Аддиктивный синдром

POV Теодор Керн

Двадцать семь лет назад. Пригород Мюнхена

Спроси меня кто, что с какого возраста я себя помню, то ответом бы стало: «Не знаю». С неумолимым течением времени воспоминания о мюнхенской поре поблекли. Детство запомнилось обрывками. Как мы украшали с мамой дом перед Рождеством. Как весной к нам прибилась уличная кошка, и мы с мамой дали ей прозвище Бродяжка, так как она никогда не оставалась надолго. Как летом расцветали пионы, которыми был усеян небольшой задний дворик. Как осенью я помогал старушке-соседке убирать опавшие листья и делать заготовки на зиму… Таких воспоминаний были сотни, однако точной даты или года, я бы никогда не смог сказать наверняка. Пожалуй, самыми яркими из них были те, где участвовал папа. Он был, как самый настоящий Санта Клаус, появляющийся исключительно на праздники, дарящий подарки и веселья. Для мамы визиты отца были в тягость. Ребенком мне было тяжело понять, почему мы не живем с папой и почему мама постоянно кривит губы при его телефонных звонках. Мне было интересно, однако весь интерес таял вместе с радостью от проведенного вместе времени с моими родителями. Когда я подрос, мама рассказала мне об их отношениях. Аделина Ротман и Бен Керн встретились на одной из частных вечеринок преступного мира. Мама пыталась найти хорошую подработку, чтобы оплатить учебу в медицинском. Однажды ее порекомендовали официанткой за очень приличную плату, на что она сразу же согласилась. Так и началась их простая история. Заинтересованность разожглась с первого разговора, а вскоре и страсть. Очень пылкая, в последствии породившая меня. Я был нежелательным ребенком. К тому моменту, как мама узнала о беременности, они с папой разошлись. Из-за учебы в медицинском у нее не было лишних денег на аборт, да и родители, ярые католики, никогда бы не поддержали подобного. Ей пришлось рассказать бывшему и, к удивлению, тот заявил, что ребенок будет жить. Он же обеспечил маму всем. Все расходы, купил дом, оплатил ее обучение. Пускай они не были вместе, воспитывать они меня решили вдвоем, как каждая вторая семья с разведенными родителями. Если бы только мой папа не был наследником семьи Керн. Именно голубая родословная и внесло лепту опасности моего существования. На тот момент папа был молод. Ему лишь предстояло занять пост главы однажды в будущем. Бенедикт Керн, мой дедушка, являлся мужчиной старой закалки, который и настоял на том, чтобы наследник не заводил близкую связь с простолюдинкой. Все годы, пока я жил в Мюнхене, папе отлично удавалось скрывать меня и маму. Никто, кроме Юргена Зальцмана — доктора, что принимал роды, не знал о моем существовании. — Однажды мой маленький Тео займет мое место, — мечтательно шептал он перед сном, когда я не мог уснуть после одной лишь сказки. Бенедикт Керн был стар. Все надежды папы были на то, что Бенедикт вскоре покинет наш мир, что позволит привести нас с мамой в его мир. Естественно, существовали существенные проблемы. Для того, чтобы узаконить мое место, ему пришлось бы взять Аделину в жены. Пускай любви между ними не было, папа был готов построить брак на дружеской основе. Вскоре мой дедушка скончался. Мне было шесть на то время. Я помню, как папа обещал мне, что вот-вот и приведет меня в новый дом. Но это «вот-вот» так и не наступало, так как Бену и самому приходилось не сладко. Юный глава рода, что только перенял бразды правления. Союзники и враги только и ждали ошибки, поэтому ему пришлось прятать нас и дальше, пока бы он не убедился, что моему существованию ничего не станет угрожать. Так бы я и стал наследником семьи Керн, если бы мой папа по уши не влюбился. Ее звали Анке. «Милая Анке», — так папа ласково называя свою возлюбленную, которая никак не желала принимать его ухаживания. Планы на будущее изменились. Папа достаточно окреп, чтобы привести меня, но брак с Аделиной больше не входил в его планы. Все, о чем он мог думать, это о блондинистой девушке с восхитительными голубыми глазами, что влюбила его своим очарованием с первой встречи. Вскоре отца Анке убили. Девушке пришлось несладко. Оставшись сиротой в девятнадцать, на ней свалились проблемы всего мира. Папа пытался ей помочь. Протягивал руку, обещая весь мир у ее ног, лишь бы та согласилась, но Анке оставалась холодной. Шаг за шагом он пытался завоевать ее доверие, никуда не спеша, словно чувствовал, что в итоге она все же выберет его… Один из фрагментов детских воспоминаний сохранился в памяти особенно ярко. Погожий зимний день. Мама отправила меня на задний дворик, пока они с папой побеседуют. Я слышал, как мама кричала. Она редко повышала голос, но с появлением Анке все чаще. Ее что-то сильно беспокоило и уже тогда я догадывался, что именно. — Мама говорит, что ты скоро женишься. Это правда? — спросил я у папы, когда тот сел возле меня на качели. — Точно не «скоро». Моя избранница до ужаса строптивая, — усмехнулся тот себе под нос безумно влюбленной улыбкой. — Но однажды она поймет, что я нужен ей, и тогда я познакомлю тебя с ней. Она очень добрая и милая девушка, Тео. Вы точно найдете общий язык. — Мама говорит, что мне не пойдет на пользу ваша свадьба. — Почему? — У вас родится ребенок, который займет мое место. Вот, что беспокоило маму, а вместе с тем начинало терзать и мое маленькое сердце. Ведь если у папы бы появился еще один ребенок, меня бы отодвинули на задний план — такие мысли, бороздили моим сознанием, нагнетая и так не лучшую обстановку в доме. Я откровенно ревновал, а вот мама… мама просто боялась за мое будущее, как и любая мать. — Ох, мой мальчик, можешь не переживать! Я сделаю все, чтобы никто не посягнул на твое место! — заверил отец, беря мои замерзшие ладошки в свои. — Да и кто бы посмел? Твоя маленькая сестричка или братик? Неужели ты бы не хотел поняньчиться? Вон как играешь с соседскими детьми! Его слова утихомирили взбушевавшуюся ревность, ведь я верил папе. Верил его обещанию, что он не разлюбит меня, родись у него еще хоть пятеро детей. Я был бы не прочь иметь большую семью. В поселке, где я родился, не было детей моего возраста, а старшие не хотели со мной играться. О нас с мамой ходила не лучшая репутация, что я прочувствовал на себе по полной. Оно и понятно: мать-одиночка, к которой изредка наведывается взрослый мужчина на дорогой машине. — Я хочу братика, — признался я, немного смутившись. — Неужели тебе не по душе маленькая девочка? Ох, я бы хотел дочку похожую на Анке. Голубоглазая блондиночка. Она будет словно ангелочек! — И заберет все твое внимание, — надулся я, быстрее махая ножками над землей. — Мама говорит, что так всегда: отцы больше любят дочек, а матери — сыновей. — Аделина не права, — заявил тот, а после призадумался, потирая затылок. — Зачастую она права, конечно, но не в этом вопросе. — Почему? — Потому что я бы любил всех своих детей одинаково. Тебе и твоим будущим братьям или сестрам я бы хотел дать то, что не имел сам — свободы и любящей семьи. — Дедушка с бабушкой не любили тебя? — спросил я из детской заинтересованности, потому что папа не часто упоминал при мне своих родителей. Я мало что знал о семье, как по отцовской, так и по маминой линии. Мне было достаточно и того, что для каждой из сторон я был нежелательным. С самого детства против меня стоял весь мир, кроме моих любимых мамы и папы. — Твой дедушка… хотел от меня одного — наследника. К сожалению, такой умный и добрый мальчик, как ты, не сможет им стать в его глазах. Потому что я был рожден от женщины, которая не имела ничего, кроме плебейской крови. Такой ребенок не был достаточно идеальным в глазах Бенедикта Керна, однако отцу на это было плевать. Я был идеальным в его глазах. Его любимый мальчик, в котором он души не чаял. После этого разговора у меня и мысли не было, что родись у них с Анке дети, отец бы любил их больше или меньше. Он бы и правда любил всех своих детей одинаково, попытавшись дать им все, что мог. Ведь таким был мой папа. И как же я ошибся. В то время я не мог предугадать, как судьба сыграет с нами. Как иронично все слова отца превратятся в ложь. Как однажды мой младший брат повторит судьбу нашего отца. Бен хотел мира. Хотел любви и понимания. Хотел, чтобы мы все жили, как одна дружная семья. Все сложилось противоположно его желанию. Папа привел в семью женщину, у которой были свои виды на их брак и нашу семью. В итоге именно «милая Анке» превратила Бена Керна в того, кого тот ненавидел больше всего. Его собственного отца.

***

После зимних праздников и небольшого маминого отпуска, она вернулась в больницу — небольшое медицинское учреждение в нашем поселке, где она могла работать, не боясь, что ее обнаружат враги бывшего. Естественно, папа обеспечивал нас всем и даже больше, однако маме хотелось воплотить свою мечту стать доктором. На время, когда мне исполнилось восемь, она была в интернатуре, активно доказываю свои знания и значимость. В конце концов она была выпускницей лучшего медицинского Мюнхена, поэтому надежды на нее возлагали многие. Как у мамы закончился отпуск, так и у меня — зимние каникулы. Пришлось вернуться в школу, которую я всей душой ненавидел. Во-первых, потому что я был изгоем, во-вторых, потому что учеба давалась мне с большим трудом. Единственный предмет, с которого мне не хотелось сбежать, был иностранный язык. И все потому, что в редкие моменты, когда папа приезжал к нам на день или два, он обучал меня английскому, говоря, что в будущем его знание обязательно пригодится. Папа пытался учить меня и остальным наукам, но ему всегда не хватало времени. — Я приставлю к тебе лучших учителей, как только переедешь жить ко мне, — все обещал и обещал он, грустно смотря на то, как мне ничего не дается. И даже так, несмотря на все недостатки, я оставался его идеальным мальчиком. Может, у меня начались проблемы с учебой как раз тогда, когда я начал пропускать уроки. Старшие ученики давным-давно сорвали замок со дверей на крышу, чтобы покурить. Один раз, когда я пропускал математику, в мое секретное место пришли те самые прогульщики. Предложили закурить, но лишь рассмеялись, когда я закашлялся. В тот первый день после каникул я снова полез на крышу. Никого не было. Тонкий слой снега покрыл бетонную поверхность. Я лежал на рюкзаке и курточке, наблюдая за облаками и медленно спускающимися снежинками. Мне было одиноко. Я считал себя самым одиноким ребенком в мире в том затхлом поселке. В моем классе училось всего несколько детей старше меня, что остались на второй год. В нашей школе едва можно было насчитать сотню учеников — насколько это место было маленьким. И все же, несмотря на всю отстойность жизни в поселке, виды были прекрасны. Я любил горы. Любил смотреть на них из крыши школы и по утрам, когда добирался в школу. Несмотря на будущее, что обещал мне папа, я рос обычным провинциальным ребенком, который бы ни за что не добился успеха, не будь у него богатого родителя. Уже в восемь я задумывался о том, как тяжело мне бы было, не будь я сыном Бена Керна. Тихо раздался звонок. Я съел свой ланч и отправился в мой класс на английский. Мама не знала, что я прогуливаю, так как учителям было на нас все равно. Пока по территории школы стояли охранники, они были уверены, что мы где-то поблизости. Наивно, если знать, что старшеклассники давным-давно сделали потайной выход из этого учебного концлагеря. Сев за парту, я достал книгу — единственную, что я сегодня взял с собой, как и единственную тетрадь. Как мы меня не любила мама, у нее просто не хватало времени следить за моей учебой. Она не проверяла мой дневник, тетрадки и книги, довольствуясь тем, что на родительских собраниях ей говорят, что я тихий и хороший мальчик. Что касалось оценок, то она была согласна с папой: я догоню весь нужный материал, когда стану наследником. Что ж, я тоже в это верил. Куда частному образованию до государственного? — Ротман, к тебе посетитель, — позвала меня классная руководительница, забежав в кабинет. Чтобы скрыть принадлежность к семье Керн, при рождение меня записали под фамилией матери. Иногда мне казалось, что «Ротман» мне ближе, чем «Керн», что было крайне смешно: кроме мамы, иных представителей этого семейства я не знал. Мамины родители не общались с нами и я подозревал, что дело в том, что мама родила от мужчины, который отказался брать ее в жены, да еще и старше. Католическое вероисповедание бабушки с дедушкой не смог снести такой позор. Возрадовавшись, что ко мне пришел папа, который однажды уже забирал меня из школы, я рванул за руководительницой. Женщина провела меня к выходу, где я встретил вовсе не того, кого так надеялся увидеть. Длинные, немного волнистые волосы имели цвет меда. Безумно прекрасные голубые глаза без единой прожилки. Белоснежная улыбка, что заставляла сердце биться от одного лишь взгляда. Словно ангел, что спустился с небес. «Так вот какая она, папина Анке», — подумалось мне, как только я подошел ближе. — Мне поручили забрать Тео. С этим не будет проблем? — Конечно, нет, — замотала головой руководительница, поглядывая через окно на шикарную машину и нескольких телохранителей, что окружали ее. На таких в наш поселок ездил лишь один человек к молодой докторше, что жила в самом крайней доме, построенном на скорую руку за восемь месяцев. О маме ходили не лучшие слухи еще до того, как я родился. Я подбежал к Анке и взял ее за руку. Приветливо улыбнулся ей. Если она приехала ко мне, то значит папа справился. Добился расположения этого ангела, а я стал наследником. В машину я садился с мыслью, что больше никогда не вернусь в эту школу и поселок. Что, наконец, стану частью семьи Керн и заживу совершенно иной жизнью. Что ж, в чем-то я все же оказался прав. Я больше никогда не вернулся в родной поселок. — Мы едем к папе? — спросил я у Анке, которая до сих пор крепко держала меня за руку. Машина отправилась сразу же, как мы сели. Кроме водителя, в ней было еще четверо людей. Двое сидели впереди, загородившись от нас перегородкой, а еще двое — напротив нас с Анке. Я никогда не ездил на таких больших машинах. — Это сюрприз, — улыбнулась та, и я мгновенно очаровался ее улыбкой. Настолько красивых людей просто не бывает. Анке, как настоящая принцесса из сказки, что читал мне отец в глубоком детстве. — Вижу, ты уже знаешь, кто я такая? Какой маленький умный мальчик. — Папа много рассказывал о тебе, — закивал я головой, сильнее сжимая ее за руку. — Он сказал, что мы все будем жить, как одна огромная семья. И что ты очень хорошая и милая. А еще что однажды у меня появится маленькая сестричка или братик, и я должен буду помогать тебе, как старший брат. Улыбка Анке на миг дрогнула. — Твой папа… немного забегает наперед. Вот и все, что сказала мне Анке. Мы долго ехали в неизвестном направлении. Я все время посматривал в окно, спрашивая себя на каждом городе: «Вот как выглядит Мюнхен?» Анке предложила мне поесть, когда за окном начало темнеть. Протянула огромный бутерброд и целый пакет с разными сладостями. Когда я наелся так, как никогда раньше, девушка протянула бутылочку с водой, сказав обязательно запить, чтобы не болел животик. И я выпил, уснув сразу же, как моя голова коснулась мягкого плеча девушки. Я проснулся от того, что было слишком ярко, а еще меня трясло. Потерев глаза, я открыл их и широко зевнул, осознав, что мы уже не в машине, а на улице. Анке несла меня на руках, поглаживая по спине. Ее касания были такими мягкими, а объятья по-матерински уютными, словно я вновь оказался дома, а мама успокаивала меня после очередного кошмара. — Анке? — сонно спросил я ее, проваливаясь обратно в сон. — Все хорошо, солнышко. Засыпай скорее. — Где мы? — В небольшом путешествии. Тебе понравится. Тело было тяжелым, а веки — еще тяжелее. Я снова уснул, не понимая, почему меня клонит в сон, когда солнце так высоко в небе. Такое яркое солнце бывало лишь в конце июля в нашем городе, а здесь… Последней мыслью перед окутавшей меня тьмой стало: «Почему здесь нет снега?..» Когда я проснулся, Анке рядом уже не было. Сползя с огромной кровати, я осмотрелся и взгляд тут же зацепился на окно. Подойдя ближе я увидел бескрайнее море, что составляло весь вид. Море и облака. Яркое солнце. Ни капли снега и привычной, уже родной зимней серости. Я был не дома — это уж точно. Дверь была запертой. Голодный, я прождал до самого вечера в одиночестве, пугаясь каждому звуку по ту сторону двери. Где я? Где мама с папой? Где Анке? Что это за место? Почему Анке не отвела меня к папе? Сколько бы я не проплакал в той комнате от страха и одиночества, никто так и не явился на мой зов. Я так и уснул, свернувшись под дверью, пока меня не разбудили тяжелые шаги и голоса. Двое мужчины подхватили меня и на ломаном английском приказали не кричать и вести себя хорошо. От страха я умолк. То и дело все время хныкал, спрашивая у них, где Анке и мама с папой, пока они везли меня на машине в неизвестно направлении. Вновь дорога. Вновь чужие люди. Я так хотел проснуться и увидеть лицо мамы, что успокаивала меня после кошмара. Лучше бы это был ужаснейший кошмар, чем реальность… Между собой мужчины разговаривали на неизвестном мне языке. Некоторые слова мне удавалось разобрать, но сложить их в одно целое не получалось. Той же глубокой ночью они привели меня в дом. Огромное заброшенное поместье. Деревянный пол скрипел. В некоторых местах окна была намертво заколочены. В этом месте не теплилась жизнь, словно оно вылезло из фильма ужасов. Мне постоянно казалось, что за мной наблюдают призраки. Я не переставал ронять слезы, от чего те незнакомцы еще сильнее кричали на меня, веля заткнуться. Я хотел к маме. Я так хотел к маме, как никогда прежде. Я бы стал самым послушным мальчиком, только бы меня вернули домой. Я бы ни за что не пропускал уроки и прилежно учился. Я бы никогда не капризничал и не просил о чем-то большем, чем имею. Я просто… Просто хотел к своей маме. Меня снова заперли. На этот раз спальня была похожей на ту, что у меня дома, если не считать векового слоя пыли, покрывшем даже пол. Детская спальня с двумя колыбельными и десятками погремушек. Когда я перестал плакать, я осмотрел каждую из игрушек, пытаясь успокоить себя. В доме не было света. Темень и холод. Даже спустя года я запомнил этот до костей пробирающий холод, от которого было не скрыться. Из разбитого окна он пробирался внутрь, окутывая меня все сильнее и сильнее с каждой минутой. Я залез в одну из колыбелей и замотался в пеленки и покрывальце, пытаясь согреться. Получалось с трудом. Было так холодно, что даже зубы цокотали от холода. Я выпустил пар изо рта, засмотревшись на дымку, как внезапно подскочил от звука. Из улицы послышались страшные звуки. Стрельба, грохот, чьи-то крики. Я вновь заплакал, вцепившись в маленькую погремушку в виде черепашки. Пытался сосредоточиться на ее звуках, а не на том, что снаружи. И это снаружи с каждой минутой приближалось все ближе, пугая все больше. Испугавшись от чьих-то шагов в коридоре, я зарылся сильнее в колыбели, слыша как она скрипит под моим весом. Кто-то стучал во все двери, пока не остановился у запертой моей. — Тео! Тео, ты здесь?! Голос Анке я узнал сразу. Закричал в ответ охрипшим от рыданий голосом и свалился на пол. Анке пыталась выбить дверь своим весом, но ничего не получалось. Стоя у самой двери я услышал скрип замка. Еще минута — и они открылись, позволяя мне увидеть растяпанные волосы Анке, стоявшей на коленях. Девушка стояла на коленях с маленькой шпилькой для волос. Я бросился на нее, крепко обняв. — Хочу к маме! — захныкал я, пока она осматривала мое лицо, согревая теплыми руками. — Мама!.. — Ш-ш, солнышко, я верну тебя маме. Посмотри на меня, Тео. Ну же, малыш, посмотри, — она взяла мое лицо в охапку и улыбнулась, когда я посмотрел на нее. — Сейчас нам нужно будет очень быстро бежать, хорошо? Очень-очень быстро и очень-очень тихо. Сможешь бежать сам или понести тебя на руках? — С-смогу, — замотал я головой, радуясь, что Анке все же пришла по меня. Она сняла с себя теплую курточку и надела ее на меня, оставшись в тонкой кофте. Приложив палец ко рту, девушка повела меня длинными коридорами дома. Каждый раз, когда где-то недалеко гремел выстрел, я содрогался всем телом, однако улыбка Анке заверяла меня, что все хорошо. Вцепившись в ее руку, я храбрился, пытаясь поспевать за ней. Так мы оказались на улице. Пока бежали, краем глаза я увидел знакомых мне людей — те, что были с Анке ранее. Один из них лежал на полу лицом кверху и не шевелился. Второй держал в руках пистолет, пытаясь отстреливаться от нападавшего. Остальных двоих видно не было, но по стрельбе я мог понять, что они где-то неподалеку. Все происходило как в тех фильмах, которые мама запрещала смотреть. И я понимал почему: было так страшно, что я был не уверен, как нахожу в себе силу переставлять ноги вместо того, чтобы забиться куда-то в угол и плакать. Мы выбежали на длинную улицу. Чем дальше мы бежали, тем больше домов видели. Анке постоянно поглядывала на меня, пока я не споткнулся и чуть не завалился на нее. Больше я не мог бежать. Не было сил. Все тело болело. Легкие жглись. Мне хотелось спать. Хотелось есть. Хотелось к маме. Хотелось, чтобы этот день, наконец, закончился, о чем я с трудом рассказывал Анке, которая подхватила меня на руки и побежала дальше. С моим весом на руках хрупкая девушка далеко не убежала. Мы остановились в плохо освещаемой подворотне. В этом поселке ночью не было ни души на улице. Лишь свет фонарей и завивания морозного февральского ветра. Анке свалилась на асфальт со мной на руках, и прижала мою голову к своей груди, пытаясь отдышаться. Ее сердце так странно билось. Колотилось так сильно и так неровно, совершенно не успокаивающее. — Мы бежим к папе? — спросил я, пытаясь согреть окоченевшие ладони в курточке Анке. — Мы слишком далеко от папы, малыш… Я верну тебя ему, обещаю. Тео, малыш, слышишь? Я верну тебя к папе. С тобой все будет хорошо. Анке щелкнула меня по носу и поднялась. Осторожно выглянув из переулка, она облегченно вздохнула и потянулась к телефону. Один звонок. Второй. Третий. Четвертый… Никто не отвечал. Ангельская улыбка исчезла, превратившись в взволнованную. Обняв себя руками, девушка прикрыла глаза и прикусила губу. Начала ходить от одного угла ко второму, отчаянно пытаясь что-то придумать. — Черт… — протянула она и скосила взгляд на меня. Пускай она и прожигала взглядом мое лицо, ее взгляд словно смотрел сквозь. В следующее мгновения с ее губ сорвался едва различимый шепот: — У меня нет выбора… У меня нет… Телефон снова оказался в руках. Тяжело вздохнув, выпуская пар изо рта, она сделала еще один звонок. На этот раз ей ответили. — Это я, — сказала Анке, отвернувшись от меня. Снова английский. — Я совершила ошибку. Я… я понимаю. Да… Знаю… Но прошу, спасите этого ребенка!.. Мы недалеко от вашего старого поместья… Спасибо. Больше спасибо, дон Корренте… Анке развернулась, и я заметил дорожки слез на ее лице. Она быстро стерла их и подбежала ко мне. — Мы заночуем у одного очень хорошего человека, а послезавтра ты будешь дома. Замерз, Тео? — Немного, — признался я, пытаясь разогреть ладоши. Я замерз очень сильно. Так, что практически не ощущал конечностей. Однако Анке я не хотел расстраиваться. Этот ангел был слишком уставшим и поникшим, чтобы я расстраивал его еще и собственными детскими капризами. Поэтому я повел себя, как мужчина, о котором мне всегда говорила мама — идеальный мужчина, который ни за что не заставит девушку волноваться. — Иди ко мне, малыш. Анке вновь взяла меня на руки. Растирала их и грела. Целовала замерзшими и потрескавшимися губами, заставляя меня улыбаться даже в такой ситуации. Мы прождали недолго прежде, чем за нами приехала машина. Девушка не позволяла никому касаться меня и приближаться. Все прижимала меня к себе, как самую настоящую драгоценность, охраняя от всех незнакомцев. Снова незнакомый язык. Снова дорога. Снова незнакомый дом. Анке уложила меня спать после того, как искупала. Легла со мной на кровать и начала напевать охрипшим голосом тихую мелодию, что медленно погружала меня в сон с каждой нотой. Я хорошо помню ее поцелуй в лоб и обещание, что все будет хорошо, перед тем, как девушка покинула мою спальню. Так я провел свою первую, но далеко не последнюю ночь на вилле семьи Корренте.

