Сказания глазурных лилий

      Вечером Аякса тщательно моют, проходясь щеткой без какого-либо смущения по всем местам, распутывают его волосы, превратившиеся за время пути в грязный засаленный колтун, и протягивают чашку с сомнительной темно-зеленой жидкостью, которую Аякс безропотно осушает в пару глотков, чувствуя терпкую горечь напитка на губах. Бета, обслуживающий его, удовлетворённо хмыкает, забирая уже пустую чашку, и отходит к другим омегам, Аякс же, наконец предоставленный самому себе, устало скручивается на соломенной циновке, щедро брошенной в одном из углов, укладываясь меж лежащих тел. Тонкие грубые руки ложатся на его талию, даря скудное тепло и безмолвно утешая, и Аякс прижимается лбом к чужому плечу такой же потерянной омеги, ища в прикосновении забвения и ласки. Он бы хотел зарыдать, выплёскивая наружу собственные боль и страх, хотел бы оплакать себя и свою несчастную судьбу, хотел бы оросить бесконечными слезами безвременную кончину своих родителей, братьев и сестёр, но его глаза странно сухи. Наверное, он уже выплакал всё слёзы. Вот только облегчения нет. На краткий безумный миг кажется, что это всего лишь ужасающий сон, что вот сейчас придёт его мать, коснётся ласковой рукой волос и мягко скажет, что пора просыпаться, школа ждёт. Аякс до боли щиплет себя за бедро — те же унылые стены и серый потолок. Вот его реальность. Никто уже никогда ласково не разбудит его, не скажет, что всё это страшный сон, не защитит. Он один. Аякс засыпает. Во сне по его щекам бегут слёзы. Громкие окрики заставляют Аякса с трудом разлепить глаза и со страхом заозираться по сторонам. Несколько бет будили тех, кто ещё спит, и поднимали на ноги, заставляли выстроиться в шеренгу у входа. Аякс потянулся, чувствуя в теле странную слабость и леность, вставать совершенно не хотелось. Хотелось свернуться в безопасном уютном гнездышке, окружив себя множеством тканей и подушек, и скинув с себя всю одежду, насладиться радостями собственного тела. Когда Аякса резко дернули за руку, поднимая, он почувствовал, как по его бедрам побежали струйки слизистой влаги. У него началась течка? Странно, её не должно быть ещё несколько месяцев, определённо не здесь и не сейчас. Аякс втянул ноздрями воздух, ощущая на языке густой запах множества возбуждённых омег — дикая смесь обреченности и похоти. Он никогда больше не хочет ощущать его. Но запах уже цепляется за его кожу, оседает на кончиках рыжих волос, проникает в поры, намертво въедаясь в подсознание. Теперь не забыть. Но думать некогда, да и не хочется. Вожделение, рождающееся в его чреве, делает все мысли медленными и тягучими, безумно хочется альфу. Аякс с удовольствием бы просунул сейчас руку под более чем скудную одежду и поиграл бы с собой, вот только его кисти опять стянуты верёвкой за спиной. Он раздражённо хнычет. Возможно, там, куда их ведут, будут альфы, кто-нибудь непременно поможет ему. Подумав об альфах, Аякс широко улыбнулся, и если при этом из него вылилось ещё больше слизи, то так даже лучше — его феромоны должны привлечь как можно больше альф. Время ускользает от затуманенного страстью сознания Аякса: он смутно помнит высокий деревянный помост, помнит огни, слепящие его, и помнит незримую тяжесть чужих взглядов, прикованных к его горящей желанием коже. Нет, это не важно, это отвлекает, мешая сосредоточиться на главном — поиске альфы. Аякс даже скулит от досады. Его руки по прежнему стянуты за спиной, и всё, что он может — лишь вытянуть шею, демонстрируя полную покорность, да ещё больше выпустить собственного запаха, надеясь на силу феромонов. И, — о чудо! — его молитвы услышаны, к нему подходит высокий темноволосый мужчина, кожа его бледная, светлая, а низ лица скрыт небольшой бородой. Аякс мурчит от удовольствия — вот тот, кто его наполнит. Едва они оказываются в повозке, Аякс набрасывается на мужчину, но его грубо отталкивают, усаживая обратно на сидение, что заставляет мальчика недоуменно нахмуриться. Его не хотят? Возможно, что альфа ещё не слишком хорошо его рассмотрел, он должен это исправить. Аякс быстро сдвигает подол в сторону, обнажая молочно-белые бедра, испачканные собственными выделениями, и крошечный омежий член, напряжённо стоящий в редких завитках золотистых волос. — Альфа? — приглашает Аякс, чуть наклонив голову. — Селестия!.. — ругается мужчина перед ним, отшатываясь и вжимаясь в сидение подальше от Аякса. — Ты успокоишься или нет? Прекрати немедленно! Я не собираюсь тебя трахать. С чего ты вообще взял, что я альфа? Возбуждённому Аяксу очень сложно понимать, думать. Человек, купивший его, не альфа? Да, у него очень слабый запах, но, возможно, это блокаторы. Или нет? Аякс глубоко втягивает воздух, проверяя. Запах не становится чётче и яснее, он есть, но какой-то до странного неправильный. Аякс не может его идентифицировать. — Ха! Понял, наконец, глупый омега? Я — бета, Цзян Сюэ, — усмехается мужчина, представляясь. — Более того, я купил тебя не для себя, а по поручению моего господина, ему нужны омеги для развития бизнеса. Он владеет постоялым двором к северу от Ли Юэ, чудное местечко, знаешь ли. Всегда много клиентов, которые не