. Я знала твоего деда лишь из рассказов Бена. Бенедикт был сложным человеком, однако его отношения к своему сыну было… Бенедикт был злодеем истории Бена, как сам Бен стал злодеем в твоей. Вот, во что я не могла поверить: в том, как мужчина, который так боялся превратиться в своего отца, стал им. — Я… — Я не осуждаю твоего выбора. Ты сделал то, что сделал, Отто. Как Бен однажды принял и свой выбор. Я сглотнул, ощущая, как мир под ногами рушиться. — Вы ведь не хотите сказать, что?.. Аделина криво улыбнулась, но так же быстро ее улыбка и погасла. — Иногда, чтобы начать новую жизнь, человеку приходиться принять сложное решение, с которым он будет жить до конца дней. Бен принял это решение не только ради себя, своего будущего, но и ради нас с Тео. Я до сих пор помню ту ночь, когда он приехал к нам с Тео домой, запятнанный в крови. Его шальной взгляд, а после… Бен так и не смог себя простить за то, что сделал с отцом. Он все повторял, как умалишенный, что боится стать им. Боится, что наш сын повторит его судьбу… Что ж, наш сын и не повторил. Ее повторил ты, Отто. — Я… я… Увидев мою растерянность, Аделина пересела на мой диван, и притянула меня к себе. Я уже не был ребенком, но она прижала меня к груди так, словно я был дитям, нуждающимся в поддержке матери. Я не сопротивлялся. — Я хочу сказать, что тебе не стоит винить себя в его смерти. Каким бы хорошим Бен ни был в прошлом, я прекрасно понимаю, с каким человеком тебе приходилось жить все эти годы, если Бен стал таким же, как и Бенедикт. Как я уже сказала, иногда нужно принять сложное решение, чтобы начать чистый лист. Ты перевернул страницу. Посмотри: результат на лицо. Разве ты не счастлив? Я счастлив, как никогда, но… — Я боюсь стать им… О Господи, Аделина, я так боюсь стать им!.. Мне до сих пор снится тот день!.. Я не!.. — Ты им не станешь. У Бена не было рядом никого, а у тебя есть все мы. У тебя есть твой муж. Есть его семья, которая готова начать войну с итальянцами ради тебя. Есть Теодор, Энрика и даже я. Мы все остановим тебя от превращения в монстра. Тебе не придется сражаться со своими демонами в одиночку. С того разговора прошло много лет. Он оставил на мне след, который я никогда не смою. Каждый раз при встрече или телефонном звонке с Аделиной, я возвращался в оранжерею к тому дню. Годы шли, вокруг меня появлялось все больше детей. Я стал другом и практически отцом для Эберхарда, то же касалось и Рары. Стал крестным отцом и дядей. В моей голове все еще стояли слова Аделины. Я все больше боялся ошибиться, когда рядом со мной сверкали их маленькие макушки. Я так сильно боялся стать таким, как Бен Керн. Боялся, что проклятие семьи Керн возымеет верх надо мной. Поэтому в буре страсти, одолевшей нас, я с радостью отдавался в попытке забыться. Плавно войдя в меня, мужчина резко потянул за ремень. Моя спина прильнула к твердой груди. Одна из его рук оказалась на моей шее, плавно продвигаясь в подбородку. Пальцы настойчиво повернули мою голову к его губам. Он словил ими мой стон. — Ты ведь этого хотел, крольчонок? — Да-а, — промычал я и вильнул бедрами, намекая двигаться еще быстрее. Еще жестче. Так, чтобы от меня не осталось ничего, кроме измотанного тела. — Давай, малыш, обопрись об стену. Прогнись и закрой глаза. Ни о чем не думай. Здесь только ты и я. Здесь только он и я. Между нами нет ни преград, ни расстояния. Полностью, до самого основания он погружается в меня, и сам забывая о собственных проблемах. Его руки так сильно сжимает мои бедра, что на утро останутся синяки. Губы рисуют картину из засосов вдоль шеи. Я подставляю под каждое касание — грубое и нежное, резкое и ласковое. В такие моменты мы нуждаемся друг в друге, как воздух. Ведь мы поддаемся не только желаниям наших тел, но и сердец. Клаус не видит мир без меня. Он не может оставить меня дольше, чем на несколько часов. Постоянные контроль за