***

Пробуждение было таким же резким и неожиданным, как и последние. Я не понимал, что происходит, но явно ощутил опасность, от чего тут же вскочил и осмотрелся. При свете дня комната казалось непривычно пустынной, а Анке не замечалось поблизости. Посчитав, что мне приснился кошмар, я лег обратно под кровать, как снова раздался тот же грохот, а после тихий шепот из-под кровати. Свесив половину тела с кровати, я попытался дотянуться руками до края, чтобы посмотреть, что там снизу, как внезапно прямо перед моим лицом засверкало лицо. Мальчику с виду показался моим ровесником. Темная макушка и хитрые серые глаза — все, что я мог рассмотреть, потому что он высунул только голову из своего укрытия. — Кто ты? Что ты там делаешь? — спросил я на английском, потому что немецкого здесь никто не понимал. Мальчик приложил палец к губам, намекая, чтобы я был потише. — Мы прячемся от няни. — «Мы»? Тут вылезла и вторая голова. Я протер глаза от удивления, однако мне это не снилось. Оба мальчика, как две капли воды, похожи друг на друга. Разве что второй не был так счастлив прятаться под кроватью, как первый. — Полезай к нам. Ну же, давай! Не успел я ничего ответить, как меня потянули вниз. Я лег между близнецами, пытаясь понять, кто они такие и где Анке. — Меня зовут Сил, а моего брата Никко. — Тео, — озадачено представился я, пялясь в «потолок». — Ты тот, кого привела блондинка? Папа от нее не в восторге, — прямо заявил все тот же близнец, пока второй молчал все это время, с опаской посматривая на меня. — Анке пообещала, что мы завтра уедем. — Завтра? Тогда у нас есть еще целый день! Из-за восхищенного вопля Сила няня нашла близнецов, заставив тех вылезти из укрытия. Я спросил у женщины, где можно найти Анке. Вместе с близнецами меня провели на первый этаж, где уже начался завтрак. Сил и Никко сели возле строгого с виду мужчины во главе стола. Напротив них устроилась женщина, что сразу начала ругать детей за опоздание — их мама. Возле нее я и нашел Анке, которая подозвала меня к себе. За ужином эти люди разговаривали на английском, но я с трудом вникал в их слова, еще не проснувшись. Сил кидал в меня любопытные взгляды, пока жевал блинчик, а Никко молча ковырялся в тарелке. По атмосфере было понятно, что у взрослых шел серьезный разговор, да и Анке прекратила улыбаться, как только к ней заговорил мужчина во главе стола. — Ты молода, Бернтольд, от этого и твои безумные планы, — посетовал мужчина, и я внимательней прислушался к их разговору, прогоняя сонливость. — Мне жаль, что с тобой такое случилось, но семья Корренте не может позволить себе влезть в дела итальянцев. У нас своих проблем хватает, а ты лишь прибавила, связавшись с Ардженто. — Я понятия не имела о вашей междоусобной войне… — Незнание законов не освобождает от ответственности. Тебе стоило лучше изучить среду потенциальных союзников, прежде чем соглашаться на их предложение. Но я тебя понимаю, все мы были молоды и совершали ошибки… Твоя ошибка, вероятнее всего, будет стоит тебе всего, однако я помогу вернуть ребенка. Мальчик ни в чем не виноват. — Вы правы, и все же!.. — Анке запнулась и потупила взгляд в тарелку. — Вы правы. Теперь я осознаю, какие могли быть последствия. Еще раз прошу прощения. — Не у меня ты должна просить, дитя. Возвращайся на родину. Выйди замуж по любви, роди детей и найди покой. Оставь всю эту возню с наследством и деньгами для мужчин. Анке подняла взгляд на мужчину и мило улыбнулась. Никто, кроме меня, не заметил, как сильно она сжала кулаки под столом. Так сильно, что ногти впились в плоть до крови.

***

— Тео. Проснись, солнышко. Анке трясла меня за плечи, пытаясь разбудить. Было темно, но ее голос уже стал родным за последние дни, чтобы я мог легко узнать ее. — Ты только не бойся. Сейчас мы пойдем к твоим новым друзьям и возьмем их с собой на прогулку. — Но на улице ночь. Там холодно, — пробубнил я скорее еще сонный, чем проснувшийся. — Вам троим понравится. Давай же, Тео, нам пора. Вставай. — Анке, мне это не нравится… — зевнул я и оперся руками на постель. — Я хочу спать. — Я не могу отступить. — Анке?.. — Я зашла слишком далеко, чтобы останавливаться. Анке поднялась из кровати и выразительно посмотрела на меня. Извечной улыбки на ее лице я не заметил в освещении уличного фонаря. Не давая мне уснуть, она положила мою курточку на кровать и начала искать в комнате чистые вещи, что дала меня няня близнецов на время пребывания в доме. Я провел целый день с Силом и Никко. Мы бегали по территории, играясь в прятки. Ходили вместе с няней к берегу моря, собирая ракушки и строя высокие песочные замки. Игрались игрушками, которых у мальчиков было больше, чем у меня когда-либо. Сил не затыкался ни на миг, расспрашивая меня обо всем и даже больше, а Никко внимательно нас слушал, кивал и втихую запихивался конфетами из тайничков по всему дому. Несмотря на внешний вид, я научился различать близнецов с первого же взгляда. Всего за день они стали моими первыми друзьями, которых столь вожделело мое юное сердце. Теми, к кому я прикипелся всей душой, словно так и должно было быть. Няня с трудом разорвала нас, когда пришло время сна. Даже тихоня Никко вцепился в меня, понимая, что завтра мы расстанемся раз и навсегда. Мне и самому было грустно от мысли, что пришло время уезжать. Как бы сильно я не скучал по дому, как бы сильно не хотел увидеть маму и папу, хотелось застрять в том февральском дне на вилле Корренте, словно в дне сурка… Анке, сильной хваткой держа за руку, потащила меня темным коридором. Я узнал двери в комнату близнецов, в которой мы провели весь день, и мое сердце с опаской пропустило удар. Мальчишки мирно спали. Я встал у двери, наблюдая, как Анке будит их, приказывая одеваться побыстрее. Никко был первым, кто воспротивился и начала звать няню и маму, учуяв неладное. Сил, как старший из братьев, встал на его защиту, начав громко кричать. Мне стало не по себе. Братья по очереди смотрели в мою сторону, умоляя помочь против девушке, против воли натягивающей теплую одежду на них. Я не понимал, зачем это Анке, почему она так отличалась этой ночью от того милого ангела, что понравился мне и папе с первого взгляда. Почему… почему та милая девушка в одно мгновение превратилась в ту, кого я не узнавал. Того, кого мое шестое чувство велело опасаться. Я начал отступать от двери, чтобы позвать на помощь, как врезался спиной в мужчину — отца близнецов. В дверях стояла и их мама с двумя телохранителями, что прибежали на надрывный детский плач. А после случилось то, чего я никак не ожидал. Ангел наставил пистолет на Сила. — Очень глупый поступок, Анке, — осторожно произнес мужчина, положив руки на мои плечи. — Опусти пистолет и даю слово, что это сойдет тебе с рук. — Вы знаете, что это невозможно, потому что я переступила черту!.. Я всего лишь хотела то, что должно было достаться мне по праву! Это мое наследство, мой банк и моя чертовая жизнь! — прокричала та, пока ее глаза наполнялись слезами от обиды, причины которой мне было неизвестно. — Я выйду замуж за того, кого выберу самостоятельно, но не стану лишь инструментом для продолжения рода! Я буду главой моей собственной семьи, а не чьим-то вместилищем для детей! Ни Каттерфельды, ни вы не посмеете забрать у меня мое по праву!.. Анке прижала мальчика к себе, приставив дуло к голове Сила. — Если не хотите потерять ребенка, отдайте мне Тео и отпустите нас. Завтра мы встретимся и заключим контракт. Ваша помощь и защита от Райлана Каттерфельда взамен на дитя. — Тебе схватят быстрее, чем ты переступишь порог виллы. — Попытайтесь и ваш мальчик умрет! — прокричала Анке и сильнее схватила трясущегося от рыданий Сила. — Ты не выстрелишь. Не сможешь убить ребе-… Мужчина не успел договорить, так как один из телохранителей пихнул его внутрь, заставляя отойти в угол. Наконец, за криками Анке и плачем детей послышалась возня в доме. Снова выстрелы. Снова перестрелка. Снова крики и плач. Когда руки отца близнецов отпустили меня, я рванул из детской, пытаясь спрятаться, однако наткнулся на громилу — одного из тех, кого я видел в первый день прибытия в этот город. Он схватил меня за волосы, приставив пистолет к щеке и начал тащить в коридор. Следующие мгновения я помню, словно в замедленном сьемке. Помню, как Никко пробрался ближе к двери, пока Анке была занята его братом. Как мальчик закричал и рванул ко мне, пытаясь спасти от нападавшего. Как я обрадовался, что за меня хоть кто-то вступился в этой передряге. Как я встретился глазами с близнецом-сладкоежкой. Как его светло-серые глаза утратили блеск вслед за раздавшимся выстрелом. Как кровь окропила мою одежду и лицо. Как милый мальчик-тихоня упал замертво. Крик его матери снился мне по ночам еще долгие годы. Я не мог забыть его по сей день, словно он оставил несмываемое пятно на памяти и самом мне. Я никогда не слышал, чтобы женщины так кричали. Так вопили от отчаяния, захлебываясь слезами. Мама близнецов свалилась на пол следом за ребенком. Прижимала сына к себе, пытаясь остановить кровь. Как вытирала теплые слезы, что еще недавно скатились с его пухленьких щечек… Подняв взгляд я встретился глазами с единственным из живых близнецов. Мы оба стояли по разные стороны комнаты. На нас обоих некогда были наставлены пистолеты. И мы оба не осознали произошедшего, оглушенные звуком раздавшейся пули. Сил очнулся лишь в момент, когда его отец встал на колени и потянулся к Никко. Когда мужчина прижал к себе мертвое дитя, скрыв лицо в еще мягких детских волосах, и надрывно всхлипнул. Анке опустила пистолет. Попятилась назад. Сделала еще один шаг и еще, пока не уткнулась в стенку, сползя по ней спиной. Оружие выпало из ее рук и она закрыла рот обеими ладонями, смотря на трагедию семьи Корренте, которую сотворила собственными руками. Сбивающийся шепот слетал с ее губ, однако он не долетал ни до кого из нас из-за крика матери, утратившей дитя… Все происходившее дальше годами позже я вспоминал с трудом. Я помнил, как прибежала подмога семьи Корренте и перебила людей Ардженто, что ворвались в дом в попытке убить меня. Помнил, как няня забрала меня с Силом и ответа в другую спальню. Напоила водой с каким-то лекарством, уложив нас спать в одной постели. Сил так крепко сжимал мою руку всю ту ночь, что на утро она онемела. Очнувшись, мы с Силом вступил в новый день, который разительно отличался от предыдущего, ведь в нем не было одного из нашей новоиспеченной троицы. Мы спали так долго, что проснулись лишь под вечер от голоса отца близнецов. — Тео теперь будет жить с нами, — безжизненно произнес мужчина, поглаживая по голове последнего из живых сыновей. — Я хочу к Никко, — жалобно пропищал мальчик. Мужчина не ответил, ведь просто не мог подобрать нужных слов. — Я тоже очень хочу к моему мальчику… — по щеке мужчины скатилась слеза и он отвел взгляд, поджав губы. Глубоко вдохнув, он перевел взгляд на ничего не понимающего меня. — Ты наверное очень напуган, Тео? Не бойся. Теперь тебе ничего не угрожает. — А где Анке?.. — Вернулась в Мюнхен. Однажды придет время, когда я расскажу вам о том, что произошло на самом деле, но сейчас… Тео, я найду твою маму и привезу к нам. Отныне Неаполь твой дом. Я никогда прежде не слышал о Неаполе, как и об Италии. Меня никогда не интересовали география и мир за пределами поселка. Я считал, что с годами перееду в Мюнхен, а в итоге совершенно чужой человек заявил, что у меня новый дом. Тот, о котором я не мечтал. Тот, которого я не хотел. — Я хочу к папе. — Послушай, — попросил он меня, пригладив мои непослушные волосы, которые, как я узнал намного позже, напоминали ему о погибшем сыне. — Ты никогда не сможешь вернуться домой, ведь Анке должна понести наказания, но ты, Тео… В будущем тебе придется сделать тяжелый выбор: присоединиться к семье Корренте или вернуться к прошлому. Каждое из этих решений повлечет за собой необратимые последствия. Я не понимал, почему не могу вернуться домой. Не понимал, как к этому относиться Анке. Абсолютно ничего не понимал, ведь был ребенком. — Я не понимаю… — Этот выбор предстанет перед тобой не скоро, так что не забивай голову… Идите ко мне, мальчики. Пожалуй, пришло время объяснить вам, что такое смерть. Чезаре Корренте был отцом с большой буквы, а еще он был доном Корренте. Потеряв одного из возможных наследников он понял, что больше не может беззаботно жить, надеясь однажды в будущем заняться обучением наследника. На следующий день после кончины Никко Чезаре стал готовить своего наследника с рассказа о смерти и жестоком мире, который ждал его. Годы спустя до мужчины пришло осознание, что Сил так и не внемлил посылу рассказа. Зато его понял я. Чужой ребенок, которого Чезаре принял в семью из жалости. Дитя, которому в будущем он передал всю власть, зная, что именно оно приведет семью Корренте к процветанию и окончанию войны с Арджентно, начавшейся поколения назад. Это я. Тео. Теодор Ротман. Теодор Керн. Нарциссо Корренте. Будущий и единственный дон всей Италии.

