Странник по звездам

Я не могу умереть. Я бессмертен, как и они бессмертны. Но разница лишь в том, что я это знаю, а они - нет.

***

Рядом с ним всегда пробирало какой-то необъяснимой дрожью. Даже ребенок впервые увидевший его мог неосознанно провалиться в свои страхи, воплощенные рядом с ним; мог почувствовать эту нечеловеческую ауру. Скарамучча помнил эти глаза, лишенные всякой жизни. Его усмешку и кривой рот, который постоянно напоминал о самых больных недостатках кукольного тела. Его слова работали, – тонкие лезвия вдоль и поперек прошерстили в одно время его голову, и если уж он взялся за тебя, то не отпустит, пока химическая эссенция не обглодает твой мозг окончательно. Пока ты не станешь настолько бесполезным для этой экосистемы, что даже животные не рискнут есть твою плоть – настолько она не походила на мясо. Странник понял это только позже, когда уже половина его тела была мало похожа на то, что осталось от него столетия назад: на самом деле даже самая простая тряпичная кукла с пришитыми пуговицами вместо глаз была человечнее, чем Второй Предвестник. — Неудивительно, что Доктор преследует тебя даже в твоих мыслях. В конце концов, я забрала у него самую любимую игрушку. Странник поднял верхнюю губу, будто его могло стошнить. Нахида невесело улыбнулась: — Не уворачивайся. Ты ведь сам пришел ко мне на этот разговор. Это правда. От поступающей тошноты перекрывало дыхание. Чьи-то руки гладили его спину, а золотые глаза пытались взглянуть в его собственные. Не мог же он остаться там и успокаивать свой девчачий плач на чужом, сильном плече. Только не перед Люмин. — Не думаю, что это так страшно в действительности, как ты думаешь. Архонт сказала это снисходительно, но обижаться было неохота. — Еще несколько раз, и у бравой Путешественницы точно появятся мысли, что ее отряду нужен психиатр. Сумерки уже опустились на город, а в храме все равно было светло. Он торопливо отправил их домой, а сам добрался до больших дверей святилища. Нахида не понимала его стыд перед Люмин, но он знал, что та никогда не прогонит его. Простит его трусость. Кончики пальцев все еще слабо дрожали, будто где-то внутри у него был заведен старый моторчик. Иной раз он задавался вопросом, сколько времени проживет механизм внутри него. Какого будет остаться забытой, несмазанной машиной. Стоит спросить это у руинных охотников, одиноко украшающих древние руины, а ведь некоторые были его одногодками. Эти мысли приходили совсем редко и развивались неохотно, но в последнее время сбой приходился один за другим. А иногда хотел решить для себя, кто он. Не то забывшаяся программа, отошедшая от заданного кода, не то бракованная деталь чьего-то механизма. Он сомневался в самостоятельности своих мыслей, действительно ли они были плодом лишь его воли. Но такую характерную машину стоило бы еще поискать. — Наколдуй мне чего-то, сегодня такой скучный вечер. — Снотворное не спасет тебя, если только от одного его упоминания тебя трясет. — Я его не боюсь, — Странник раздражительно вздернул рукой, подкладывая под голову маленькую подушку. — Тогда чего ты боишься? Импровизированные свечи, которые раскладывали между колоннами ночью, разгоняли мелкие тени по светлому граниту. Храм старались не заземлять мирскими предметами, долгое время оставляя его в прежнем виде, но пара диванов оказалась необходима. — Мне страшно от себя рядом с ним. Страшно. В прошлой жизни он бы ни за что не сказал это слово, да и толком не понял бы, даже если ощутил. А ведь страх самая первая человеческая эмоция. Слова и действия из прошлого теперь потеряли свой смысл, но ощущения, впитанные телом, будто грязь навсегда прилипшая к ворсяному ковру, остались. Порой подходила злость. Вся накопленная ярость, невысказанная обида концентрировалась на одной цели. Старые рефлексы, притупленные