тем, чтобы я не сбежал. Страх моего ухода так и не покинул его, как бы сильно он не привязал меня к себе чувствами и обязательствами. И этот контроль выматывает его. Исключительно в такие моменты, когда он срывается, он забывает на несколько часов о своем самом ужасном страхе. Его единственном страхе потерять меня. Я приоткрыл глаза, ощущая приближение оргазма и его ускоряющиеся движения. Скосив взгляд на него, упираясь щекой в стену, я не мог не залюбоваться. Есть такая пословица, что любовь живет три года. На самом деле от года до шести, пока человеку не начинает наскучивать. Вот я смотрел на моего мужчину и знал, что это не про нас. Ведь нас держит вместе не просто сильные чувства. Нас склеила намертво потребность друг в друге. Я не смогу выжить без него, потеряюсь в мыслях, чувствах и закончу в хорошо знакомом мне месте. Клаус же просто умрет. Если я зачахну со временем, то он мгновенно погибнет. Он сможет пережить все потери, но не потерю меня. Я для него центр мира. Нет, я весь этот мир. Черт, я для него, как Вселенная, которая лишь расширяется, захватывая все больше пространства в его жизни! Чувствуя разрядку, я оттолкнулся от стены и прижался к нему. Колени разъезжались на атласной ткани. Тихо матерясь, мужчина поднимал меня и оттягивал за ремень назад, входя все глубже и глубже, выбивая с меня весь дух. Мое тело трепыхалось под его сильными движениями. Мое тело привыкло к ним. Мое тело подстраивалось под них бессознательно. Под моего единственного мужчина во всем мире. Вспотевшие руки выскользнули с ремня. Я уперся ими в кровать. Оргазм нахлынул внезапно. Клаус продолжал беспощадно вбиваться. Тело стало так чувствительно, что я инстинктивно пытался отползти, хватаясь руками за постель, однако от мужчину невозможно было убежать, пока он не поставит жирную точку. Я сбивался в словах, моля остановиться. Клаус уперся руками по обе стороны от моей головы, словно не слыша. Уже далеко не стоны, а пошлые хрипы слетали с моих обкусанных губ. Безумие. Сколько прошло времени? Не так много, как обычно, но я уже без сил. И это он говорил о моих аппетитах в постели? Умоляю, его аппетиты с возрастом не изменились. Я так и не научился поспевать за ним, умираю где-то на полпути к финалу. Наконец, он в последний раз прижал мои бедра к своим. Внутри растекалось тепло. В ушах гудело. На фоне я мог расслышать лишь наши тяжелые вдохи, словно мы оба пробежали марафон длиной в жизнь. — Я сейчас умру, — рассмеялся я, хватая воздух ртом. — Что-то мы переборщили. Я перевернулся на спину. Перед головой кружилось. Да, два раза за день это перебор. Не для Клауса, нет, для меня. Мужчина натянул на себя приспущенные джинсы, поправил задравшуюся кофту и упал рядом. — Прости, малыш. Нужно было остановиться, — он погладил меня по голове, откидывая прилипшие к лицу пряди. — Кружится голова? Нормальный пульс? Я принесу воды. Сейчас достану таблетки. Я схватил его за рукав прежде, чем он выскользнул из постели. Закатил глаза и уложил его обратно в постель. — Все со мной хорошо. Ты вымотал меня меньше, чем дети. — Давай завтра съездим до Вагнера? Мне не нравится, как ты дышишь. Хах?! Снова он включил этот свой режим «мамочки», от которого уже у меня глаз дергается! — Со мной все в порядке. Я лучше знаю свое тело. Клаус откинул голову на постель. Несколько секунд настойчиво и с крайней серьезность пялился на меня, прежде чем беззаботно заявить: — Врешь, как дышишь. Я знаю твое тело лучше, чем ты сам. Вот в сексе- — Я тебя сейчас придушу! Ну вот я и не выдержал. Вскочив, с завалился на него сверху, запутавшись штанах, натянутых до коленей. Ухватившись в его шею, я скорее предупреждающем, чем угрожающее, ухватился. Клаус заливисто рассмеялся и поигрался бровями. — Твои руки на моей шее моя давняя сексуальная фантазия. — Клаус! Я попытался отдернуть руки, что мне не позволили. В следующий момент