***

Прошло несколько месяцев с похорон, как нас ждали еще одни. После потери брата Сила ожидала еще одна трагедия. Синьора Корренте погибла от рук врагов. В то время нас не заботило, почему Чезаре бездействует после убийства супруги и лишь с годами мы узнали правду: отчаявшись после смерти сына, женщина позволила Арджентно убить ее. Чтобы не усугубить положение семьи Корренте самоубийством, она позволила другим покончить с ее жизнью. Ее смерть стала лишь каплей в океане многолетней войны враждующих семейств. В том году выдался холодный ноябрь. Чезаре стоял возле нас с Силом все время похоронной процессии, пока гроб не поместили в землю. Мой новый друг после смерти близнеца изменился. Словно выплакав все слезы на его похоронах, он не проронил ни одной, наблюдая за безжизненным телом матери. Дон Корренте также значительно постарел, хотя с нашей первой встречи прошло почти десять месяцев. За это время и в моей жизни произошло много потрясений. Как и обещал, мужчина нашел мою маму и привез сюда. Ей выделили небольшой дом недалеко от моря, пускай зачастую мы оставались на вилле, потому что Сил не отпускал меня, а Чезаре стал проявлять отцовскую привязанность ко мне. Дон Корренте видел во мне почившего сына. Мы были того же возраста, почти тот же цвет глаз и волос. Находя меня взглядом, играющим с Силом, Чезаре представлял, что оба близнеца до сих пор живы… И это же была причина, почему синьора Корренте невзлюбила меня. Ее сын и муж заменили Никколо чужим ребенком, справляясь так с горем, а она была одинока в своей трагедии. Одиночество и забило последний гвоздь в ее гробу. — Я отомщу этой женщине. Сил пялился на две могилы — мамину и брата, которых похоронили рядом. Со смерти Ника прошло полгода, как Чезаре решил, что мы готовы к правде об Анке. Когда нас привели на серьезный разговор в кабинет, я заметил рядом с доном маму, в которой, что неожиданно, Чезаре нашел близкую подругу. Нам стало известно и о похищении, и об истинных намерениях Анке. Пускай мы много еще не понимали, уже тогда в сердце моего друга зародилась ненависть. Как и в моем. Поведанная правда изменила нас обоих. Восьмилетние дети выросли, осознав, что мир и правда жесток, а таким, как нам — членам влиятельных семей, он раз за разом подсылает испытания, чтобы проверить на прочность. Если мы не станем сильнее, если не повзрослеем быстрее, если не достигнем успеха, нас растопчут. Детство закончилось с шальной пулей, выпущенной Бернтольд. — Вот увидишь, Тео, я отомщу ей за маму, Ника и тебя. Мести, что придумали ей взрослые, недостаточно. Я превращу ее жизнь в ад своими способами, — поклялся мальчик, возложив по желтой хризантеме на каждое из надгробий. — И ты мне поможешь. Поможешь ведь? — Мне кажется, что месть синьора Чезаре вполне разумна и нам не стоит в это влезать, — неуверенно произнес я, теребя пальцы за спиной, чтобы он не подметил моего сомнения. — Бернтольд получит по заслугам, а нам стоит двигаться дальше. — «Двигаться дальше»? — нервно усмехнулся Сил и скосил взгляд на меня. — Ты правда сможешь? Правда сможешь до конца жизни жить с нашей семьей, когда был рожден наследником Кернов? Сможешь быть моей тенью, когда мог достигнуть большего величия? Да, Сил изменился на глазах. Еще полгода назад он носил пижаму со слониками, играясь в прятки, а теперь говорил о мести и величии… Временами я ловил себя на мысли, что не поспеваю за ним. — Смогу. Мальчик поднялся и, подойдя ко мне, похлопал по плечу. — Ты знал, что у Бернтольд скоро появится ребенок? По слухам, это сын. Чистокровный наследник, который станет твоей заменой. Так говорил мне папа, прося меня вразумить тебя, когда ты узнаешь сам, и убедить остаться с нами… Твой любимый отец уже заменил тебя, а ведь с твоей «смерти» не прошло и года. А какое это счастье для Бернтольд быть матерью! Я не могу позволить ей подобной роскоши. И правда, за эти месяцы мы перестали быть детьми. Мы отбросили игрушки и слезы в дальний ящик, начав потихоньку катиться под наклонной. Общая трагедия сплотила нас, а ненависть к Анке… Нет, вернее сказать, что услышав об похищении я не возненавидел ее. Я боялся ее, потому что каждую ночь девушка снилась мне в кошмарах, держа пистолет, направленный в мой лоб. Ведь ее пуля летела в меня, неважно, что целилась она в громилу позади. Ведь это я должен был умереть. Я чертовски боялся ее, но услышав о «замене», страх исчез. На его место пришло презрение и несправедливость. Ведь мести Корренте и Арджентно и правда было мало. — Давай превратим жизнь Анке в ад, и я уже знаю, как. — Ребенок? — догадался я. — Именно. Дитя Анке от папы. Их чистокровный наследник, о котором мог только мечтать дед. Я не сомневался, что папа полюбит его всей душой, как и меня однажды, потому что он сам уверял меня в этом. Он даст все этому ребенку, как не смог дать мне. Пускай он будет ненавидеть Анке, но этот ребенок… этот мальчик… Воистину идеальная замена непутевому мне. В юном сердце зародилась ненависть и зависть к ребенку, которого моя похитительница носила под сердцем. Я взял руку Сила и кивнул. Не будучи урожденным итальянцем, не прожив и год в Неаполе, я стал понимать значения слова «вендетта». Идеальная месть подается холодной, поэтому мы негласно решили с Силом выждать нужное время, сколько бы лет не понадобилось. Мы были детьми. Детьми, которые слишком быстро повзрослели, наплевав на взвешенное и мудрое решение взрослых. Лишь спустя десятилетия мы узнали, что, связываясь с местью, ты ставишь на кон не только сердце врага, но и свое собственное. Мы начали рыть могилу для Анке Бернтольд, не замечая, что с каждым решением роется одна и для нас.

***

Девятнадцать лет назад, Италия

Весна выдалась крайне тяжелой. В четырнадцать нас Силом отправили учиться в частную академию вблизи Неаполя, построенную на вложения семей узкого круга. Там обучались все дети — наследники и младшие, девочки и мальчики из семей, приближенных, как к Корренте, так и Ардженто. Наш маленький мир, куда старшие ссылали детей набираться первого опыта. Не удивительно, что в стенах академии постоянно шла ожесточенная грызня. Война в малых масштабах, не иначе. Мы с Силом содрали все костяшки, из-за чего на них появились не заживаемые шрамы, а все из-за ублюдков Ардженто. Первый год выдался крайне тяжелым, пока мы пытались найти свое место и выбить уважение собственными руками, а не из-за фамилии Корренте. К моему двенадцатому дню рождения стало понятно, что я полностью погряз в мире итальянцев и останусь с ним до последнего. Мне подарили новое имя и фамилию. Многие в академии насмехались, ведь я не имел ни капли крови Корренте, но, к счастью, синьор Чезаре постарался, чтобы никто не прознал о моей настоящей личности. Стереть прошлую жизнь было легко, ведь даже на родине мало кто знал о существовании внебрачного сына Керна. Я без усилий стал одним из Корренте. Больше того, я хотел этого. Хотел стать официальной частью этой семьи. Поэтому, когда Чезаре протянул маме бумаги об усыновлении, я без раздумий поддержал эту идею. Так и родился Нарциссо Корренте. Мальчик из выдуманным прошлым. Сорванец, подобранный доном из жалости, который вскоре показал себя, став незаменимой опорой для наследника семьи. Вот, кем я был, и как же многие ошибались в своих догадках! Все было ложью: начиная от меня самого и заканчивая той самой «опорой». Правда заключалась в том, что в нашей двоице именно я принимал решения и действовал, тогда как Сил полагался на мое мнение. С годами мы привыкли так жить. Я «голова» нашей шайки, а он — «грубая сила». Как шутили наши союзники, я словно был рожден, чтобы в будущем занять место консильери. Что ж, признаюсь, тогда я и правда метил именно на него. В сопровождении Лучано и Софрелли, наших извечных телохранителей, мы вернулись домой на летние каникулы. Я не терпел взять одну из яхт и отправиться на уикенд с Силом, пока Чезаре не найдет, чем нас занять. Мы уже не единожды выходили в море. Пока я пытался обучиться управлению кораблем, друг предпочитал позагорать, упиваясь сладкими коктейлями. Никто, кроме меня, не знал, какой Сил на самом деле безалаберный и ленивый. Вспоминая о наших телохранителях, я не могу не отметить, что они были единственными посвященными в мою настоящую личность. Именно они были теми, кто вместе с четой Корренте ворвался в детскую спальню. Они застали Анке и они же стали свидетелями гибели Никко. С ними мы могли не скрываться и чувствовать себя спокойно, поэтому не удивительно, что именно Лучано и Софреллли приставил к нам Чезаре почти сразу же после смерти сына. Забежав в дом, мы отправились поприветствовать отца. Чезаре был очень рад нас видеть. Пускай он являлся человеком строгой закалки, нам с Силом он до безумия любил. Это отражалось не только в его словах и действиях, но еще и в сверкающих гордостью отцовских глазах. Развалилась на диване, Сил уложив голову на мои колена без умолку рассказывая о наших непрекращающихся потасовках с наследником Арджентно, что был старше нас на два года. Чезаре, вспоминая о счастливых деньках из молодости, каждый раз припоминал, что именно в стенах академии встретил свою жену. Разговор зашел о прекрасном поле и Сила понесло. В первом семестре, видит Бог, не было ни дня, когда я не отрывал друга от юбки. Я уже начал думать, не пожаловаться ли отцу на поведение Сила, потому что тот, как мартовский кот, который глубоко наплевал на учебу и дела. К счастью, во втором семестре парень успокоился. Сначала я не понимал причины, пока не заметил, как мой несносный друг бросает взгляды на нашу одноклассницу — старшую дочерь капо Сартино, старого и верного приближенного Чезаре. Сил остепенился в каком-то смысле. Стал гонять за одной конкретной юбкой и очень настойчиво, чему был несказанно рад я, а еще больше — наш отец. Мне же больше пришлись по душе разборки с младшими ублюдками Арджентно, нежели любовные дела. — Сил, ты не слышал? Сартино купил новую яхту. Вот утром вышел в море с дочерями и пригласил меня присоединиться. Хочешь со мной? — Ты еще спрашиваешь?! Я побежал собираться и готовить нашу яхту! Сил воспарил и улетел в сторону спальни, а я скосил взгляд из моря за окном на мужчину. — На самом деле нет никакой прогулки на яхте с Сартино? — Есть, но ты верно уловил: мне нужно поговорить с тобой. Вздохнув, я поднялся и сел за стул у рабочего стола мужчины. Сложив руки, я приготовился слушать. Обычно я нужен был Чезаре с двух причин: из-за Сила или работы. В последний год он поручал нам все больше мелких поручений, связанных с делами семьи, постепенно вводя в курс дела. Обоих нас, потому что он растил нас, как неотъемлемые части друг друга. Будто близнецов. — Знаешь, почему я дал тебе имя Нарциссо? Я никогда не спрашивал, потому что не думал, что в нем есть подвох. Какой иной смысл может быть в лживой личности, если она и так абсолютно пропитана фальшью? — По легенде нарциссы олицетворяют жадность и эгоистичность, но также и возрождение, новое начало. Ты переродился, стал новым человеком, отбросив прошлое имя… но ты остался под стать своему имени — до безумия жадным. Ты жаждешь мести и будущего в одно и то же время. Жаждешь получить и то, и другое, хотя понимаешь, что не сможешь отмстить, если займешь свое место в Италии. Он прав. Чем старше я становился, тем лучше понимал, что детскому обещанию на могилах членов семьи Корренте не суждено сбыться. Если мы с Силом похитим сына Керна, как Бернтольд однажды украла меня, если мы убьем его, чтобы увидеть агонию матери… О будущем Корренте можно забыть. Начнется война с немцами, что пойдет на руку Ардженто и нас просто растопчут в пыль… Да и я думал не только о Корренте, но и о самом себе. У меня новый дом, новая семьи и новая жизнь. Мне она нравится. Нравится намного больше, чем те обрывки воспоминаний из прошлого. А если бы я все же выбрал прошлое, вернувшись домой и заняв законное место, никогда бы не смог вернуться в Италию. Прерогатива стать кем-то величественным, как однажды сказав Сил, но в то же время потерять близких меня совершенно не радовала. И все же… слова папы не лишены смысла: полюбив эту страну и ее людей, я не смог избавиться от тяги к прошлому. — И все же ты продолжаешь желать всего этого одновременно, — подметил мужчина, стуча пальцами по столу. — Что это, если не жадность, сын мой? И правда чудесное имя для подобного мне. Я никогда не был идеальным, как уверял Бен Керн. Мой второй папа не пытался изменить то, каким я есть, пряча недостатки. Чезаре принимал мои даже самые уродливые черты. А этот разговор вовсе не был попыткой изменить мои желания. Нет-нет, дон Корренте давал мне ценный жизненный совет. — Ты должен выбрать сторону, дитя. Кто ты: Теодор Керн или же Нарциссо Корренте? Я приму любой твой выбор. — Нарциссо, — твердо ответил я, ведомый юношеской вспыльчивость. — Тогда поставь точку с немцами. Отомсти своим врагам и стань тем, кто займет мое место. Мне было пятнадцать, когда Чезаре Корренте впервые озвучил свое желание сделать меня наследником, обойдя своего кровного сына. Те семь лет в Италии до этого, моя мечта стать консильери и призрачное видение будущего… все это развеялось, стоило Чезаре озвучить уже свое видение. — Я стану консильери. Я буду с Силом, а не пойду против него. — Умоляю, Нарциссо, Силу вовсе не нужна власть. Ему подавай денег, роскоши, женщин и развлечений. — Ты не прав. В каком-то смысле, конечно, да, но делать меня доном вместо него… — У моего сына не хватает того, что требуется истинному лидеру — хладнокровия в вещах, касающихся его самого. У Сильвано никогда бы не хватило духа отрезать свое прошлое ради цели. Он бы не смог отказаться от своего настоящего имени и привилегий, а ты в силах сделать это… Нарциссо, ты можешь стать прекрасным дополнением моему сыну или же состоявшимся авторитетом, который перевернет наш мир. Решать тебе. — Сил… Я не предам его таким образом, — совершенно потеряно произнес я, слыша, как в соседней комнате, его спальне, громко гремит рок. Парень собирается на встречу с любимой, не подозревая, что за соседней стеной я стоял за шаге от предательства нашей дружбы. Нет, мы больше, чем просто друзья. Мы братья. — А ты спрашивал его, что он думает насчет позиции дона? Мне, естественно, жаль, что мой сын не сможет занять мое место, однако и я, и он понимаем, что этому не суждено случиться. Поверь, мой мальчик, я знаю, что Сил вовсе не бестолковый. Просто он не сможет стать доном. Это не его. Это твое. И снова, снова и снова Чезаре Корренте был прав. Он знал, я знал и Сил наверняка молчаливо догадывался, что именно мне Чезаре припас это место. Мне он поручал все задания, а я лишь таскал на них Сила. Я выполнял все поручения, а Сил лишь молча следовал за мной. Это был я, а Сил… Сил просто был рядом. Сил помогал, наблюдал и тихо соглашался, потому что… Потому что он понимал, что ему лучше подходит место советника с множеством связей, чем вечно одинокого управленца. Мы были разными и от этого наилучше дополняли друг друга. Как братья. Как дон и консильери. — Расправиться с прошлым… У тебя уже что-то на уме? — Ранним утром Анке сбежала от мужа, прихватив с собой ребенка. К завтрашнему обеду она пересечет границу Италии. — Хочешь, чтобы я привел их тебе? Мужчина усмехнулся. — Прошлое или будущее. Определись, Нарциссо. Это не мой выбор или Сила, а твой. И я понял, о чем идет речь. Раз и навсегда отрубить все связи с Анке и Кернами. Убить их, но не отомстить. Месть в моем представлении была мучительной, а Чезаре хотел, чтобы я прикончил Бернтольд быстро и безболезненно. Чтобы в будущем у меня не было того, что тяготило бы сердце. Сил смертельно обидится на меня, но его ненависть пройдет с возрастом, как только он поймет: так было правильно. Нам стоит обоим двигаться дальше. — Мы пробудем с семьей Сартодин два дня. Реши вопрос к этому времени. — Да, папа. Поднявшись, мужчина похлопал меня по плечу и улыбнулся, как только растрепал волосы. Кивнул и неспешно направился к Силу, подпевая незамысловатую мелодию себе под нос. Так и закончился разговор, перевернувший весь мой только устоявшийся мир. «В будущем тебе придется сделать тяжелый выбор: присоединиться к семье Корренте или вернуться к прошлому. Каждое из этих решений повлечет за собой необратимые последствия.» Я был готов столкнуться с последствиями. Я был готов встать на верный путь, избавившись от прошлого… Так я думал, пока тем летним жарким днем не встретил маленького мальчика с большими карими глазами. Мальчика, что до безумия был похож на мужчину, которого я когда-то называл «папой». Мальчика, что так нежно звал меня «Тео»… — Погоди, Тео!.. Вот. Это тебе. — За что? — За жвачку. Такой простой. Такой милый. Меня всегда интересовало, какой сын Анке. Шпионы присылали снимки, которые я складывал в стопки в самой грязной и темной комнате виллы, как и в самом укромном уголке моего сердца. На тех фотографиях мальчик был счастлив. Анке ему улыбалась. Казалось, даже солнце как-то по-особенному светило лишь для этого ребенка. Я страшно завидовал тому, что брат получил все, что было обещано мне. И вот тот мальчик, похитивший мое место, оказался таким простым и искренним, ни разу не затронутый жестоким миром, в котором был рожден. Тянулся ко мне бессознательно, будто ощущал, что мы не просто незнакомцы. Он был таким маленьким, едва доставал мне до поясницы. А эти ручки, что сжимали плюшевого зайчика, протягивая мне… «Я хочу братика.» Мое стремление рядом с ним пошатнулось. Я потянулся к нему. Я принял его игрушку. Я хотел, чтобы он пошел со мной, а не вернулся в машину, что едет в один конец на тот свет. Я не смог не улыбнуться такому наивному ему. Я просто не сумел отвернуться… А после я увидел ее. Анке подстригла волосы до плеч, однако я узнал ее мгновенно. Стояла на кассе, рассчитываясь за бензин. Нервно теребила телефон в руках, посматривая на машину. Она не видела нас, веды мы стояли по ту сторону. Не видела меня, да и вряд ли бы узнала. Я-то знал, что ее жизнь не так уж плохо сложилась. Вопреки несчастливому браку, у нее родился прекрасный, умный и просто восхитительный сын. Что еще нужно для матери? Что еще нужно для женщины, которая потеряла все и окропила свои руки в крови, следуя зову власти?.. Мне стало тошно. Вспомнилось, как няня близнецов оттирала с меня кровь сразу после убийства Ника. Как Никко рванул ко мне, пытаясь защитить. Как в его глазах померкла жизнь, а после я увидел ее — женщину, которая убила всякое счастье ни в чем не виновной семьи из-за собственных амбиций! А этот мальчик!.. Он ее сын. — Наверное, так и должно быть… — прошептал я себе под и усмехнулся. — Прощай, piccola principessa. Я и правда оказался жадным. Будущий пост дона и этот ребенок… Я сделал свой выбор еще раз. Развернулся и поставил точку в этой истории. Наблюдал из-под дерева, как машина набирает скорость. Смотрел вслед и спустя пять минут, как только Анке начали преследовать люди Керна, которых Чезаре без вопросов пропустил, я нажал на кнопку на устройстве. Тормоза отказали. Машина слетела в пропасть. Я ничего не слышал, ведь они давно скрылись с виду в горах. Знал, что устройство сработает безотказно. Анке мертва. Мой брат мертв. Я отомстил не так как хотел Сил. Я убил врагов быстро и безболезненно. По крайней мере, ни в чем не виновный ребенок заслужил подобную смерть. Грех его матери оплачен. Сын за сына. Жизнь за жизнь. Лишь оказавшись дома, я заметил ту плюшевую игрушку, которую так и не выпустил из рук. Я положил ее к нетронутым фотографиям и закрыл дверьцу на ключ, как и тот ранимый участок своего сердца, который все еще ныл от упоминаний о кровной семье. Со временем рана бы зажила. Со временем я бы действительно отпустил прошлое, месть, того ребенка, зажив новой жизнью в новом амплуа… Я закрыл обе двери. Правда, всего на день, ведь по утро стало известно, что Анке и ее сын выжили. Главная виновница отделалась переломом, а вот ее сын… Сил злился на меня за самоволку, однако подметив мою несговорчивость, злился тихо и недолго. А вот Чезаре осознал причину, как только заметил, как в кармане брюк я тереблю, не только пачку из сигаретами, но еще и ключ от потайной комнаты. — Нельзя иметь все и сразу, Нарциссо. — Знаю. — Чудо, что они оба выжили… Ты сделал выбор и не подвел меня. Ты устроил им безболезненно смерть, поставив свое будущее выше прошлого. Я уважаю это. Мое решение насчет наследования неизменно. — Ты не понимаешь, папа… Мне кажется, я… — прикрыв лицо руками, я закрыл глаза, а перед ними стоял тот ребенок. Карие глаза. Пухлые щечки. Милая детская улыбка без переднего зуба. — Все не так. Все должно быть иначе. — Что именно? — Все это! Корренте, я, ты, Сил и тот мальчик!. — Так вот в чем корень, — вздохнул Чезаре и похлопал по мягкому дивану, приглашая садиться. — Я волнуюсь за тебя. Ты мой ребенок, что бы кто не считал. Я взрастил в тебе мужчину и будто… будто продолжения себя. Усмехнувшись, он потрепал меня по волосам. Как же он любил их темный цвет, что так напоминал о его настоящем сыне, чье тело годами тлело в разгоряченной итальянским солнцем земле. — Человек существо жадное. Жадность это порок, который мы истребляем в себе годами. Ты еще юн, чтобы осознать, о чем я говорю, но ты не сможешь заполучить все, сколько бы лет не прошло. Ты лишь разорвешься, пытаясь изменить устоявшийся мир. — Я понимаю, — возразил я. — Но ведь я мог забрать мальчика! Я только… просто… он мог умереть, папа! Я мог убить ребенка!.. С того момента все и началось — с груза вины, что заставил меня выбить дверь в потайную комнату и открыть каждую из коробок. Я вычистил до блеска грязное помещение, рассматривал его фото часами, мечтая вернуться в прошлое и забрать мальчика с собой. Это чертовски бесило Сила — моя одержимость братом. Сначала он ревновал, а после не мог понять мою привязанность к Отто, ведь он сын Бернтольд! Сил держал обиду в этот раз слишком долго — до начала нового семестра. Мы вернулись в общежитие, он подолгу пропадал, но к концу первой недели сдался. Кричал, бил меня, а после сдался. Я выложил ему все. Вылил на него все свои чувствами и не заметил, как проболтался и о наследовании. В его глазах я не встретил удивления. Как и говорил Чезаре, Сил давным-давно догадался, почему Чезаре держит меня столь близко к себе. Догадался и принял. — Это ничего не меняет, Тео. — Не называй меня так, — измученно попросил я, выпуская дым изо рта. — Прекращай курить уже. Лучше заедай стресс, чем кури эту дрянь, — пробубнил тот, скосив взгляд на забитую пепельницу. — И прекращай давай с этой хандрой. Не убил ты того мальца. Живой он и вернулся к отцу. Ты ведь знаешь, что нам докладывали? Твой папаша души в нем не чает. Он просто взял и поменял тебя на его! На сына женщины, что убила тебя! — У него не было выбора. Он наказал Анке браком, а родившегося ребенка не смог не полюбить. Такой уж мой отец. — Люди меняются, и этот твой сводный брат не исключение. Вот увидишь: Анке испортит его. Любовь Керна испортит его. Мир испортит его. От того мальчика на фотографиях и следа не останется. А я отомщу Анке. Мне плевать, что думаешь ты или папа. Я вырву ее алчное сердце из груди и положу на могилу Ника и мамы. В ту ночь я не нашел, что ответить. Какая-то часть меня была согласна, а какая-то… Мне было пятнадцать. Мой мир перевернулся. Меня сделали наследником, о котором знали лишь некоторые посвященные. Я скрывался уже под двумя личинами. У меня было много секретов, но самый главный хранился за дверью тайной комнаты. В сотнях фотографий и плюшевой игрушке, с которых я сдувал пылинки, пытаясь хоть таким образом унять ноющее чувство. Душераздирающую вину.