перерожденным разумом, вновь оживали, будто назло напоминая, из какой стали он сделан. Но для чего он рождён? — Ответишь на несколько вопросов? — Нахида вырвала его из размышлений, заметив, что его взгляд где-то далеко. — То есть сегодня сбежать не получится. — Это не больно, убежать ты всегда успеешь. Он плохо помнил дни своего раннего существования, которое люди называли детством. Остались лишь несколько забытых лиц и тяжелое ведро обиды, что он никак не мог вылить. Странник не боялся боли, но теперь понял, почему Паймон страшилась уколов. Иголок не было, вместо этого откуда-то сверху полился свет, и вокруг пальцев Нахиды разрослись плющи. Зеленое сияние обвило ее лицо и руки. Несколько мгновений, и вот Архонт великой страны уже легко раскачивалась на вытянутых лианах, сотканных из дендро, словно маленький ребенок. Ее зеленые глаза следили за ярким светом от листьев, и она спросила: — Ты хочешь мести? — Нет, — легко ответил он. — Ты злишься? — Злиться и мстить уже не за кого. — Верно. Нахида снова улыбнулась, напевая несколько нот. Если ей хотелось что-то знать, то для этого нет необходимости его спрашивать. Он просто отвечал на вопросы сам себе, и капризная часть его души уже хотела вывернуться изнутри, ковырнуть ногтем пытливый тон. — Если у тебя нет врагов, то нет необходимости делать врагом самого себя. — Спасибо за совет. — Было бы здорово, если ты к нему прислушаешься, — продолжила Нахида, игнорируя его тон. Ему вдруг подумалось, что он бы тоже хотел так легко раскачиваться на тонких, зелёных лентах, которые выростали бы из воздуха, после всей своей долгой, бессмысленной жизни. Короткие ответы и вопросы сопровождались паузами. Звуки отражались от стен небольшим эхом, и чувствовался большой простор. Здесь даже самые тяжелые мысли казались такими мелкими, что в них терялся всякий смысл. Хотелось бы иметь силы уснуть, но Архонт не сжалилась, и сознание не покидало его. Он открыл глаза, когда зеленый свет потух, и храм погрузился в тишину. Во всяком случае главная проблема была устранена, страх давно отпустил. Он лениво поднял голову и встал на ноги, почувствовав короткий прилив сил: — Скоро мы покинем город. Дело оказалось крупным, раз в этом замешан он. — И каков план? — она взмахнула ногой и приложила палец ко рту. — Прочешем пару мест. Только не ябедничай Академии, мы справимся и без матр. — Разве я ябеда? Матры выйдут на это и без моей помощи, когда генералы обратят внимание. — Ну, пусть клювами не щелкают, — отсалютовал он. Вспышка телепорта вернула его на опустевшие улицы порта. Торговые судна уплыли, но все еще можно было увидеть редкие лодки, рыбачившие в сумерки. Огни фонарей били в глаза не так ярко, как в столице, с этим отлично справлялись круглосуточные таверны, которые здесь были явно популярнее, чем в любом другом месте Сумеру. Комнату в гостинице придется сдать на неделю раньше, видимо, уже завтра их здесь не будет. Стоило оставить отвратительно отрицательный отзыв на доске объявлений о тонких стенах и громких портовых комарах, но внутри было слишком хорошо для плохих слов. Он медленно шел по краю дороги, и шаги его звонко отскакивали от ровной плитки. Голова, недавно набитая столькими мыслями, была совсем пуста, и не сказать, что это ему не нравилось. Оказывается, слушать тишину очень удивительное занятие. В окнах не горел свет, кажется, все постояльцы уже спали, чему он был рад, не имея желания показываться кому-то на глаза. Странник прищурился, и, вглядываясь в темный коридор, тихо добрался до двери своей комнаты, чуть шурша одеждами. Во всем доме было так тихо, что казалось он был единственным в этом мире, кто все еще не прикрыл глаза от усталости и этой бесконечной знойности улиц. Дверь слабо скрипнула тонкими петлями, поддавшись напору. Перед взором успело юркнуть что-то неразличимое