я оказался уже на кровати, подмятым под него. Его руки с легкостью обхватили мои кисти, преграждая удары. Мужчина усмехался, забавляясь моими попытками вырваться, а после прилег рядом, когда я согласился на перемирие. Несколько минут мы просто лежа смотрели друг на друга. Молчали. Ни о чем не думали. Наши пальцы переплелись так естественно, что я и не заметил. Вскоре рука Клауса переместилась на мое лицо. Как ребенок, он игрался с моими волосами, гладил мои щеки, шрам над бровью и ожоги. Я тоже не выдержал и прикоснулся к его лицу. Обвел большим пальцем длинный шрам, наизусть зная, где он выступает больше, а где меньше. Вскоре мои касания сместились ниже — к кисти, где татуировки цепей с розами, сковывали мужчину вот уже какое десятилетие. — Не смей умирать раньше меня, Отто. Старая шарманка снова в силе. В очередной раз вздохнув, я не нашел, что ответить. — Ты сможешь жить без меня, малыш, а я не смогу, слышишь? Не смогу. — С моим подорванным наркотиками здоровьем и сердцем я не смогу дотянуть до старости. Мне отведено еще лет двадцать в лучшем случае. Его рука на моем лице вздрогнула от хладнокровия в моих словах. Вот только это было правдой. Как бы хорошо мы не жили сейчас, однажды я умру. Или умрет он. Такая жизнь. Клаус сам советовал мне не заглядывать в далекое будущее. Я перестал, а вот он только начал. И чем старше мой мужчина становился, тем больше накручивал себя по этому вопросу. — Отто, не смей- — Но я смирился с этим, — заткнул я его и сжал руку в ответ. — Да и ты через двадцать лет будешь уже далеко не молод. Мы покинем этот мир друг за другом и не прождем долго, как снова встретимся в загробной жизни. И не смей говорить, что последуешь сразу за мной. Ты должен остаться, чтобы позаботиться о нашем наследии. Даже, если остаться совсем ненадолго. У нас есть Лили и Мефисто. Появятся еще четырехлапые, о которых кому-то придется заботится, ведь мы не сможем жить без псов, разносящих особняк. У нас есть дом, за которым нужно ухаживать. Компания, построенная нашими общими усилиями на бессонных ночах. Я не говорю уже о Энрике, Артуре и даже взрослых Раре с Эберхардом. Все они — наше наследие. Если кого-то из нас не станет, второй обязан позаботиться о них. — Закрыли тему, Отто. Не хочу об этом говорить. — Ты первым начал, Клаус, потому что до сих пор боишься, что я сбегу. — Что ж, значит ты слишком часто сбегал от меня, чтобы моя беспокойность вошла в привычку, — слишком резко ответил тот, потому что правда жалила больно. — Я люблю тебя. Я женат на тебе. Единственное, что нас может разлучить, это смерть и, поверь, я знаком с ней достаточно хорошо, чтобы знать: она не заберет меня так просто. Я никогда не был ей нужен. Ни молодым, ни подросшим, ни взрослым. Мы, как старые знакомые: встречаемся время от времени и забываем друг о друге сразу после встречи, но… — Успокойся, я не смогу оставить тебя раньше, чем Рара станет взрослой. Ты убьешься с ней один на один. — Какой заботливый! Тогда лучше уж пусть будет до конца своей жизни занозой в моей заднице. — Наверняка так и будет. Поднявшись на локтях, я подполз к Клаусу, устроившись под его рукой. Он обнял меня и притянул ближе. Воткнулся в изгиб между плечом и шеей, как самый настоящий пес пытаясь унюхать там что-то свое. — Клаус. — Что, малыш? — Я никогда не боялся смерти до твоих слов о том, что ты умрешь без меня. Я никогда не боялся ее до того Рождества, когда он протянул мне кольцо. Меня не мучала совесть от осознания, что оставлю Клауса один, ведь до того дня я и не представлял, насколько на самом деле важен для него. — У нас вечер откровений? — фыркнул тот. — Я не брошу тебя. Я буду сражаться за жизнь. Я буду цепляться до последнего даже, если окажусь на смертном одре. Потому что ты заслужил счастья. Ты не представляешь, на что я готов пойти ради того, чтобы ты улыбался мне, как сейчас. Я буду рядом в