***

Тринадцать лет назад. Неаполь

Закончив престижную неапольскую академию, папа отправил нас с Силом в университет. Болонья находилась далеко от Неаполя, однако нам с братом удавалось вырываться на каждые выходные домой, вопреки долгой дороге. Причин было много, а в последний год прибавилась еще одна. У отца обнаружился рак. Ранняя стадия. Несколько лет назад после лечения болезнь вошла в ремиссию, и вот вернулась. Врачи прогнозировали год или два. Чезаре не отчаивался. Решил, что пока у него есть время, он обеспечит семье Корренте будущее. Иными словами — подготовит меня с братом к властвованию. — Хотел бы я отойти от дел лет на десять позже, но судьба решила иначе, — улыбался папа, заверяя, что все будет хорошо. А хорошо не было никогда. Арджентно постоянно влезали в наши дела. У нас были верные союзники, как и у врагов. Мы были равны в силах, из-за чего грызня продолжалась и никто не видел ее конца. А тут еще и назревала скоропоспешная смерть Чезаре. Юный наследник. Мы не были готовы к этому. Я искал решение. Уже тогда, в свои двадцать, пытался переманить союзников Арджентно на нашу сторону. Меня кормили обещаниями. Обещание. Обещание. И еще одно… Бесконечное ожидание, непрекращающиеся попытки найти выход. Если мы с Силом ничего не придумаем, нас ожидает неминуемый крах. Болезнь отца, учеба, попытки управления без помощи Чезаре, сокрытие под личностью будущего консильери… Все это ложилось непосильным грузом на мои плечи. Если бы не Сил и Марисоль, я бы не справился. Брат и возлюбленная, в которых я находил минутный покой. С Марисоль, младшей дочерью капо Сартино, я познакомился в академии. Она была младше нас на год. Я не сразу обратил на нее внимание, но чем чаще мы встречались, что в академии, что на званых вечерах близкого круга Корренте, тем чаще мой взгляд цеплялся за ее прекрасные темные кудри и острый ум. За ее аристократическую холодность и сдержанность. За ее нежную улыбку, когда я все же прикладывал все усилия, чтобы ее рассмешить… Я влюбился, и это было взаимно. Папа одобрил наши отношения, однако попросил подождать с браком, пока я не окрепну. Взял с меня обещания, что пока я не стану полноправным доном, я ни за что не расскажу Марисоль об истинной личности. Так Чезаре пытался уберечь меня и семью, и я сдержал обещание. Марисоль догадалась сама. По тому, как некоторые подчиненные стали относиться ко мне после известия о болезни Чезаре. По их молчаливой покорности каждому моему слову. Капо Сартино тоже был в курсе, что стало еще одной причиной, почему его не по годам умная дочь пришла к соответственному выводу. Марисоль разгадала лишь часть моих секретов. Ей понадобятся годы, прежде чем я доверюсь ей полностью и открою дверь в тайную комнату. Понадобится время, прежде чем она увидит, что под личиной наследника, лживого будущего консильери и Нарциссо Корренте прячется Тео. Мальчик, попавший в их мир из-за жадности одной женщины… Той зимой мы с Силом вернулись домой раньше. Мы не могли пропустить Рождество, которое, как думали, станет последним для папы. Чезаре хотел, чтобы все провели его в кругу семьи. Также мы пообещали привезти дочерей капо Сартино и официально познакомить. В то смутное для нас всех время я все чаще выходил на яхте в море. Не брал никого. Хотел подумать и привести мысли с чувствами в порядок, прежде чем вернуться к миру на суше. Море странным образом с самого детства манило меня и успокаивало одновременно. После шторма вода была спокойной, как никогда. Я сидел на палубе, наслаждаясь новой порцией никотина в крови. В последнее время я стал курить пачками. Все из-за нервов. Угасающий отец, тайны в отношениях и хранящееся в тайной комнате — все это не давало покоя. В море я позволял себя становиться собой. Не кем-то другим, а именно собой. И здесь же я встречался с реальностью, в которой мне придется до конца жизни хранить тайну о своей личности. Лишь в море Тео оживал. Всего на несколько часов, прежде чем вновь превратиться в Нарциссо. Я скитался между этими двумя личностями, не в силах определиться. Отец был прав: я слишком жадный. Я возжелал власти дона, потому что знал, что это место идеально мне подойдет, но в то же время я чертовски сильно завидовал тому, что мог бы иметь на родине — то, что получил мой брат вместо меня. И в этом вся загвоздка: я ненавидел себя за эту зависть, потому что не мог унять чувство вины из-за аварии. Во снах я часто возвращался к тому роковому моменту. Я протягивал руку и поднимал мальчика на руки, унося в сторону виллы. Просыпаясь, я не мог избавиться от ощущения потери и шел в комнату с фотографиями. Мой брат вырос. Ему исполнилось двенадцать. Сон исчезал по меркам того, как я приходил в сознание. Отто стал любимчиком папы, заменив меня. Наследник, о котором только можно было мечтать. Высшие оценки, идеальная успеваемость, красивое лицо и обаятельная улыбка. Он во всем заменил меня, став идеальным наследником, о котором мечтал отец. В море я успокаивался, потому что представлял, как бы все сложилось, живи Отто с нами. Сил бы не сразу, но полюбил его, запоздало проникшись ребенком, как однажды мной. Керн бы страдал, и я хотел, чтобы папа это делал, потому что во мне поселилось ощущение предательства. Узнав, как он заботится о младшем сыне, я не мог не смотреть на него иначе. Детские воспоминания исчезли, а их место заполнила злоба. Ему понадобилось меньше года, чтобы забыть меня и заделать Анке ребенка… Телефон зазвенел. Лучано оповестил, что у ворот виллы непрошенный гость. Желает встречи со мной. На вопрос, кто это и как узнал о вилле, месторасположение которой было засекречено от посторонних после смерти Никко, телохранитель резко заткнулся. — Тебе стоит увидеть лично, Нарциссо, — прошептал тот и бросил трубку. Можно пересчитать на пальцах, сколько раз Лучано и Софрелли обращались ко мне фамильярно. Только им я это позволял среди всех людей Корренте. Мы были близки, потому что именно они обучили меня самообороне и брали на первые задания Чезаре. Мужчины стали нам с Силом, что добрыми дядюшками, пускай и работали на семью. Я вернулся на навигационный мостик и вырулил яхту в сторону причала. По прибытию меня уже ожидал Софрелли. Я спросил у него, что за гость и где Сил. — Сильвано с дочкой Сартино. Нам несказанно повезло, — протараторил тот себе под нос и больше ничего не произнес. Мы долго шли вдоль пляжа, пока не увидели на горизонте виллу. Мужчина сопроводил меня в дом и сказал, что гостя сопроводят в мой кабинет. Я кивнул, все еще не понимая причину все загадочности, и решил закурить. Присев на подоконник, я приоткрыл окно, зная, как брат не переносит сигаретный запах, въедающийся во все, к чему прикасается. Ожидание было недолгим. Вскоре ко мне постучались. Я обернулся, ожидая встретить кого угодно, кроме… Наиболее незваной гостье в этом доме. — Как ты посмела вернуться? Я слез с подоконника. Непроизвольно сжал окурок в руках, что оставил на моей ладони ожог. Боль была ничтожной по сравнению с отвращение к этой женщине в этом доме. В один миг я вспомнил, как ангел оставив несмываемый кровавый след на стенах виллы и каждом его жителе. Воспоминания захлестнули меня. — Уведите ее. Немедленно. Лучано и Софрелли переглянулись и потянулись к женщине, но та одернулась назад. — Тео! Это ведь ты, Тео?! Мне нужно с тобой поговорить!.. — Что встали? Уведите, пока отец не увидел. Он вот-вот вернется домой. — Тео! — прокричала Анке и рванула ко мне, но в этот раз ее остановили. — Я уйду, как только поговорю с тобой! Дело касается моего сына! Я замер. Отвернувшись, я услышал, как женщина пыталась сопротивляться. Выбросив окурок в пепельницу, я сжал руками подоконник. Анке была столь отчаянной, что Лучано и Софрелли не могли никак ухватиться за нее, чтобы выволочь из комнаты. А я все сильнее сжимал подоконник, пока в голове прокручивалась ее последняя фраза. Сын. Мальчик. Авария. Вина. — У тебя есть пять минут. Выкладывай все и уходи. За моей спиной раздался облегченный вздох. Обернувшись, я заметил, как женщина сделала шаг навстречу и остановилась, встретившись с моими глазами. Замерла и уставилась в носочки своих ботинок, сжимая и разжимая кулаки. — Мне… Я никогда не смогу загладить свою вину, я понимаю, но… Я уверена, что тебе известно о брате. Мой мальчик… мой сын страдает каждый божий день. Я не могу смотреть на это и дальше, — произнесла та и решительно подняла взгляд. — Я пыталась уберечь его. Пыталась спасти, но только сделала хуже. Я бессильна. — Какое мне до этого дело? — Ты его брат. Его семья. Я знаю, что Корренте позаботились о тебе после… Отто было бы лучше с тобой. Я знаю это. Ты был таким хорошим мальчиком, а я… И тут ко мне пришло осознание. День той аварии. Настоящая причина, почему Анке приехала на вражескую территорию, зная, что ее тут ждут только страдания. Она планировала отдать сына. — Прости меня, Тео. Умоляю, прости. Я так сожалею, что впутала тебя! Я была молода и глупа, как и говорил Чезаре!.. А я ее остановил. Мой мир много раз рушился, но я не прикладывал к этому руки ровно до того жаркого июльского дня шесть лет назад. Анке отдала бы мне Отто. Она бы вернулась в Мюнхен и дальше бы страдала из-за супруга, пока однажды мы бы с Силом не убили ее, а брат был бы со мной. Я бы получил все, что желал. Место дона и избавился бы от вины, имея Отто под рукой. Я бы… Я все разрушил. — Думаешь, Чезаре бы принял твоего сына после того, что ты совершала? — яд сочился из моих губ. Я пытался ужалить Анке побольнее, как было больно мне. Потому что она права: Отто приняли бы в этом доме. Даже мой папа, потому что он бы посочувствовал ни в чем неповинном ребенку, как и мне однажды. — Я бы лично позаботился о том, чтобы его жизнь превратился в ад. — Я знаю тебя. Я помню, как ты хотел братика и большую семью. Ты бы полюбил его. Семья всегда была мои больным место. Семья Кернов, семья Корренте и этот мальчик, которого, вопреки всему, я считал своим братом. Мне хотелось стать ближе к нему. Хотелось стать ему той опорой, которой стал для меня Сил. Хотелось уберечь от влияния его матери и… и меня самого… Слишком поздно. Отто вырос. Он больше не тот мальчик, что шесть лет назад. Он купается в любви и роскоши нашего отца. Ему сулит будущее, принадлежащее мне по праву. И, повторюсь, я ненавижу себя за то, как завидую ему. — Люди меняются, Анке. Я больше не тот мальчик, что ты знала однажды. Благодаря твоим усилиям. «Люди меняются, и этот твой сводный брат не исключение. Вот увидишь: Анке испортит его. Любовь Керна испортит его. Мир испортит его. От того мальчика на фотографиях и следа не останется.» Слова Сила подтверждали наши шпионы и те фотографии. Мой сводный брат жил припеваючи, пока я был лишен всего. Женщина заткнулась. Что она добивалась, явившись сюда? Что семья Корренте заявится на территорию немцев и похитит ребенка? Ее сын наследник семьи Керн. Уверен, Отто до ужаса нравится нынешняя жизнь. «Страдает»? От чего он может страдать? У него есть все. Любящая семья. Деньги. Учеба в престижном заведении. Лучшие учителя и условия. Будущее. Все то, что его мать лишила меня. — Уходи и больше никогда не возвращайся. — Отто нуждается в защите семьи Корренте! Никто больше не сможет, если меня не станет! Ее руки дрожали, как и она сама. Какая же она жалкая. Вот бы Сил увидел, какая она сломленная. Вот бы и он понял, что вендетта итальянцев сработала. Жизнь в муках лучше смерти. Результат на лицо. — У тебя ведь есть любовник. Даже если бы мы убили тебя, о твоем сыне позаботились бы. Тот же Керн. Куда он денется без своего любимого сыночка? — отмахнулся я и кивнул телохранителям избавиться от нее, пока папа не вернулся. — Нет, нет, ты не понимаешь! Алекс… Алекс любит меня, он отдаст жизнь за моего ребенка, но Отто… Моему маленькому мальчику нужна семья. Семья, понимаешь?! Ему понадобится его брат, если меня не станет! Лучано пихнул женщину на пол, заведя ее руки за спину. Не любили они применять силу к слабому полу, оттого и не спешили. Даже, если дело касалось самой Анке Бернтольд. — И что? — ехидно спросил я и ступил ближе. Ее лицо оказалось у моего ботинка. Такое исхудавшее. От той красоты и следа не осталось. Прямо падший ангел. — Думаешь я буду заботиться о том, кто занял мое место? Послушаю тебя, разрушившую мою жизнь? Ты сама себя слышишь? Это дом, в котором ты убила такого же ребенка, как и твой сын. — Ты поймешь, когда увидишь его! Поймешь, когда увидишь моего мальчика! — Увидите ее, — вздохнул я, понимая, что этот разговор ни к чему не приведет. — Отдайте людям Керна. Они точно должны быть где-то поблизости. Анке подняли и, когда ее лицо оказалось прямо у моего, я сжал ее подбородок, заставляя смотреть на себя. — Никогда, Бернтольд, слышишь? Никогда не возвращайся на мою территорию. — Что вы делаете?! Почему вы слушаетесь этого ребенка?! Где дон Корренте?! Отпустите! — А ты еще не поняла? Я усмехнулся. Наблюдал, как в ее глазах проскакивает осознание, а после страх. — Семья Корренте никогда не забудет, что ты сделала. Никогда. Часом позже Анке вывезли на границу и отдали одному из людей Керн. Как Лучано мне доложил, это был тот самый любовник — Алекс Келер. Папа, как и Сил, так и не узнали, кто посетил наш дом… То Рождество не стало последним для Чезаре Корренте. Он прожил еще долгих шесть лет, вопреки всем прогнозам врачей. Мы с Силом достаточно окрепли. Придумали план. Обманули всех, кроме ближайших союзников, чтобы уберечь нашу семью. У нас все было прекрасно. Мы начинали набирать новых союзников, что не кормили нас простыми обещаниями. Начали смотреть шире, рассматривая союзы с иностранцами. Анке умерла. Было понятно, что говоря о своем уходе, она предрекала именно свою смерть. Это был рак, так мне заявили шпионы. Что ж, мне было плевать, ведь я отдал всего себя Корренте, в редкие моменты на яхте предаваясь тому, как могло было быть, не соверши я ошибку. Моя комната пополнялась новыми реликвиями. Брат катился по наклонной. Клубы. Алкоголь. Наркотики… Все, как и предрекал Сил. Тот маленький мальчик остался жить лишь в моих мечтах. Люди и правда меняются. Шли года. Я медленно изменял наше окружение, добавляя новых игроков, чтобы уничтожить врагов и сделать преступный мир Италии таковым, каким он был в мечтах отца. Я поставил себе цель и медленно шел к ней. Нам не хватало союзников, но спешить было некуда. А вот Сил всегда отличался нетерпеливостью. В этот раз он тоже отличился, совершив за моей спиной то, что мне следовало ожидать, но я не ошибочно не делал…