прежде, чем он вспомнил о том, что замок был до этого заперт им лично. Грубая ладонь пронеслась совсем рядом с горлом, накрыв своей тенью его вмиг опасно засветившиеся от анемо глаза. Рука потянула за ворот, и в ту же секунду из груди вышел весь воздух, дверь за ним закрылась. Паника на секунду окатила его жесткой пощечиной, а ноги будто готовы были провалиться в эту темную пустоту. Злой выдох поспешил вырваться сквозь сомкнутую челюсть, а руки с опозданием наполнились силой сбросить с себя чужое, удивительно смелое тело. Не успели элементальные частицы разорвать чужую плоть, как совсем рядом засветились желтые, словно пробиравшие до самых костей глаза. — Люмин..? Его рот сказал это быстрее, чем он мог осознать. Такие глаза нельзя не узнать, а родной жар нельзя не почувствовать. Похоже, теперь у них совместное хобби утаскивать друг друга в темные места. — Долго будешь бегать? — послышался холодный, как грозная скала Хребта, голос. Что-то внутри него снова упало вниз. Силы вмиг покинули даже его пальцы, такое выражение лица у нее бывало очень редко. Хотелось закрыться, спрятаться за шляпу, отрастить себе ресницы длиной с полметра, но эти жестокие глаза не давали и шанса на побег. Некоторые вещи были ему в новинку, наверно, он был смущен настолько прямым взглядом. — Я пришел, — в доказательство Странник поднял открытые ладони, не выказывая сопротивления. — И не выйдешь, пока твой рот не расскажет все, что я спрошу. Она смотрела ему в душу, и это пробирало его до основания. Ее рука все еще прижимала его к стене, и с каждой секундой тело Люмин было к нему все ближе. Теперь, чуть опомнившись, он почувствовал ее прохладное дыхание где-то на шее, и почему-то это было единственным, на чем хотелось концентрироваться. Вот бы ее грубые слова и руки не двигались, и он бы поставил время на паузу. Вот бы… — Конечно. Мой рот полностью твой. Хватка у горла усилилась, и ему было действительно интересно, может ли это красивое лицо исказиться большей злостью, чем сейчас. Не каждому посчастливиться увидеть тень великого героя, и глубокого внутри он даже гордился, что является причиной ее гнева. — Ты знаешь, у меня нет настроения шутить, — вторая ее рука опасно опустилась рядом с его головой, — Сам расскажешь, или мне помочь? — Все сам, Путешественница. Не горячись, — он слабо выдохнул, расслабляясь в ее руках. Необъяснимое облегчение окутало Странника, хотя главная угроза его жизни была явно не в настроении. Говорить совсем не хотелось после всей этой разморившей его ночной прогулки, но, когда Люмин была так близко, он был готов нашептать ей все свои секреты. Готов рассказать все, даже больше. Такая ее тактика и правда была намного эффективнее, чем мягкая вовлеченность. Он впечатлен. — Я ходил проветриться, душно было. Знаешь, когда язык прилипает к небу, а во рту так сухо. — Проветрился? — Да. Теперь все хорошо. Гневливое безмолвие резало уши, и эта была уже совсем не та приятная тишина. — Не будем кричать, Малышка Пай проснется, — будто напившись смелости начал он, прорезая шепотом их молчание. — Ты, наверно, и сама уже знаешь: Зандик – наш старый приятель, на задании придется попотеть, его замыслы никогда не ограничивались простыми схемами. — Ты отвечаешь не на тот вопрос. — Так задай его, — необъяснимое чувство близости растопило его, и правая ладонь медленно потянулась к ее. — Чем тебя так испугало имя Иль Дотторе, что ты оставил отряд, сверкая пятками? Неприятное упоминание порезало уши, и он скривился: — Зачем ты так, я же расскажу, — теперь его руки полностью накрыли чужие, а пальцы потянулись к золотым волосам. — Минутная слабость, надо было подумать. Доктор все же занимает не последнее место в моем маленьком сердце. — Ты вынуждаешь меня повторять, а я делать это не люблю, — ее жесткое лицо отсвечивало бледно голубым от еле