радости и горе. Не это ли я обещал тебе? Я опустил голову и прикоснулся губами к его кольцу. О любви мы говорили лишь в шутках или во время секса, но именно такие моменты, такие откровенные разговоры без прямого текста доказывали нам в который раз о настоящих чувствах пылающих в наших сердцах. Ожидаю, пока Клаус придумает очередную гениальную шутку, лишь бы отшутиться в этот серьезный момент, мы отвлеклись на звук подъезжающей машины. Очевидно, в резко всполохнувшей атмосфере мы не заметили, как мелкая шалунья похитила машину из гаража. Вопрос только в том, почему Рара вернулась так рано? Приехала мириться? Как-то слишком быстро. Это не их первая ссора с Клаусом. Обычно для примирения требовался, как минимум, день. А ведь еще нужно было привести себя в порядок. Как минимум, сходить в душ и проветрить комнату. Я вскочил из кровати, мечтая побыстрее смыть запах секса, как вдруг оказался притянут назад. Мужчина возвышался надо мной. Сгреб в объятьях, спрятав от всего мира. — Ты обещал мне умереть в один день. Сделай все, чтобы так и случилось, Отто. Как я мог обещать то, что не мне решать? Никак. Каждому из нас отведено свое время. С большой вероятностью, разное время. Я не могу контролировать подорванное наркотика здоровье и больное сердце. Лишь попытаюсь сделать все, чтобы отстрочить неизбежное и дать нам еще несколько десятков лет насытится друг другом. — Клаус, я буду с тобой до самого конца, ведь ты нужнее мне, чем… «Наркотики», — хотелось сказать мне, но я вовремя запнулся. Клаус не знал и я бы никогда не признался, что часто ассоциирую мою потребность в нем с зависимостью амфетамином. Мои отношения с наркотиками мало чем отличаются от отношений с Клаусом. Разница лишь в том, что любимый не разрушает мою жизнь с каждым глотком. Его любовь я могу глотать дозами без остановки до конца жизни. Целую вечность. — Ты важнее мне, чем вечность, потому что ты и есть моя вечность. Ты мое прошлое, настоящее и будущее. Ты моя жизнь, потому что без тебя не существует ее. Без тебя не существует меня. Клаус наивно считал, что один лишь он не сможет прожить без меня. На самом деле, мужчина и не представлял, как глубоко ошибается. Я не смогу прожить без него и дня. Я надеялся, что уйду первым, потому что никогда бы не сумел преодолеть его смерть. Для меня Клаус не просто первый мужчина, любимый муж и верный спутник жизни. Для меня Клаус само олицетворение всему, что я есть, ведь исключительно благодаря ему я стал тем, кем стал. Я выбрал свой путь самостоятельно, однако ни за что бы не сумел пройти его в одиночку. Я бы загнулся на полпути от одиночества, потерявшись в темных мыслях и тенях, сопровождающих меня с самого детства. Вот, к какому выводу я пришел спустя годы. Без преувеличения я обязан этому мужчине всем. — Сколько бы нам не суждено было прожить, я навсегда останусь твоим и рядом. Как бы временам мне не хотелось прибить тебя и сколько бы раз ты не спал в гостиной. Я люблю тебя. Я принес тебе в дар все свои первые разы, свою душу и самого себя. Как еще мне доказать, что я не покину тебя? — Я бы хотел залезть тебе под кожу — так сильно я хочу быть рядом с тобой каждую секунду, малыш. Это чувство такое сильное, что я буквально умираю на расстоянии. Медленно и смертельно. Я развернулся к Клаусу лицом. Уперся подбородком в его грудь и высоко откинул голову, чтобы заглянуть в его глаза. Океан. Штормовой океан, изученный мной до каждой глубинки. — Ты жил одним днем до встречи со мной. Я жалею, что сейчас ты не можешь быть таким беззаботным, как раньше. Тебя бы не терзали все этим мысли о далеком будущем… — Я не могу иначе, Отто, ведь ты стал моим будущим. Я его будущее, а он мое. Я его настоящее, а он мое. Я его прошлое, а он мое. Мы стоим лишь в середине нашего пути. Далеки от концовки нашей истории. Истерзанные прошлым в попытках залечить старые раны. Клаус так и не