***

Три года назад. Неаполь

Я рассматривал недавно приобретенную яхту. Быстрая, проворная малышка, от которой я был просто без ума. А еще больше я сходил с ума от вида Марисоль, попивающей кофе прямо на небольшой деревянной выемке для спуска в море. Ее ноги теребили теплую воду. Девушка не опускала лодыжки под поверхность, а лишь игралась с волнами, улыбаясь чему-то своему на уме. Мое ясное солнышко, что сверкало сильнее апрельского над нашими головами. Еще несколько дней и начнется май. Весна в Италии всегда была такой жаркой. Мои немецкие корни просто вопили о том, насколько подобная погода неподходящая для меня. А вот Марисоль любила лето. Обожала жару, от которой я умирал, и невероятно прикипела к моему увлечению яхтами. Мы не раз выходили в море. Она купалась в Тирренском море, часто загорая, из-за чего ее кожа приобретала золотистый оттенок. Я любил этот цвет почти столь же сильно, как и россыпь веснушек на ее спине. — Солнышко, — позвал я ее, уткнувшись носом в те родинке и обняв ее сзади. — Как же я ждал этих выходных. — Дон Корренте нашел время для простой смертной, — пошутила она и потянулась за поцелуем. — Узнал, где пропадал Сильвано? — Нет, — протянул я и поцеловал ее выше — в небольшую выступающую косточку чуть ниже задней части шеи. — Молчит вот уже второй день, как приехал. — А Лучано и Софрелли? — Тоже молчат. Негодяи что-то скрывают от меня, и я не приложу ума, в чем дело. Как только я присел, Марисоль умостилась головой на моих коленах. Я начал заплетать ей косички. Она постоянно шутила, что если у нас родится девочка, она будет ходить только с косичками. Шутила раньше… Год назад у нее случился выкидыш. Мы потеряли ребенка. С тех пор Марисоль решила, что пока рано говорить о детях, а нам еще нужно пожить друг для друга. Я был с ней согласен. В то время мы не были готовы стать родителями. Я был бы рад ребенку от Марисоль, но если говорить о правильном времени, то я дал бы ему жизнь, когда мы бы оба были готовы, а мир вокруг не был бы столь опасен. Я обещал Марисоль, что через несколько лет все закончится. Я наберусь силы и покончу с Ардженто. Даже если это уничтожит былую власть Корренте, я покончу с врагами. Мы потеряем многих, но обретем мир. Столь долгожданный мною и Марисоль мир… — О чем ты задумался? — спросила она, проведя кончиками пальцев по моей щетине. — Снова о брате? — Я не могу прекратить о нем думать. И правда, не могу. Как бы не пытался, наша встреча в рехабе просто не выходит у меня из головы, а ведь минуло несколько месяцев… Той осенью произошел переворот в Мюнхене. Ослабнувшие Каттерфельды — вот, на что Сил посоветовал мне обратить внимание. Мы могли выбрать дядю или его племянника, заключили бы с кем-то сделку и решили проблему с Ардженто. С точки зрения нашей семьи я больше склонялся к поддержке Рейнхольда, чем Тобиаса, что захватил власть исподтишка. Я рассматривал немцев, как вариант, но не желал с ними связываться, ведь был большой шанс нарваться на семью Керн… В ноябре наши переговоры с сицилийцами прошли неудачно. Мне не удалось склонить их на свою сторону, а Сил так и настаивал на немцах. Пришлось поддаться. Собрав вещи, мы отправились в Мюнхен. Моя первая поездка на родину спустя более двадцать лет. Город, в котором я так и не смог побывать. Город, который был мне обещан… Мюнхен встретил нас отвратительной погодой. Дождь, слякоть и ужасная влажность. Сил едва ли переносил подобное, а мне… мне пришлась по душе эта осенняя меланхолия, о чем я не признался. Поездка была тайной. Ее цель — разведка. Никаких активных действий на чужой территории. Быстро туда и обратно. Мы поселились в отеле. Как только дождь закончился на следующий день, Сил потащил меня на кладбище. Было странно видеть могилу Никко, потому что в Неаполе мы хоронили пустой гроб. Было странно читать свое имя на надгробии, хотя я стоял живой и здоровый… Могила ухоженная, но покинутая. За склепом Кернов и старым дубом, словно спрятанная от мира. Никто не приносил сюда цветы или конфеты в память о погибшем. Абсолютно забытая… — Предлагаю еще понаблюдать. Хотя бы до Рождества, а после примем решение, — оповестил меня Сил и замер, прежде чем возложить маленький букет с цветами и конфеты на могилу близнеца. Его старые душевные раны все еще кровоточили, вопреки смерти главной виновницы. — Ты прав. Нам некуда спешить, — кивнул я и удивился выбору цветов. — Почему нарциссы? — Хотел всполохнуть твоего братца. Пускай припугнется немножко, когда следующий раз придет навестить свою дорогую матушку, — ехидно усмехнулся тот и похлопал меня по плечу. — Я не бросил идею отомстить, Тео. Твой брат станет прекрасной заменой матери, как однажды стал заменой тебе. Хах, да это его судьба! Тогда я был согласен. Тогда я считал, что Отто знает все о деяниях матери и ему плевать на смерть Никко и жажду матери к власти, что навлекал беду на чужую семью. Тогда я почти что возненавидел его, пускай мы последний раз виделись, когда он был еще мальчишкой. Тогда я кивнул Силу и заверил, что так и будет… А после Рождества шпионы прислали информацию, что Бен Керн запер сына в рехабе. Я удивился. Мы как раз решали с Силом вопрос с немцами. Его злость на Анке и союз с Каттерфельдами… Это была возможность, от которой никто из нас не мог отказаться. Отомстить через ребенка виновницы, выпытать информацию и достать нужный альянс. Уже тогда Сил подкинул идею: было бы хорошо похитить парня, а после обменять Отто на союз. Так бы Рейнхольд точно согласился, потому что наследник Кернов важен. Наследник Керн многого стоит. Поэтому после зимних праздников мы отправились в Мюнхен еще раз. Я пришел в рехаб, зная, что уеду оттуда со сводным братом в багажнике. Без проблем вошел поздней ночью, подговорив одного из охранников, и сел там, где по сведению шпионов, неоднократно бывал Отто. Закурил, ожидая парня. Ждал свою жертву, мечтая о будущем с Марисоль, когда все закончится… И вот явился главный герой. Он был не таким, как на фотографиях. Та же милая улыбка, но взгляд — совершенно иной. В руках немного потрепанная книжка. В обычной одежде, когда я представлял его в лощенном костюме, которые так любят одевать немцы на приемы. Я мог бы сказать, что даже не узнал его сначала, однако правда было в том, что я слишком долго пробыл в своей тайной комнате, чтобы этого не сделать. Это был он. Уже далеко не шестилетний мальчик, а молодой мужчина. — Родители заперли в рехабе? Сколько тебе вообще? Слишком юн по голосу, — спросил я, когда мы немного разговорились, продолжая играть роль незнакомца. — Мне двадцать два, и нет, сюда меня запер парень. Не то, чтобы запер, скорее… Он считает, что здесь я не учужу какую-то глупость, пока он занят. Да и мне нужно подлечиться, чтобы встать на ноги. Парень. Ох, мне докладывали, что моего брата не раз замечали с Клаусом Эйзенманном, а после тот и вовсе стал жить в его доме. Тут никаких ошибок быть не могло. Мой брат связался со психом и, что хуже всего, счастливо греет его постель… Но не это так удивило меня, как-то, что именно немецкий пес запер его в рехабе, а не Керн. Я был на сто процентов уверен, что это попытка папы разорвать порочную связь своего любимого наследника с мужчиной. — А что твои родители? — не удержавшись, все же спросил я. — Мама умерла, а отцу… что ж, ему плевать. Всегда было и, пожалуй, всегда будет. Отто не знал, но именно эти его слова перечеркнули его план. Стоило ему произнести это разочарованное и душераздирающее «плевать», как я вспомнил мольбу Анке помочь ее сыну… Но мои люди докладывали совершенно иную информацию. Ставя на весы их слова и слова Анке с Отто… первое перевешивало. И все же я осекся, как тогда на заправке почти пятнадцать лет назад. Я остановился и не смог сделать решающий шаг в нужный момент. Я покинул рехаб, наблюдая за ним еще несколько дней. Стоял у ворот, сидел в машине, посматривая в его окно на третьем этаже. Он был таким живым, таким… Я не мог подобрать, что я чувствовал, смотря на него в реальности. Снимки не передавали и капли той атмосферы, когда я находился рядом с ним. От этого моя вина лишь возрастала. Мы так и не решили вопрос с Каттерфельдами той зимой. Бежали месяцы. Я стал рассматривать иных союзников, не решаясь связать с немцами. Наступил март, а вскоре и апрель. Я проводил вечера с Марисоль, а дни — с Силом. Все было прекрасно ровно до того момента, как Сил не покинул Неаполь на несколько дней, а вернувшись, почти не показывался мне на глаза, пропадая где-то подолгу. — Знаешь, — задумчиво произнесла девушка, все гладя мою щетинистую щеку, — вчера ночью я видела, как он спускается в подвал. Может, там ты найдешь свои ответы. — Подвал, говоришь? Он заброшен. Там ничего нет. — Кто знает? — пожала та плечами, и мы перевели тему в иное русло, но я так и не смог забыть тот разговор. Проводив Марисоль в поместье Сартино и отужинав с ее отцом, я вернулся на виллу с решительным желаниям узнать, куда ездил брат. Я даже не успел дойти до его спальни. Остановился на пороге, как только увидел Лучано, спускающегося в подвал. Остановил. По испугавшимся глазам и подносу, я учуял неладное, а после увидел пакетик. Маленький с белыми кругляшками на дне. Наркотики. Поездка в Мюнхен, слова Сила на могиле близнеца и его подозрительные действия в последние дни — все сложилось в цельную картину. Я не смог спуститься в подвал. Побежал наверх в его спальню. Брат осознал, что я все узнал, лишь по одному моему взгляду. — Так мы получим все, что желали. Это лучший вариант. — Без моего разрешения!.. — прошипел я, подходя ближе к нему. — Ты сделал это без моего приказа! — Потому что ты бы никогда не решился! Я сделал это из-за тебя! — прокричал тот и схватил мои руки, что сгребли его рубашку. — Нет, брат, для тебя. Я ничего из такого не просил! Да, для нас это лучший вариант покончить с прошлым, что включало и вендетту и конец Ардженто, но черт возьми!.. Тот парень в рехабе… Он действительно пытался бросить. Боролся с наркотической зависимостью не только из-за отца, любовника или чего-либо еще, а ради себя. А Сил… Нет, это не то, чего я хотел. Я бы не поступил так, несмотря на всю ненависть, зависть, раздражение и одержимость, пронесшуюся сквозь года. Я бы просто не смог поступить так с тем, кого однажды едва ли не убил по ошибке. — Ты бы никогда не решился, — продолжал Сил, склонив голову набок. — Иди и посмотри на него. Это то, чего я жаждал все это время. Это то, о чем мы мечтали с самого детства. Посмотри на свою замену. Посмотри на ее сына и папиного любимчика. Совсем скоро он сломится и станет нашей покорной игрушкой. Мы развлечемся с ним, а после предложим Каттерфельду обмен: наследник Керна и наша поддержка взамен на помощь с Ардженто. Вспыльчивое решение Сила притащить Отто сюда вовсе не было столь вспыльчивым, как я думал. Он планировал это давно. Подготовил почву для меня, предложив съездить в Мюнхен в тот раз. Подговорил Лучано и Софрелли, которые всегда разрывались между нашими приказами. Обосновал комнату в подвале, куда я никогда не спускался. Сил понимал, что рано или поздно я узнаю, как и предполагал то, что я взорвусь, а после… приму его решение. Ведь оно было верным. Глубоко внутри я и правда хотел увидеть, как низко падет моя идеальная замена. Отто был жалким. Забился в углу, обнимая себя руками. В потрепанной грязной одежде дрожал от дозы наркотика в его крови. Он сражался с удовольствием и собственным непринятием, когда я увидел его впервые. А после он развернулся ко мне. Вопреки общему виду, в его взгляде читалась ясность, осознанность. Он не сломился за те дни, пока над ним властвовал Сил. Его язык был остер, а слова еще острее. Я снова словил себя на мысли, что на снимках он был совершенно иным. Реальный он отличался от образа, построенного у меня в голове. — А к тебе не просто подступиться. Тебя таким Керн воспитал? Таким неприступным и умеющим давать отпор? — Отец? — истерический смешок сорвался с его губ. — Отцу было плевать на меня, столько я себя помню. Меня таким не воспитали. Меня таким сделали. — Вот как… Получается, у тебя плохие отношения с Керном? — Ваши шпионы не нарыли столь очевидного? Удивительно! В первый раз я не поверил. Посчитал, что Отто врет, ведь мои люди не могли соврать, однако в глубине поселились сомнения, что заставляли меня раз в несколько дней спускаться в подвал. Я запретил Силу применять к парню силу, оставив лишь наркотики и голод. Ничто из наших методов не сумело сломить его до конца, как мечтал Сил. Прошло тридцать семь дней, а Отто держался, от чего Сил становился еще раздраженнее. А еще за те тридцать семь дней я осознал, что Отто почти ничего не известно. Он не знал, что совершила его мать. Знал не в полных деталях, как и не догадывался о том, что его брат жив. Анке, как и ее любовник, ничего ему не поведала, а Эйзенманн держал рот на замке. И я догадывался почему. «Семья Корренте никогда не забудет, что ты сделала. Никогда.» Анке испугалась, что жизнь сына в опасности. Перед смертью поручила любовнику защищать сына от итальянцев, поведав о моем предупреждении, а тот передал обязанность немецкому псу. Это было мое единственное предположение и, как вскоре выяснилось, я не ошибся. Отто и правда ничего не знал. Больше того, Эйзенманн скормил ему ложь, будто Теодор Керн мертв. Мой сводный брат не догадывался, кто я таков, а я лишь зря покрасил волосы, чтобы ввести его в заблуждение Шпионы соврали о всем, что касалось наследника Кернов. Это стало очевидно за те дни в подвале. Я ничего не знал о парне на фотографиях, поэтому не на шутку испугался, когда мама сказала, что мы чуть не угробили его жизнь. У Отто были проблемы с сердцем. Серьезные проблемы, которые мы лишь усугубили, целый месяц вливая в него наркотики и подвергая ломке. Тогда я решил сменить тактику и взял все в свои руки, полностью огородив Отто от Сила. Поведал Отто о брате и, вопреки моим мыслям, он доверился словам любовника, нежели моим. Парень отрицал возможность, что Теодор Керн жив. Притворяясь консильери, мы часто говорили с ним. Парень шел на поправку, однако мною не осталось незамеченным, как тяжело ему вести даже минимально активную жизнь из-за сердца. От этого моя вина лишь усугублялась. Отто не знал о содеянном Анке. Отто лишь недавно узнал о брате. Отто не был любимчиком отца. Отто не был его идеальным наследником. Отто жил в презрении и ненависти с пеленок, а потеряв мать, столкнулся с миром, где никто не мог его защитить. Отто заставили лечь под мужчину, старше его вдвое. Отто изнасиловали. Отто спасался наркотиками. И вот, когда его жизнь стала более-менее сносной благодаря любви немецкого пса, я испортил все. Как тогда с аварией, так и сейчас. Я постоянно рушил его жизнь, пускай и не осознавал до последнего. Отто пробыл у нас долго. Я, как мог, оттягивал время. Мне нравилось общение с ним. Он понемногу открывался, а когда я разрешил ему тот звонок к Эйзенманну… Когда он в отчаянии рассказал мне все, через что его заставил пройти наш отец… «Мой мальчик… мой сын страдает каждый божий день. Я не могу смотреть на это и дальше.» «Я пыталась уберечь его. Пыталась спасти, но только сделала хуже. Я бессильна.» «Ты его брат. Его семья. Отто было бы лучше с тобой. Я знаю это.» «Моему маленькому мальчику нужна семья. Семья, понимаешь?! Ему понадобится его брат, если меня не станет!» Я нужен был ему. Меня не было рядом. Отто мечтал о семье, как и я однажды, а после отчаялся и уничтожил в себе зародыш этой мечты. А я так глупо пытался воззвать к его братским чувствам! Слишком поздно очнулся! Психовал, как последний идиот, из-за того, что он никак не откликался на мои попытки воззвать к семейным узам! Когда союз с Каттерфельдами был заключен, Отто ждал встречи с братом. А я просто не мог встретить с ним, сняв лживую личину, ведь тогда Отто бы никогда не посмотрел столь доверчиво на настоящего меня, как на консильери. За восемь месяцев у нас установились хорошие отношения. Я боялся потерять их. — Тео сказал, что еще не пришло время. — Вы издеваетесь?! Я сделал все, чтобы встретиться с ним и вы говорите мне «нет»?! — Он разрешил дать его контакты. Ты сможешь с ним связаться в любой момент, но сейчас не лучшее время. Из-за личных обстоятельств, он не хотел втягивать тебя, да и… — Хах, лишь отговорки. Он просто не хочет меня видеть, не так ли? Могли сразу так и сказать. Я ведь не обижусь. Я все понимаю. Моя мама, наш отец, тот умерший мальчик… Не удивительно, что он презирает меня… Так и быть. Теодор желает поставить точку в своем прошлом, я ему помогу. Передайте, что я больше не потревожу его. Пусть живет так, словно меня нет. Я не сразу понял, как ошибся. Я отпустил его, позволив уйти. С того разговора, с той последней ночи на вилле все изменилось. Мы не виделись три года. Вернее, он игнорировал меня целых три года. Эйзенманн, которому Отто запретил рушить новоиспеченный союз, срывал злость на моих людях. Я не мог пополнять коллекцию новыми реликвиями, да уже и не хотел. Тех фотографий уже было мало. Я мечтал вернуть то, что у нас было в Италии. Вернуться хотя бы к тем разговорам по душам, словно он не пленник, а я не пленитель. Будто мы два незнакомца, которых тянет друг к другу. Ведь меня тянуло к Отто. Не просто вина, причин которой было уже не счесть. Он был олицетворением не только моих ошибок, но и того, что мне никогда не получить — семьи, мечта о которой пронеслась сколько долгих двадцать лет. Я считал Сила семьей, Марисоль и Чезаре, даже Софрелли и Лучано, но Отто… Это чувство было на грани отцовской любви к своему дитя. Все мое естество вопило о том, что мне нужно защищать его, любить и лелеять, а последние слова Анке лишь подбивали меня к этому. Те долгих три года после его уезда я жил с мыслью, что однажды наберусь смелости, чтобы заявить ему, кто я такой на самом деле. Марисоль поддерживала мое стремление вернуть брата, хотя и не до конца понимала, зачем принуждать человека к семейным узам, от которых тот отрекся. Я и сам понимал, что поступаю неправильно, но уже не мог остановиться. Ни тогда, когда начал складывать первые фотографии в тайной комнате. Ни сейчас, когда стало слишком поздно.