выглядывавшей из окна луны. — Захочешь поплакаться – у тебя всегда есть товарищи. — Малышка Пай выдержит мои слезы? — Я выдержу. Он заправил за ее ухо несколько прядей, обнажая ясный взгляд. Она просила его открыться, но в этом совсем не было нужды, – он и так был открыт, словно розовый цветок яблони, который льнет к солнцу и вкусно пахнет. Взгляд цеплялся за нее, и темнота вокруг была похожа на одеяло, которое прятало их от всех. Недавняя сонность совсем выветрилась, и в искусственных артериях текло только одно желание. Никто из них не отстранился ни на дюйм. В комнате было прохладно из-за открытого окна, но ему было так тепло, словно горячий мед расплавили и залили в живот. Он часто сгорал от яростной, взрывающейся жары, жалящей щеки и дыхательные пути, но сейчас все было совсем не так. — Тогда не буду отказывать себе, — сказал он, прежде чем его тяжелая шляпа слетела с головы. Люмин, вздрогнув, отступила, но цепкие руки ухватили ее тело, и Скарамучча шагнул за ней вслед. Нос сразу забило его привычным запахом древесного хиноки и мятого пара. Руки, что необычно, у него были очень теплые. Они обернулись вокруг шеи, как будто обратились в двух жадных змей, а на плечо доверчиво опустилась темная макушка. Казалось, вот-вот в ее спину должно войти острие ветряного потока, но сейчас в нее вонзались только юркие пальцы, исследующие каждый позвонок поверх тугого платья. Так крепко и рьяно они исследовали ее, будто мечтали об этом несколько столетий. Будто все, что им было нужно, это ее белая кожа. Люмин повернула к нему голову и медленно обняла в ответ: — Как-то ты не похож на человека, которого снедает грусть. — Я в полном отчаянье, — прогудел он, уткнувшись носом куда-то в острую ключицу. — И это не я караулил тебя у спальни, если что. Она как-то стушевалась, почувствовал он. Каждый раз, когда ее голос становится грубее, даже солнце тускнело на несколько тонов. Но через время жесткая хватка стыла, словно извинялась. Голова была пустая, но в то же время такая тяжелая, Странник никак не мог определиться: все это время он хотел разорвать золотые артерии на этой белой шее, или прильнуть к ним щекой. Несмотря на первоисточник непонятных желаний, они были исполнены, и он почувствовал то, что люди, наверно, называют удовлетворением. Это была небольшая кульминация, что-то вроде награды после долгого задания. Правда то, что обычно попадается им в сундуках, его никогда не заботило так сильно. Он снова вдохнул. Ее запах был совсем не такой как у Нахиды. И руки тоже были совсем другими. Небольшими шагами он подталкивал ее спиной вглубь комнаты, наугад ощупывая темноту. — Осторожно. Присядь, — его голос стал тише и незаметно для него превратился в мягкую вату. Люмин села на край застеленного, тонкого матраса, в то время как он возвышался над ней, упокоив руки на ее плечах. — Что? Сейчас споешь? Он все так же молча стоял, словно совсем не слышал её , гипнотизируя светлый образ, аккуратно сидевший на его кровати. Казалось, что если он оторвет руки, то она и улетит, словно перо. — Иногда мне бывает страшно закрывать глаза. Кажется, что если закрыть их больше, чем на минуту, то уже не сможешь выбраться. — Ты боишься засыпать? Ее вопрос прозвучал так прямо, что даже показался ему смешным в этой формулировке. Он представил себя ее глазами, где пугливо выглядывает из кокона своих одежд большими и почему-то светлыми глазами. Отогнав глупый образ, он попытался сдержать улыбку. — Время от времени. Например сегодня, — он соврал без толики совести, та даже не всколыхнулась, — Должно быть что-то, что удержит меня. Большой палец левой руки очертил ее небольшое плечо, несильно, но ощутимо надавив. Тяжело, будто насильно повисла тишина, такая, что она слышала свое собственное дыхание. Теперь, переведя дух, Люмин уже не была уверена, кто именно сейчас