прочь отдохнуть от тягот пути за кружкой вина или пиалой чая, пока омега согревает их постель, ожидая. У тебя будет много работы, мальчик. — Аякс, — автоматически поправляет рыжий. — Это моё имя. — А? Имя? Забудь, вот тебе мой совет. Когда хозяин покупает раба, он приобретает не только полные права на его тело, но и на его имя. Хуай Ань наверняка даст тебе новое, по своему вкусу. Аяксу это не нравится. Не нравится новое имя, которое ему дадут, не нравится, что бета, что сидит рядом и не хочет его брать, не нравится вся эта поездка. Пробурчав что-то невразумительное, он отворачивается, плотно сомкнув колени, уставившись на проплывающие мимо пейзажи, странные и величественные, хоть и частично скрытые лиловыми сумерками. Это отвлекает его от нестерпимого зуда неудовлетворённого желания. Цзян Сюэ не нарушает повисшую темноту, и в какой-то момент Аякс засыпает, убаюканный мерным качанием повозки. Просыпается он, уже когда мужчина трясёт его за плечо. Аякс вылазит, а Цзян Сюэ рассчитается с возницей. Свежий ночной воздух бодрит, проясняя голову, теперь ненасытное желание не испепеляет, а тлеет внутри, подобно остывающим углям в печке. Аякс с любопытством осматривается, отмечая характерный влажный воздух, свойственный большим водоёмам. В нём нет привычной соли, скорее это землянистые нотки. Они на озёрах? — Вот, твой новый дом. Впечатляет? Большой тёмный силуэт закрывает часть небосвода, Аяксу приходится запрокинуть голову, чтобы рассмотреть его толком. И это действительно впечатляет — гигантский валун, порождённый недрами самой земли и оплетённый корнями величественного дерева, чья крона свободно простирается над деревянной конструкцией — постоялым двором «Ваншу». — Да, — кивает Аякс. — Идём? — Постой!.. Не так быстро, — Цзян Сюэ неожиданно хватает его за руку, больно впиваясь пальцами в кожу предплечья. Глаза мужчины нервно бегают по его лицу, выдавая …страх? — Послушай, мальчик… Ты — омега, очень дорогой, редкий омега. Ты из другой страны, у тебя непривычный, но красивый цвет волос и глаз, ты обязательно будешь горячим и плодородным, послушным. — Подожди! — перебивает Аякс, не в силах сдержать волнения. — Но всё это время ты говорил со мной на снежнаянском! Я только сейчас заметил, ты меня понимаешь, говоришь на моём языке. Цзян Сюэ хмурится: — Конечно я тебя понимаю, язык Снежной редок здесь, но не уникален. Я выучил его когда-то давно, когда ещё путешествовал по Тейвату. Но сейчас не об этом, не перебивай. Ты должен убедить Хуай Аня в своей ценности, сказать, что ты стоил… 3 000 моры. Понял? — Да-да, — Аякс вновь кивает. Цифры для него не имеют особого веса и смысла. Три, пять или десять тысяч моры — какова вообще цена его жизни и свободы? Впрочем, говорить ему ничего и не приходится. Едва они поднимаются на верхнюю площадку гостиницы, как в нос ему ударяет запах недовольного альфы, тут же сменившийся гневом. Альфа, Хуай Ань, что-то кричит на незнакомом языке, указывая на них, и Аякс рефлекторно сжимается от страха, желая укрыться от ярости альфы. Но не он причина этого буйства: Хуай Ань набрасывается на Цзян Сюэ, ударяя того по лицу и утаскивая за волосы к лестнице, продолжая что-то кричать и, как предполагает Аякс, ругаться. Аякс искренне надеется, что бедолага останется жив, когда его спустят с этой нескончаемой лестницы, способной, кажется, достичь самого неба. — Бестолочь! Дурень! — кричит Хуай Ань, избивая нерадивого слугу. — И это тот прекрасный омега, что я послал тебя купить? Как я должен ложить его под клиентов, а? Он же тощий и маленький, такого и не захочет никто! — Он стоил дорого, х-хозяин… — пытается оправдаться Цзян Сюэ, прикрывая голову и уворачиваясь от ударов. — Все 3 000, честно! Ай-яй! Не бейте, пожалуйста! — Не бить? Не бить?!. Да тебя убить нужно, а не просто отлупить палкой! Думаешь, я поверю, что этот задохлик стоил 3 000 моры? Ты наверняка потратил деньги на что-то другое. Признавайся, пока я не сломал палку о твой хребет, слизь смайловая. Играл в лотерею с камнями с этим шарлатаном? Или был на пароме? В этом вертепе азарта и разврата. Отвечай! — Ай, хозяин! Какой вертеп? Какие камни? Что вы такое говорите? Я честный слуга, я служу вам верой и правдой… — Лжец! Блудливый пёс! Прочь с глаз моих! — Хуай Ань спускает Цзян Сюэ с лестницы, вымещая свой гнев на рёбрах несчастного. Меткие, точные удары, служащие единственной цели — жестоко наказать. За проступок и в назидание. Наконец Хуай Ань прекращает его избивать, и Цзян Сюэ позволяет себе несколько мгновений спокойствия, слыша, как шаги его господина исчезают вдали. Он вытирает лицо, ощущая во рту противный металлический привкус. Наверняка сломанный зуб. Он вздрагивает, когда его слуха достигает звук приближающихся шагов. Но эти другие, более легкие, неуверенные. — Мальчик? — удивлённо спрашивает Цзян Сюэ, завидев перед собой Аякса. — Ты в порядке? — Да, пока да. Он просто выгнал меня, — отвечает Аякс, осторожно касаясь плеч мужчины. — Очень больно? Ты можешь идти? Позволь, я тебе помогу, обопрись на меня. Цзян Сюэ не спорит, благодарно принимая помощь, и так медленно, шаг за шагом, они добредают до убежища, жилища слуг.