***

Конец ноября. Венеция

Рейнхольд Каттерфельд исполнил условия договора, предоставив нам свои ресурсы, чтобы покончить с Ардженто. Нарциссо Корренте занял место дона. Пускай оно до сих пор оспаривалось, приверженцев было подавляющее количество, из-за чего в Италии установился мир. Капо Сартино настаивал на свадьбе. Мы с Марисоль больше не могли тянуть и дальше. Выбрали дату в марте. Помолвились тем летом и стали ждать момента обмена кольцами с нетерпением каждый день. В жизни Сила за эти три года тоже произошло изменения. После того, как Отто покинул нас, мы рассорились. Не так как обычно. Наши нормальные ссоры подразумевали, что Сил что-то себе надумает и обидится, но также быстро и приползет мирится. В этот раз я был тем, кто закатил скандал в попытке разобраться. И я не ошибся. Докопался до правды, что была у меня под носом столько лет, а я оставался наивным слепцом. Шпионы не доставляли неправдивую информацию об Отто. Это был Сил. Еще перед смертью Анке Сил планировал отомстить женщине через сына. Ребенок за ребенка — такой была его вендетта. Понимая, что я привязался к мальчику после аварии, он поручал своим верным людям травить меня ложью. И травил он долго, годами. После кончины Анке его стремление не иссякло. Он продолжал врать мне прямо в лицо, доказывая, какой Отто плохой. Именно он внушил мне эту мысль, не дававшую покоя — что я замена. Я не мог смириться с правдой, а Сил с тем, что я встал на защиту брата. Мы несколько месяцев общались лишь по работе. Я почти не появлялся на вилле, поселившись в квартире Марисоль в Неаполе. Пожалуй, мы бы так и не смогли примириться, если бы Сил не сделал первый шаг: отослал приглашение на свою скромную помолвку для узкого круга семьи. — Ладно, признаю, я облажался, но если ты думаешь, что я смирился, то ошибаешься. Хорошо. Прекрасно! Общайся с тем наркошей, но я тебя предупреждаю: попадись он мне на глаза, и я пристрелю его. И мне плевать, что думаешь ты или немцы. Я действительно его убью. — Твои слова лишены рассудка. Отто не виновен в деяниях Бернтольд. Сил, он буквально не знал ничего, когда ты притащил его к нам домой. — И что? Мне просто смириться с тем, что она умерла безнаказанной?! — Она умерла в муках и прожила в них же всю жизнь. Эти страдания передались ее сыну… Я рассказал ему о Никко, — признался я, не в силах больше держать это в себе. — Знаешь, что Отто ответил? Что на твоем месте он бы пристрелил себя в том подвале… Сил, я знаю тебя. Знаю, что в глубине души ты понимаешь, что Анке мертва, и ей уже плевать кому и как ты отомстишь. Да, жизнь несправедлива, но твои действия навредили ни в чем не повинном человеку. Пойми это, как понял однажды я. Не скажу, что наши отношения тут же наладились. Мы с Силом много обсуждали и не раз ссорились в попытках вернуть утраченное доверие. В том числе говорили и об Анке с Отто, и даже о Никко, о котором еще детьми молча согласились не упоминать, чтобы не бороздить старые раны. Вскоре Сил женился, из-за чего капо Сартино подбивал и меня поспешить со свадьбой. Все начало приходить в норму, кроме того, что на все мои сообщения Отто так и не ответил. Ни на одно. Ни под видом консильери, ни под видом его брата. Я не был глуп. В его игнорирования могло быть много причин, но я догадывался, что все не так просто. Догадывался, что каким-то образом Отто все же смог прознать правду. Он рушил все мосты, а я на скорую руку пытался их построить. Так же случилось и тогда в Венеции, когда мои люди и люди Каттрефельда спустя четыре года все же поймали Джерома Эванса. Бог словно услышал мои мольбы: Эванс заболел, и я уговорил Каттерфельда послать за Отто, как за врачом. И моего брата действительно позвали. В тот же день он сел на самолет и прилетел в Италию. Я мчал со всех ног в аэропорт, чтобы спустя три года увидеть его. Посмотреть, все ли с ним хорошо. В порядке ли его сердце. Единственное, что моим людям все же удалось узнать, так это то, что он долгое время пробыл во Франции, а после возвращения в Мюнхен поступил на медицинский. А я всего этого не застал. Я был выброшен за борт его жизни и, сколько бы не карабкался, не мог вылезти по скользкой поверхности наверх, чтобы увидеть его… Отто изменился. Похорошел. Цвет лица приобрел здоровые краски. Волосы вернули блеск. Немного поправился. Стал выглядеть намного лучшее и счастливее, чем когда был со мной на вилле… А после его улыбка исчезла, как только он заметил моих людей и меня самого. Уже тогда по его взгляду я все понял. Отто знал. Почему он притворялся? Почему кидался колкостями и защищался, а не отрезал все концы, как стоило? Почему все дразнил меня, заставляя считать, что в этих братских отношениях есть надежда? Почему… Я просто не мог понять причину. Если он знал, кто я, а он точно знал, что выдало его поведение, зачем продолжать играть роль ничего незнающего агнца? Всего одно слово, всего одна фраза и жест — и я бы не имел права приблизиться к нему уже, как дон Корренте. Я все думал, что Отто пытается набраться смелости, чтобы обрубить все концы. С опаской и тяжелым сердцем я ждал последнего дня в Венеции, боясь, что именно тогда Отто и покончит со всем… Однако он просто уехал. Уехал, не попрощавшись и ничего не сказав. Почему? Может, его мечта о семье не потеряна? Может, его ненависть не так уж сильна? Может, шанс еще не утерян?