держал поводья непрерывно движущейся и скачущей от нарывов колесницы. Семь книг, как посчитала она, выглядывали с темной полки, возвышающейся ровно над маленькой столешницей. Странник редко раскладывал свои вещи во временных пристанищах, оттого проникнуться в его образ жизни было непросто. Ровно застеленная постель, пара сменной обуви и книги. Он ненавидел духоту, окно всегда было приоткрыто. Сейчас прозрачная занавеска касалась ее ноги, движимая тихим ветром с улицы. — В чем дело, разве не ты мгновение назад предлагала свою кандидатуру? — сквозь проглядывающую усмешку спросил он. Игривость вернулась к нему, это было видно даже по теням, скользящим на его лице, по изогнутым бровям и наклоненной голове. Когда он собирался задать тонкий вопрос, то всегда чуть склонял голову в сторону, пронизывая взглядом. Люмин знала, что он вернулся со встречи с Нахидой, и укол несильной зависти и любопытства попал куда-то в живот. Ей казалось, что они имеют некоторую связь, что она дает ей право на знание его мыслей и тревог. Но вот сейчас, в замыленной от слабого света неполной луны комнате, он снова насмешливо и расслаблено стоит пред ней, отбросив длинную челку с носа. Не поймай она его в дверях, тот бы и словом не обмолвился об этой ночи и своих страхах. Теперь на языке чувствовалась обида, но не настолько ощутимая, чтобы сорваться в слова. Раздался скрип кровати, и его голова с плоским звуком коснулась подушки. Люмин, наседая сверху, закрыла руками его глаза, слишком уж они выводили ее. Тот удивленно вздохнул и слабо обхватил ее запястья, ожидая чего-то. — Спи, я постерегу. Его рот изогнулся в улыбке под ее руками: — Подождешь, пока я усну? — Да. Он приуныл от скучного ответа. — А сказка на ночь? Разве она не положена? Не сбрасывая ее ладоней, он слепо потянулся руками выше, ища ее лицо. Медленно очертив небольшой овал, нащупав волосы и шею, обхватил ее плечи, то ли в попытке приблизить, то ли удостовериться, что она не сбежит. — Ты плохо себя вел. Сказки не будет. Ее слова снова рассмешили его, и, легко приняв игру, Странник быстро прошелся пальцами по волосам на ее затылке, создавая беспорядок. — О нет, пожалуйста, мне нужна хотя бы одна. Под ее пальцами было тепло, а вес тела, приходящийся на его грудь и живот даже успокаивал. Сон легко мог прийти к нему этой ночью, но появившаяся легкость не давала так просто дать его рту захлопнуться. — Не балуйся, — голос Люмин забавно понизился. — И что, если буду? Он не видел ее укоризненного взгляда, но почувствовал, как кончики пальцев пытались пройти по его бровям. Сказки добиться не удалось, а притворная строгость лишь дразнила его. Потеряв ее образ за темнотой, Странник пытался вслушаться в тихий голос и поярче уловить запах. Когда ее лица не было видно, то казалось, что она говорит прямо из его пустого сердца. Много ли тех болванов было, которых сама Путешественница укладывала спать? Почему-то он был уверен, что был в единственном экземпляре, и довольство топило его. Он получил много тепла и сыто вдохнул, но не успокаивающаяся машина в его мозге хотела чего-то большего. Вновь все тревоги снова показались ему совсем ничтожными. Он запоздало обнаружил, что челюсть мягко опустилась, а язык отлип от неба. Привыкнув к долгому прикосновению, он уже не мог различить, где был он, а где начинались ее пальцы. В голове заиграли новые цвета, отвлекая от одних мыслей, случайно приводя к новым. Казалось, веки были закрыты всего ничего, лишь пару минут. Вынырнув из мыслей, он приоткрыл глаза и увидел перед собой лишь светлый, невзрачный потолок. Комната уже была озарена рассеянным светом с улицы не оформившимся в лучи. Похоже, сегодня будет пасмурно. Ноющее разочарование от сладкой потери охватило его грудь, и он не удержался от тихого стона, заглушенного неудобной, синтепоновой подушкой.