смирился с тем, что я не сбегу. Я же стал оглядываться назад, боясь превратиться в отца. У нас появились страхи, которые не искоренить, и все же мы продолжаем жить и идти рука об руку. Прошлое не изменить. Мы не знаем, куда оно нас занесет и какой конец в нашей истории. Кто знает, кем станет он и кем буду я? Быть может, мы проживаем очередной этап жизни, который вскоре в корне изменится, оставив после себя лишь пепел. Быть может, двенадцать лет лишь пустяк, а мы стоим на начале чего-то нового. Быть может… Может быть все. Будущее не предугадать. Я уверен лишь в том, что куда бы оно меня не занесло, мой любимый верный пес останется рядом. Клаус прекрасно выучил урок. Преодолев последствия ошибок, я стал для него самым ценным, что есть в мире. Я же стал ценить его присутствие еще больше. Пускай теперь я не могу с уверенностью заявить, что у меня есть лишь он. Это неправда, вокруг меня появилось много людей — много родных, которым бы я доверил свою жизнь. Клауса это тоже касается, и все же… И все же в нашем мире по-прежнему есть лишь я и он. Наш маленький тесный мир, в который изредка вторгаются неожиданные гости. Громкий хлопок входных дверей отрезвил нас обоих. Клаус несколько раз моргнул, словно избавляясь от наваждения и усмехнулся. Не мог оторвать от меня взгляд. Что таить, я и сам не мог от него оторваться. — Шуруй в душ, крольчонок. Я разберусь с мелкой бунтаркой. — Уверен? — У меня свои методы воспитания детей. — Запугивания? Угрозы? Наказания? — перечислял я все, что приходило на ум. — Тебя ведь я перевоспитал, значит, не такие уж они и плохие. — Не понял, — я сложил перед собой руки, возмущенно приподняв брови. — На что ты намекаешь? — Тебе напомнить, кто разбрасывал одежду по всему дому? Кто постоянно втихаря жевал сладкое, разбрасывал окрошки по всему дому? Кто… — я заткнул его взглядом, в шаге от того, чтобы вцепиться в него с кулаками. Кивнув, он дипломатически отступил ближе к двери, поднимая руки, словно сдаваясь. — Пару хороший шлепков и секс воспитали тебя как нельзя лучше. — О Господи! Клаус! Я потянулся к подушке, чтобы бросить ее в бесстыдного ублюдка. Подушка полетела в захлопнувшуюся дверь. — Я тоже тебя люблю! — послышалось крик за стеной, а после громкий смех. Глубоко вздохнув, я завалился на кровать, не имея ни малейшего желания и сил принимать душ. Уставился в потолок, считая биение сердца. Раз, два, три. Раз, два, три… Ровное, но слишком быстрое. Все из-за Клауса. Мужчина не понимает, что мое сердце так колотится не из-за болезни или нагрузки. Мое сердце отзывается на него. На его близость, прикосновения поцелуе и даже похабные шутки. Столько лет прошло, а я до сих пор краснею и смущаюсь, как юная девица, потому что… Потому что я люблю его. Мое сердце пускается в пляс рядом с ним. Я чувствую себя тем двадцатилетним Отто, что только встретил его. Молодым и таким счастливым. Я бы никогда не признался Клаусу, что временами я перестаю замечать окружающий мир, когда он возникает в поле моего зрения. Кто и хочет залезть кому под кожу, так это я. Мой мир это он. Доктор Кюллер сколько раз повторяла, что мне нельзя зависеть от других. Я взрослый тридцатилетний мужчина со своими мыслями и планами. Брак — это два отдельных человека, связанные вместе эмоциями и бытом. Честно, я и сам понимаю, что настолько хотеть человека нездраво, однако что я могу поделать с собой? Я знаю, что зависим от него! Знаю, что подсел на еще один наркотик!.. «Бывших наркоманов не бывает», — сказал однажды Викинг, и оказался прав. Навязчивые мысли о предмете зависимости. Повышенная раздражительность, тревожность, депрессия при невозможности удовлетворить зависимость. Утрата интереса к другим сферам жизни. Ломка при отказе. Все это признаки болезни. Я наркоман. Я подвластен аддиктивному синдрому. Я стал зависим от человека. И, увы или к счастью, моя болезнь неизлечима.

КОНЕЦ