***

Конец декабря. Лондон

С приподнятым настроением я попрощался с Марисоль и сел на самолет в Лондон. Каттерфельд проводил мероприятия для всех союзников и врагов. Первым он планировал показать, чего мы достигли все вместе за эти годы, а вторым — их отчаянное положение. Мне было плевать на Каттерфельдов и их войну. Я придерживался договора, помогая немцу, как он помог нам с Ардженто однажды — на этом все. Естественно, я ехал в Лондон ради Отто. Прошел всего месяц с Венеции, а из головы все никак не выбрасывалась мысль, что спустя три года Отто остыл и решил дать нашим отношениям шанс. Я бы сделал все, чтобы доказать, что раскаиваюсь и готов к искуплению. Папа, ты не ошибся во мне. Я жадный. Я желаю все и сразу, оттого и запутался, однако все наконец-то начинало проясняться. Я видел будущее и себя в нем, как никогда раньше. Я с Марисоль, Сильвано рядом и Отто… Удивительно, но я считал Сила и Отто своими братьями, при этом испытывая к ним совершенно разные чувства. Сила не хотелось оберегать. Сил был моей родственной душой, словно второй половиной, что удивительно, зная, что нас воспитывали, как неделимые части друг друга. А вот Отто… К Отто тянулась та часть меня, которой я позволял открываться лишь в море. Тео жаждал семьи. Тео бы отдал все за возможность иметь семью. Поэтому Тео тяжело пережил новость о потери ребенка с Марисоль. Поэтому ему было тяжело от мысли, что он отпустил Отто на погибель. Поэтому он так хотел склеить разбитую вазу, понимая, что ей не суждено быть такой же прекрасной, как… «Как ранее»? К сожалению, я упустил шанс. Наша ваза изначально была разбитой, а я лишь придавал ей еще больше трещин… В Лондон я летел в надеждой, если не вернуть наши отношения к тем легким летним разговорам в оранжереи, то хотя бы попытаться построить что-то новое. Я бы стал ему опорой. Той семьей, в которой он нуждался и о которой молила Анке. Я бы стал тем, к кому он мог сбежать. Его убежищем от всех и даже от Эйзенманна. Его… Его братом. На вечеринке я бегал за парнем весь вечер. Чем дольше бегал, тем больше понимал, что ошибся: Отто и не собирался давать мне шанс. Он не просто ненавидел меня, а боялся. Если ненависть можно было преодолеть, то против страха я не имел что противопоставить. И как мне было убедить брата, что не причиню ему вреда? Я ведь являлся антагонистом его истории на уровне с нашим отцом!.. Я был тем, кто подстроил аварию. Я был тем, кто позволил пытать его наркотиками и морить голодом. Я был тем, кто никак не мог определиться, что чувствую, из-за чего ранил Отто как словами, так и несвойственны мне эмоциональными качелями. Я был тем, кто создал целый алтарь с его лицом, помешавшись, как настоящий псих. Еще бы он не боялся! Меня самого пугала та отчаянность, с которой я цеплялся за него!.. Я не мог отступиться. Сколько бы времени не понадобилось. Еще месяц или два, еще три года или десять — я буду снова и снова пытаться, не оставляя его в покое. Причина проста: мне нужно не так его прощение, как знание, что я хоть как-то повлиял на его жизнь. Сделал что-то хорошее, чтобы перечеркнуло прегрешения прошлого. Мы братья. Сколько бы Отто не отрицал, мы похожи. Не только цветом волос, разрезом глаз или тонкой линией губ. Мы тянется друг к другу и на подсознательном уровне он это осознает, потому что мы соединены одним желанием. Одной мечтой. Детской, наивной, совершенно не подходящей нашему возрасту и статусу. Мы хотим настоящей, крепкой и любящей семьи. Нет, Отто не утратил веру в постулат семьи. Если бы утратил, не пытался бы построить новую благодаря Эйзенманну и Лоранам. Не согласился бы надеть кольцо и выйти за немецкого психа. На том вечере я как никогда осознал эту истину. Сколько бы Эйзенманн не угрожал мне войной с французами, я не отступлюсь от Отто. Я пойду на все, чтобы исправить ошибки прошлого. Прав был Сил: слова Анке поразили мое сердце. Бернтольд лишила меня семьи и она же дала жизнь Отто, от которого я не мог отказаться. Отто — мой шанс на искупление. Отто — мой шанс на новое начало. Отто — мой маленький младший брат и, черт возьми, я разобьюсь в дребезги, но сделаю его жизнь настолько счастливой, насколько мог бы, не поддайся мести. Отставив недопитый бокал вина на поднос, я устремился к брату. Не выпускал его темную макушку из глаз весь вечер. Недавно у него случился очередной срыв. Мне доложили, что он был в Испании. После встречи с мужем Каттерфельда, он вернулся в Мюнхен и сразу же лег в рехаб. Я не мог не сложить факты. Дело в этом проклятом Эвансе, на котором помешались, как немцы, так и испанцы. Что он сказал Отто? Мне хотелось вырвать ему язык и преподнести брату на блюдце с золотой каемочкой. Никто не смел обижать его. Больше никто. Отто, наконец, увидел меня. Мы снова играли в прятки. Он прятался, а я водил. Мне надоели игры. Хотелось подойти к нему и закричать: «Хватит!» Хватит истязать нас обоих ложью и недосказанностями! Прекрати бежать, Отто! Прошу, остановись! Но Отто продолжал сбегать от проблем, как от огня. Я был одной из его главных проблем, не удивительно, что он бежал так быстро, что лишь пятки сверкали. — Он заперся в комнате отдыха, — сообщил Лучано, когда стало понятно, что Отто не намерен встречаться со мной сегодня. — Я видел, как официанты шли в комнату отдыха и возвращались в зал через кухню. Там есть проход, — пожал плечами, как всегда, наблюдательный Софрелли. — Дон, может, не стоит лезть к Керну сегодня? Здесь слишком много лишних глаз. Мне бы стоило прислушаться к подчиненному. Стоило бы отступить. Я молодой дон Корренте, недавно завладевший Италией. Многие оценивающие и любопытные взгляды обращены на меня. В моем все еще шатком положении нельзя показывать заинтересованность к новоиспеченном главе семьи Керн. Черт, да с точки логики мне в жизни не стоило бы соваться к Отто, если я не хотел раскрыть свою настоящую личность. Для меня, семьи Корренте и всех итальянцев правда о моих настоящих корнях будет иметь катастрофические последствия, и все же… Мне бы стоило отступить и в этом раз, верно, но однажды я уже оступился. Однажды я сказал Отто, что Тео не готов к встречи. Однажды я трусливо сбежал. В этот раз я просто не мог позволить себе повторить ошибку. Ведь у меня тоже есть эта общая черта с братом, передавшаяся нам кровно, — в моменты слабости мы пытаемся сбежать от проблем. Если так продолжится и дальше никто из нас не сделает первый шаг. Пришло время брать все в свои руки. Пришло время… Я стоял у фуршета, когда раздался взрыв. Словно в замедленной сьемке я наблюдал, как взрывная волна опрокинула меня на стол, который перевернулся вслед за весом моего тела. Время замерло в том моменте. Звук был оглушительным. Бокалы разбивались на мелкие осколки, раня не только меня, но и гостей поблизости. Софрелли припечатало к ближайшей стене, а Лучано отбросило следом за мной на стол. Тишина. Замедленная сьемка окончилась. Время побежало с такой скоростью, что мозг не успевал обрабатывать информацию. Меня оглушило. Сильно. Стекло разрезало кожу на ладонях. Мы встретились с Лучано взглядом. Бывший военный быстрее пришел в себя, нежели я. Попытавшись подняться, он завалился назад. С его губ слетел болезненный стон. Его лодыжка была вывернута в неестественную позицию. В ушах звенело. Я бросил взгляд в зал, судорожно пытаясь привести мысли в порядок и понять, что произошло. Пыль поднялась в воздух. Вот только это была не пыль, а дымка. Настоящая дымка, а не плод ушибленного разума. Весь зал был в дыму. Я осмотрелся, осознав, что вырубился на какое-то время, ведь множество людей уже было на ногах. Кричали, нет, вопили от ужаса и страха. Пытались помочь близким. Сбежать. Образовалась давка у единственного выхода. Кроме стекла, на полу валялось сотни ошметков из былых белых скатертей и штор, а также стекла. Миллионы осколков, некоторых из которых добрались и до меня, вонзившись в ладони и колена. — Нарциссо! Нарциссо, ты в порядке?! — тряс меня подбежавший Софрелли. Кажется, он единственный из нас троих не пострадал. — Взрыв?.. — хрипло спросил я, пытаясь смочить слюней горло. Мужчина подал мне руки, помогая вставать. — Помоги Лучано. Я в норме. — Нам нужно вывести тебя из здания! Сейчас же! — уперся Софрелли, посматривая на напарника. Как я говорил, они редко переходили черту, скатываясь в фамильярность. В такие моменты я вспоминал, что они намного старше меня, а я все еще ребенок в их глазах. Ребенок, нуждающийся в защите семьи Корренте. Как смешно! — У меня две ноги на месте, сам выйду, — отмахнулся я, а после и сам опустил взгляд на Лучано. Его лодыжка не просто была вывихнута. Из места, где голень соединялась из стопой торчала кость. Крови было мало, но зрелище было не для слабонервных. От боли мужчина побледнел, пытаясь сохранять спокойствие, однако нас он уже не замечал. — Помоги ему. Давай же, Лучано, выведи его, найди наших людей и узнай, что происходит. — Я не оставлю тебя здесь. Ни за что, — замотал тот головой, сильнее вцепившись мой пиджак. — Сильвано был прав: одержимость этим немцом погубит тебя. Черта с два я вернусь в Неаполь, сказав Сильвано, что оставил тебя в полыхающем доме в одиночку спасать брата. Мой верный телохранитель все понял все понял без слов. Ему стоило лишь посмотреть мне в глаза. — Вот только Сильвано не дон. Я дон и я умею принимать сложные решения в критических ситуациях. Может, папа ошибся, выбрав меня на эту роль. Может, я и правда не тот идеальный дон, который нужен был Италии. А может никто не стал бы идеальным доном, потому что идеальных людей не существует. Это не важно. Важно то, что Лучано передо мной мог отключиться от боли в одной момент. Важно то, что стена, разделяющая кухню и зал была выбита мощным взрывом. Важно то, что Отто, прячась от меня, скрылся именно в той стороне. И, черт возьми, я не мог уйти прямо сейчас, не убедившись, что он отделался легким испугом! — Я дон семьи Корренте, — прошипел я, вырывая руку из хватки телохранителя. — И ты будешь слушать мои приказы, какими бы они ни были. Понял? Софрелли поджал губу. Глубоко вздохнув, он кивнул и присел к раненному. Начал осматривать его лодыжку, пытаясь понять, как поднять двухметрового амбала на здоровую ногу, чтобы вывести наружу. — Не умри, Нарциссо, — произнес тот, больше не смотря на меня. — Не подписывай смертную казнь для нас всех. Я вернусь. Жди меня. Мы вместе спасем Керна. Я помог поднять Лучано и отправил тех восвояси, наблюдая за медленно удаляющимися спинами и разверзшимся кошмаром вокруг. Нет, я не сумасшедший, чтобы бросаться в огонь. Как бы не хотелось признавать, но Софрелли прав: моя смерть повлечет за собой крах всему, что мы достигли за последние годы. Италия развалится. Сильвано встанет у руля, однако из-за характера погубит наши труды через пару тройку лет. Появятся новые Ардженто. История повторится, вот только в этот раз Корренте не выйдут победителями. Корренте исчезнут. Поэтому я отошел от толпы в достаточно безопасное место и молча наблюдал за ситуацией, ожидая Софрелли. В одиночку я не справлюсь. Что уж говорить, будучи доном, я никогда не принимал решения в одиночку. Со мной всегда был Сил, мама, тот же Лучано и Софрелли, а также верные капо, что поддерживали меня с самой кончины Чезаре. Я был рассудительным, медлительным и не действовал на эмоциях. Даже сейчас я трезво оценивал ситуацию, наблюдая за людьми. «А у Отто никого не было. С самого начало он был один. Чего бы ты достиг, будучи на его месте?» — насмехался разум над тем, как я говорил, что мы с братом похожи. Я быстро пришел к выводу кто был зачинщиком взрыва и зачем ему поднимать целое поместья в воздух. Телохранители один за одним выводили людей. В коем-то веке враждующие семьи или совершенные незнакомцы протягивали друг другу руку помощи. Вот только испанцев не было видно. Их вывели заранее, словно им было известно о том, то случится. Тех, кто действительно пострадал было немного. Большинство отделалось испугом, легкими порезами или синяками, как и я сам. Я все продолжал ждать. Ждал и наблюдал. Бесконечное ожидание. Пять минут. Десять. Отто все не показывался. Что бы с ним не произошло, он уже должен был явиться. Выход в доме один, я бы не упустил его — это точно. Успел я только предложить, не нашел ли его Эйзенманн раньше меня, как я увидел немецкого пса краем глаза. Он появился в зале всего на пару мгновений, а после исчез на улице. Еще минута — и он ворвался обратно в дом вместе с двумя пожарниками, несясь в южную часть дома — туда, где и в помине не было Отто. Брат так и не показался. Я никогда не действовал на эмоциях. Выжидал до последнего, оценивая всю ситуацию. Не шел на риски, в которых не был уверен. Всегда прислушивался к мнению соратников, не делая поспешных выводов, но… «Ты ошибся, папа. Я не идеальный дон, как и не идеальный человек. Мои пороки берут вверх», — усмехнулся я себе под нос прежде, чем оттолкнуться от стены и побрести в сторону пылающей кухни. Я не смог избавить от прошлого. Не смог преодолеть вину и одержимость идей иметь семью. Черт, да после того, как узнал Отто лично, я буквально стал зависим от него!.. Я больше не мог ждать. Не мог полагаться на остальных. Пришло время принимать собственные решения. Очаг взрыва был на кухне — к такому выводу я пришел, как только подошел ближе. Все полыхало, а пронизывающий до головокружения запах газа, едко впивался в легкие и мысли. По дороге я подобрал остатки шторы и замотался в ткань. Такая себе защита, но что было лучше? Я забежал на кухню и что есть ноги побежал внутрь. Я искал Отто в людях, что лежали на полу. Все они были мертвы или умирали в агонии от ужасных ожогов. Никто из них не был моим братом. Ткань не помогала. Кожа под тканью и одеждой накалялась. Не было чем дышать. Ноги отказывались переставляться. Казалось, даже слизистую глаз пламя испаряло в мгновение, сколько бы слезы не накатывались. Его нигде не было. Отто нигде… Когда стало слишком невыносимо, я забежал в первую же открытую настежь дверь. Упал на плитку, пытаясь отдышаться. Стянул из себя прогоревшую до дыр ткань и ужасно закашлялся. Последние метры я бежал, плотно закрыв глаза. Слишком жгло глаза. Слишком… Что я делаю? Должно быть, я сошел с ума, раз наплевав на все, рванув в самый ад, даже неуверенный в том, что Отто здесь. Мне стоило дождаться Софрелли. Стоило оставить все на Эйзенманна, который бы расшибся об стенку, но нашел бы Отто!.. Внезапно я услышал человеческий хрип. Его было сложно расслышать из звука пожара и собственного надрывного сердцебиения, но я его услышал. Протерев глаза, я широко распахнул их, пытаясь рассмотреть в полумраке хоть что-то, как заметил его — прибитого к стене уборной. Mio piccolo principe. Взрывная волна откинула его с кухни в уборную — это его спасло. Здесь не было чему гореть. Лишь плитка накалилась настолько, что обжигала плоть при малейшем касании. И он лежал спиной прямо на ней, тогда как одна часть лица прикасалась к накаленному камню. Я подполз ближе и учуял этот омерзительный запах сожженной человеческой плоти. Чем ближе к Отто, тем сильнее он был. Ужасный смрад, который, я знал, что никогда не смогу забыть. И надрывные хрипы парня уведомляли, что он еще жив. Жив, дышит, пускай и без сознания. Меня научили драться. Я видел десятки убийств и казней на своем веку, как и сотни пыток. Мне никогда не было мерзко. Никогда не подступало тошнота. Но пытаясь отодрать кожу брата от пола, я… Я никогда в жизни не забуду этого. От мысли, что это я загнал его к самому очагу взрыва, стало еще больше не по себе. Вина полностью завладела мной, превращая зачатки здравых мыслей в хаос. А время бежало. Пожар становился все больше и опаснее. Каждая минута на счету. Я замотал Отто в ткань. Плевать, если обгорю. Я просто не мог смотреть на него. На его изувеченное лицо и прожженную спину. Я просто не мог. Поэтому я замотал его так плотно, как только позволяла белоснежная прожженная ткань. Я попытался понять, как нам отсюда выбраться, потому что на проход, сквозь, который я бежал вперед, обвалился потолок. Я все думал, думал и думал, как идиот, пока время неустанно бежало. Чертыхнувшись, я высунулся из туалета и в тот же момент пожалел. Деревянный потолок обваливался и сыпался по всей округе. Одна из полыхающих древесин упала прямо на мою грудь, прижав к полу. Дерево было тяжелым. Настолько тяжелым, что я едва ли мог сдвинуть его из себя. Я все пытался и пытался. Кожа на ладонях плавилась вместе с моими безучастными попытками. — Dannazione!.. — прошипел я и взвыл об безысходности и отчаяния. Зря я полез в самый ад. Зря я попытался действовать в одиночку, когда всю жизнь полагался на других. Зря я… Я… Нет, все было не зря. Мой взгляд зацепился за белую ткань в нескольких метрах от себя. За худую бледную руку под ней, пальцы которой мелко подрагивали. Отчаяния растворилось. Я поддавался зову эмоций исключительно из-за семьи. Семья была для меня всем. Ради семьи я был готов пойти на все. Вот почему я рванул в пламя, прекрасно оценивая риски и зная последствия. Не потому что я неидеальный дон или жадный эгоист. Я мог жить с виной, зная, что Отто жив и дышит, однако как бы я смог жить, зная, что так и не смог загладить вину перед ним? Я раз за разом вмешивался в его жизнь, руша и истребляя в ней задатки счастья! Я был тем, кто погубил его шанс на хорошее детство! Я был тем, кто отпустил его на верную гибель! И, черт возьми, я тоже был ответственным за то, что он не остался в зале, а сбежал на кухню, оказавшись в смертельной ловушке!.. И даже так, зная, что своим вмешательством лишь уничтожаю его жизнь, я не мог отказать от идеи стать ее частью. Ведь в моих заводских настройках было прописано жить ради семьи. Ради Корренте и Сила. Ради Марисоль и наших будущих детей. Ради… ради моего маленького принца. Вовсе не идеального наследника Бена Керна. Вовсе не испорченного деньгами и властью ребенка. Вовсе не моей замены. Мой младший брат. Я вцепился ладонями в полено и сцепил зубы. Мне никто не поможет. Я сам по себе. Отто нуждается в помощи. Если не я, мы оба здесь умрем. Он снова на грани гибели по моей вине. Кажется, это наше с Беном Керном проклятие пагубно влиять на жизнь Отто. Вот только, в отличие от отца, я люблю этого парня. Не потому что, что в нем течет та же кровь, что во мне. Он зацепил меня вовсе не теми детскими оленьими глазками, заглядывающими прямо в душу. Да, я помешался из-за вины, однако как же быстро это помешательство на грани ненависти и презрения переросло в что-то более теплое и искренне! Я полюбил его за то, что мы были схожи. Когда я заглянул ему в глаза, находясь в рехабе, то увидел в нем ту часть себя, что прятал годами. Отто был таким потерянным, тянулся даже к незнакомцу, желаю любви. В прошлом и я был этим ребенком. Вернее сказать, я до сих пор им остаюсь глубоко внутри, вечно в поисках той обетованной любви, которую так и не получил. Бернтольд нанесла мне непоправимую травму ровно так же, как и Керн нанес Отто. Как старший брат, я был обязан исправить ошибки наших родителей. Вернуть в цветение гниющую идею семейного счастья. Дать шанс обрести душевный покой не только Отто, но и мне самому. В попытках спасти брата, я спасал самого себя. И это тяжелое полено, прожигающее мою рубашку и кожу под ней, стало одним из множества преград на пути к цели. Настолько адской боли я не испытывал никогда прежде. Кожа плавилась под натиском, но я сумел сдвинуть с себя полено. Упавшая древесина сломала несколько ребер, что я отчетливо понимал даже сквозь омерзительный прижженный ожог на груди. Отдышавшись, я превозмог боль, заставив тело подняться. С трудом снял пиджак дрожащими руками и замотал в него свою голову, оставляя открытыми лишь глаза. Подхватив далеко не такого легкого с виду брата, я побрел в адское пламя. Я бежал так быстро, как только позволяли ноги. Пытался не думать о том, что наступал то, что раньше было живым человечком. Выбежав в зал, я подбежал к, пожалуй, единственному месту, не поглощенному огнем. Небольшой оазис, окруженный двухметровыми монстерами. Я завалился коленями на пол, не отпуская Отто от себя. Не было сил продолжать путь. Все они уходили на то, чтобы просто оставаться в сознании, охраняя брата. — Нарциссо! — до меня донесся надрывный крик подбегающего Софрелли. — Я так и знал, что не нужно было оставлять тебя одного! Это сын Бернтольд?! Он мертв?! — Он… он дышал, когда я… не знаю… Мне не хватало воздуха. Я не мог заглянуть под белую ткань, воспламенившуюся по краям. Я уже давно не слышал слабых хрипов под тканью, и одна эта мысль заставляла меня паниковать. Софрелли присел и распахнул ткань. Я резко отвернулся, прикрыв глаза. — Жив он. Дышит. Ему нужно в больницу, но жить будет. Я видел ожоги и похуже. Облегчение пронеслось мною, подобно цунами, что сметал остальные эмоции на своем пути. Софрелли обратно замотал парня в ткань и подтянулся, чтобы поднять. Я остановил его, встретившись с одновременно удивленным и недовольным взглядом. — Мы оставим Отто тут. — Ему нужна медицинская помощь, — заявил Софрелли, вопросительно приподняв бровь. — Эйзенманн его найдет. Смотри, вон он бежит в сторону кухни. Понял, что потерял Отто из вида. Мы оба посмотрели в одну и ту же сторону. Мужчина отпихнул пожарных, пытаясь выбить дверь в комнату отдыха плечом. Видя такую отчаянность, я не мог больше отрицать: чувства Эйзенманна к брату искренние. Как бы мне не претил их союз, немецкий пес пойдет на все ради Отто. А я… Я не хотел становится спасителем в глазах брата. Мне нужно было его искреннее прощение. Я не герой. Его спасение не героический поступок. Мне нужно заслужить прощение за все содеянное иным способом. А так, он бы подумал, что я просто возвращаю должок из прошлого. Чуть не угробил его раз, а в этот раз спас. Нет, подобное никогда бы не утолило мою вину. Практически всех людей вывели из залы. Становилось опасно, что кто-то нас заметит, поэтому мы с Софрелли побрели на улицу. Меня сразу окружила свора охраны. Лучано отправили в больницу первой же скорой. Подчиненные начали докладывать о ситуации, но из-за гула в голове я совершенно не слышал их. Я все смотрел на центральный вход в болезненном ожидании. Оно съедало меня изнутри ровно до того момента, как я не заметил их. Эйзенманн прижимал Отто так крепко в груди, будто пытаясь растворить парня к себе. Его лицо было нечитаемым. Он проделал весь путь до машины скорой помощи меньше, чем за несколько секунд. Отдал Отто на попечение фельдшеру и, прежде чем закрыть двери машины, зацепился взглядом за меня. Мы смотрели прямо друг на друга меньше секунды. Нет, пожалуй, еще меньше, но этого хватило, чтобы Эйзенманн все понял. Я был тем, кто спас Отто, когда его не было рядом. Это был я, а не он. Ненавистный старший брат. Бельмо на глазу его драгоценного возлюбленного. И это все усложняло. Двери захлопнулись и машина рванула в сторону городской больницы. Я схватился за плечо Софрелли, пытаясь не грохнуться на пол. Отто будет в порядке. Эйзенманн будет молчать в тряпочку, потому что и сам до конца не уверен, участвовал ли я. Все закончилось хорошо. Через несколько дней вернусь домой, а там… Я что-то придумаю. Я добьюсь расположение брата любой ценой. Однажды все станет на свои места. Однажды… — Мне известно, кто вы такой, Теодор. Отто поставил точку в нашей игре. Он разоблачил меня, как и мой поступок. У меня не было сил сражаться с ним дальше. Я был растерян. Этот пожар исчерпал во мне последние капли надежды на лучшее будущее, как бы я себя не заверял… И все же Отто вновь перевернул все всего лишь парой фразой. — Вы нужны мне, Теодор. Я нужен ему. Я… не мог отказаться, что бы он там не придумал и что бы мне не пришлось сделать. Я последую за ним и каждым его решением. Особенно сейчас, когда я у разбитого корыта, а повязка на его лице лишь усугубляет груз вины. Вины, из которой стала состоять не только моя душа и сердце, но и плоть. — Исполните просьбу — и я посмотрю на вас, как на брата. — Что от меня требуется? — Станьте свидетелем смерти нашего отца. — Что у тебя на уме, Отто? — La vendetta perfetta.

***

Начало марта. Мюнхен

Как всегда в это время года, я проснулся с первой зарей. Сходил в душ, оделся и вышел из каюты, вдыхая свежий морской воздух. Чашка кофе согревала мои руки. Весенний ветер все еще пробивал до косточек, однако я любил то, как быстро он пробуждал меня от грез. Февраль выдался теплым, поэтому я все чаще остался ночевать на яхте. Не передать словами, как я обожал проводить размеренное утро, пока меня не вырывал из блаженного покоя телефонный звонок. На сегодня я освободил все дела. Последний месяц выдался тяжелым из-за предстоящей свадьбы. Разрывался между подготовкой и рутинной работой, чтобы успеть к церемонии… а после написал Отто. И хлопот прибавилось. Он хотел видеть меня. День нашей встречи спустя долгих два месяца, наконец, настал. Был ли я рад? Честного ответа я не знал. Все изменилось с того момента, как Отто узнал правду, разрушив нашу игру. У меня не было желания ехать, но и отказаться я не мог. Отто пообещал мне второй шанс, и я ухватился за него, даже если нужно было перечеркнуть все планы, кинув невесту за день до свадьбы… Марисоль обняла меня со спины, поцеловав в ложбинку между лопатками. Я продолжал пить кофе, второй рукой поглаживая ее ладонь на моем животе. Мы молчали. Долго. Пожалуй так, как не молчали с того момента, как потеряли ребенка. — Еще месяц задержки — и я не смогу спрятать живот. — Не будет никакой задержки. Я вернусь завтра рано утром еще до того, как ты проснешься. Марисоль забеременела. Боясь очередного выкидыша, девушка не признавалась до последнего. Я узнал после возвращения из Лондона. Мы побывали во всех возможных клиниках, где нас заверили, что с плодом и матерью все хорошо. Ребенок здоров и родится в срок, без происшествий. Стало понятно, что свадьбу больше нельзя оттягивать. Не было причин не дать ему увидеть мир, когда ситуация стабилизировалась. Законный наследник лишь узаконит мое право на власть, поэтому ребенок должен родиться в браке. Наше долгожданное дитя… — У меня плохое предчувствие. И не говори, что это гормоны! Естественно, ей не понравилась идея ехать в Мюнхен за день до свадьбы. Мне и самому не хотелось, но был ли у меня выбор? В этот раз я не мог отвернуться от брата. — Марисоль, я попытаюсь уговорить Отто приехать на свадьбу. Я хочу участвовать в его жизни. Ровно как и желаю, чтобы он участвовал в жизни нашего ребенка. — Просто будь осторожен, хорошо? — Я всегда осторожен, солнышко. Я осторожен, но просьбе Отто прийти в его дом без охраны не мог отказать. Лучано все еще проходил реабилитацию после операции на ноге, отойдя от дел на неопределенный срок, а вот Софрелли все это крайне не нравилось. По пути в аэропорт, в самолете и по приезду в Мюнхен он не переставал жаловаться, как ему все это не нравится. Мой здравый разум и сам вопил не ехать, но снова же: я бессилен. Если не пойду, буду винить себя до конца жизни, и эта же вина сожрет меня с потрохами. Приказав охране ожидать меня к полуночи, я взял машину на прокат и поехал прямо к дому Эйзенманна. Один. Как и требовал брат. Домашний Отто был… был мне незнаком. Я ощущал себя крайне неуютно, а злые псы только побуждали сбежать из особняка побыстрее, чтобы не стать их обеденным перекусом. Мне не понравился никто из троих псов брата, особенно тот двухметровый, что грозился придушить меня одним взглядом. Поэтому я с радостью согласился на предложение прогуляться. Наедине с Отто я ощущал себя еще страннее. Все было не так, как я думал. Это незнакомец не переставал улыбаться. Эмоции сверкали на его лице так ярко и искренне, что светили ярче, чем солнце на безоблачном мартовском небе. На своей территории он открывался с других сторон, незнакомых мне сторон, которые я бы хотел узнать. И он позволял узнать себя. Он приоткрыл мне себя в этот день, словно не было всех тех игр, пряток и ненависти. Сидя с ним на заправке, разговаривая о всем, что только приходило на ум, я ловил себя на мысли, что так и должно было быть с самого начало. Верно, Анке не ошиблась: Отто нуждался в брате — человеке, что выслушает, отдав взамен улыбку и не попросив ничего взамен. Был бы Отто таким же, если бы я забрал его тогда в детстве? Нет, он бы сверкал еще ярче. И лишь я виноват в том, что изредка в его улыбке закрадывалась тень, как и в том, что Отто постоянно прикрывал длинной челкой шрамы от ожогов. Те несколько часов наедине с ним уверили меня в том, что у меня действительно есть шанс. Отто не понимает моей братской любви. Он считает, что я полностью одержим виной и исчезну с его жизни, как только она пройдет. Как же он ошибается! Когда вина утихнет, я стану еще больше привязанным. Пускай мы будем жить в разных городах и странах, говорить на разных языках и видеть мир в иных красках, я стану якорем для наших отношений. Буду звонить ему каждый день, убеждаясь, что с ним все хорошо. Буду часто летать в Мюнхен лишь для того, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Я не пропущу ни одного его дня рождения, как и не упущу ни одно событие в его жизни. Буду для него рубашкой, в которую он сможет выплакаться, когда станет невмоготу. Буду поддерживать его борьбу с зависимостью, как бы тяжело ни было. Буду назойливо напоминать, как ему важно следить за сердцем. Буду держать его подальше от Сила и всех недоброжелателей, создав вокруг него безопасную зону, где он мог бы жить, не боясь ножа в спину. Буду… — Я поддержу любое твое решение, Отто. Абсолютно любое. Я буду. Рядом. Всегда. Как и должен был с самого начала. Часы пробили время смерти Бена Керна. Отто вел меня лесом, прекрасно ориентируясь в непролазных чащах в темноте. Я сослался на то, что он выгуливал здесь псов столько лет, совершенно не подозревая об иной причине, заставившей его выучить один единственный путь в лесе, который он бы не смог забыть никогда… Мы все шли, а в горле возрастал ком. Я готовился ко встречи с человеком, что однажды был мне отцом. Человеком, что стал мне чужим. Мужчиной, действия которого побудили во мне презрение невиданных масштабов. Мне чертовски нужно было посмотреть ему в глаза и увидеть там раскаяние. Мой папа просто не мог делать все те вещи, о которых говорил мне Отто. Я до последнего надеялся, что слова брата были омрачены личными чувствами, а на деле все обстояло иначе. А еще… еще я просто хотел увидеть папу перед концом. Первая и последняя встреча спустя долгих двадцать семь лет. Я не сразу узнал папу в валяющемся на полу дряхлом старике. Он поднял на меня взгляд, не узнавая поначалу. Долгие секунды мы смотрели друг на друга. Мы уже далеко не те, кем были. Мне не восемь, а ему не тридцать. Я не тот мальчик, что мечтал видеть папу чаще, чем несколько раз в месяц, да и он не тот парень, опьяненный любовью, что планировал построить большую и любящую семью. Я дон Корренте, а он свергнутый глава Керн. Мы чужие. Чужие… Папа узнал меня. Вмиг его морщинистое лицо прояснилось. Потерянный, нет, умерший ребенок воскрес. Смерть отошла на второй план. А я… я все стоял. Сердце больно сжималось. Я не мог ступить и шагу. Не знал, имею ли право, будучи всего лишь созерцателем. Отто здесь хозяин. Отто правит балом. Я гость в этой стране. Я чужой на родине. Я уже не… Отто словил мой взгляд. Кивнул — и мое тело начало действовать вразрез разуму. Я подошел ближе к человеку, которому раньше и то груди не доставал. Отто явно пошел в отца в этом плане, а вот я, наверное, в родственников по маминой линии… С развитых, окровавленных губ слетало мое имя. Мое настоящее имя, которыми меня называли немногие избранные. Мое сердце дрогнуло. Не могло не дрогнуть, смотря за морщинистыми кистями, вцепившиеся в подол моего пальто. Не могло, когда папа кричал мои имя так отчаянно и одновременно счастливо на смертном одре. Не мог, хотя знал: не стоит. Не стоит поддаваться. Разум как нельзя кстати подкидывал обрывки разговора с Отто. Что с ним делал отец, как долго, беспричинно и чертовски жестоко. Тот мужчина из рассказов брата просто не мог быть этим стариком. Моим любимым, ласковым и нежным папой. Склонившись, я позволил ему коснуться моей щеки. Руки холодные, не такие, как я запомнил. Он все расспрашивал меня о жизни, маме, говорил, каким чудесным мужчиной я стал. У меня наворачивались слезы. Вмиг я снова стал тем мальчиком, который тянул за папой. Слова Отто раздавались на фоне. Я не мог вслушаться в них, изучая лицо отца в первый и последний раз. Я не вслушивался, но… — Вы хоть помните, что приказали ему сделать со мной? Помните, как за то, что я не мог соблазнить Каттерфельда, вы отправили его и еще одного мужчину в качестве наказания? Вы знали, что они меня чуть не изнасиловали, если бы не Викинг? А после того же Деница вы приставили ко мне еще раз, когда моей единственной защиты, Викинга, не стало. Он планировал сделать то, что не успел в прошлый раз. Знаете, он ведь не просто хотел взять меня силой. Он жаждал оставить на моем теле клеймо, чтобы я никогда не забыл. Оно до сих пор здесь, у меня на груди. Улыбка медленно сползла с моего лица. Папа по-прежнему улыбался, не сводя с меня взгляд. Ему было плевать на пламенную речь Отто. Ему было плевать на все вокруг, кроме меня. Черт возьми, ему было плевать на то, с какой болью Отто рассказывал о своем насильнике! Мой папа!.. Мой папа бы… — Папа, это правда?.. Ты правда заставил тех людей… Отто… Отто ведь тоже твой ребенок!.. — Он ребенок Анке Бернтольд, что похитила тебя! — он схватил мое лицо. — Я думал, что ты умер, Тео! Умер!.. — Почему?.. Я не понимаю, правда… Я помню, как ты пришел к нам с мамой, чтобы рассказать о симпатии к Анке. Мы говорили о ребенке, что мог бы у вас родиться. Я, как сейчас, помню, что ты тогда сказал… Так почему ты… пап, почему ты превратился в того, кого так ненавидел?.. «Я бы любил всех своих детей одинаково. Тебе и твоим будущим братьям или сестрам я бы хотел дать то, что не имел сам — свободы и любящей семьи.» У меня было много причин оказаться сегодня здесь. Как дон Корренте, мне нужно было убедить Эйзенманна, пасынка главной французской семьи, что не представляю угрозы для Отто. Как брат, я хотел получше узнать Отто и дать нашим отношениям новое начало. Была еще одна причина. Как сын, я хотел убедиться, что слова Отто ложь. Как сын, я до последнего не переставал верить… Нет. Мужчина передо мной не мой папа. Да, в нас бурлит одна кровь, однако он не тот, кого я любил. Этот старик даже не тень того человек. В нем нет ничего светлого. Его поглотила злость, которую он вымещал на Отто всю его жизнь. И однажды я бы тоже стал таким из-за вины, не дай мне Отто шанс. Иронично, не правда ли? Яблоко от яблони. Сцепив зубы, я поднялся. Мне нужно показать Отто, что я абсолютно и безвозвратно на его стороне. Я стану свидетелем, как он и хотел. Я не дрогну, когда он спустит пулю. Я поддержу его и больше не допущу слабости. Так, как и должен старший брат, которым я хотел ему стать. Я резко развернулся, в надежде твердо заявить о своих намерениях, но встретился не с Отто. Перед моими глазами пистолет. Хладнокровное оружие в руках брата. Направлено на меня. — Становись на колени, дон Корренте. — Отто? — Я сказал встать на колени, брат. То, с каким отвращением он произнес последнее слово, отразилось резкой болью в груди. Это шутка. Не может быть иначе. Он обещал мне шанс. Он… Первая стадия: отрицание. — Видел бы ты сейчас свое лицо, ублюдок! Ты думал, что мы забыли, что ты сделал? Думал, что он забыл? — ехидно усмехался Эйзенманн, висящий на Отто, как змей в на дерево в райском саду. — Отто, это какая-то ошибка! Прошу, давай поговорим!.. — Поздно, брат. Теперь ты знаешь, что сделал со мной отец. В моих глазах ты ничем не отличаешься от него. — И все же одно отличие есть. В отличие от тебя, Корренте, Керн не пытался убить Отто. Мой малыш нужен был для продолжения рода. Яблоко от яблони — не простые слова. Мы с отцом оба постарались, чтобы не заслужить второго шанса. Вторая стадия: гнев. — Вы не можете убить меня. Эйзенманн, начнется новая война! Немцы сейчас слабы! Итальянцы перебьют всех вас до последнего! Это не то, что я хотел! Отто знает, что я тоже выступаю за мир! Отто!.. — На колени. Третья стадия: торг. И я безвольно упал на колени у отца. Не может быть. Отто разыгрывает роль, не так ли? Именно, это же так логично! Он «убьет» меня перед нашим отцом, чтобы… чтобы что? Зачем ему это? Что я, что Бен Керн ничем не отличаемся. Мы облажались по полной, как в отцовской, так и в братской роли. В сердце Отто ненавидит нас обоих в ровной доле. Четвертая стадия: депрессия. Начнется война. Сил или Отто умрет. Один из моих братьев погибнет. Я единственный, кто мог бы остановить их обоих. Французы пойдут вслед за Отто. Немцы, как и испанцы, останутся в стороне, а после придут на пустое поле боя, пожинать плоды. А я буду мертв. Мой ребенок родится без меня. У него не будет отца. Если он родится, конечно, потому что Марисоль не сможет вынести мою смерть… — Я верно говорю, Теодор? Или ты считаешь, что я занял твое место? Отец вот до сих пор так считает. Знал ли ты, что он никогда и не собирался отдавать мне место главы? Знал ли ты, что он был готов пойти на все, чтобы получить от меня наследника? Меня в планы никогда и никто не брал. — Не считаю. И ты это знаешь, Отто. Я начал новую жизнь в Италии, отказавшись от наследования семьи Керн. Меня интересовал лишь мой маленький младший брат. С того момента, как мы встретились, и по сей день… Если тебе нужна моя смерть, чтобы облегчить душу, пускай так и будет. Ты не глуп, чтобы не понимать последствий. Я смиренно приму гибель от твоей руки, ведь это облегчит и мою душу. Лезвие скользило по моей шее, как дуло пистолета по лбу папы. Верно, я заслужил это. Я отдам свою жизнь, если Отто того желает. У меня лишь два сожаления: я оставляю Марисоль с ребенком, а Отто так и не простил меня. Папа с детства повторял, какой я идеальный, но правда в том, что я провалился. Как дон. Как брат. Как сын. Как жених. Как отец. — Что ты говоришь, Тео?! Очнись, сыночек! Не позволяй ему это! — Отто убьет нас, папа. Убьет и сделает правильно. Мы оба заслужили смерть. Лучше бы молил о прощение. Твой сын не отдал нас на растерзание Эйзенманну. Будь благодарен. — Как ты не видишь, что он обезумел, Тео?! Это безумие!.. — Это его vendetta. Пятая стадия: принятие. Нас с отцом подняли. Пистолет возле его груди. Лезвие возле моей. В сердце. Как иронично. Мы уничтожили в прах сердце этого доброго и невинного парня, и теперь получаем по заслугам. — Последние слова? — не прекращал издеваться Эйзенманн, пока в его глазах не потухали огни безумия. — Ну же! — Еще раз прости меня, Отто. Все не должно было так закончиться. Отто смотрел мне прямо в глаза, когда вдавливал острие ножа в грудь. Он вонзил его быстро, не жалея силы. Наслаждался ли он моей болью? Было ли ему приятно от мысли, что отомстил? Почувствовал ли долгожданное облегчение? Я пытался понять это с его карих глаз, но все мысли путались из-за боли и криков отца. Последовал черед Керна. Пуля внедрилась в его грудь. Отдача повалила старика на землю. Я осел следом за ним, переводя взгляд то на торчащий из меня клинок, то на удаляющуюся спину Отто. Больше я не мог его рассмотреть. Все блекло. Бен Керн захлебывался в крови. Слезы текли по его щеках. Сжимая меня за руку, он пытался что-то сказать, но мне было плевать. Я не слушал его и не пытался. Я думал о Марисоль. Только утро я целовал ее золотистые плечи и россыпь веснушек. Прикладывал ухо к ее животу, пытаясь услышать ребенка, которому еще рано пинаться. Я так и не услышал. Я так и не получил прощение. Я прожил жизнь зря, оставив после себя лишь разрушение. Мне стоило умереть в тот день. Мне стоило принять пулю Анке вместо Никко. Бен Керн покинул наш мир первым. Я последовал за ним не сразу. Еще долго пытался рассмотреть Отто в темноте леса, чтобы запомнить его, а не Бена Керна в последний момент. Я так и не смог. Веки налились свинцом. Я прикрыл их, сжимая в кармане пачку сигарет по привычке. Перед тем, как мир померк, в моей голове все не прекращала крутиться одна и та же мысль: Бен Керн стал тем, кого так ненавидел, как и Отто стал подобен тому, кого столь же яро возненавидел. Родовое проклятие чистокровных членов семьи Керн.