Герой второго плана

— Жан… музыка закончилась. От голоса Микасы, прозвучавшего где-то в районе ключицы, тело Кирштайна покрылось мурашками. — Знаю, — тихо отозвался он, не отступая ни на шаг. Их танец, по началу чёткий и правильный, постепенно затих, оставляя их в полудвижении подобно человечкам с марлийской шкатулки. Мысль о том, что Микаса не стремится ускользать, разрешила Жану придвинуться ближе и усмехнуться ей в висок: — Не знай я, что не умеешь врать… не поверил бы, что танцуешь впервые. Правильно Шадис тогда сказал: ты… — Это не имеет никакого значения. Бесцветная категоричность прикусила Жану язык. Словно путник на зимнем озере, он замер над трещиной во льду, хрипло выдавив вопрос: — Ч-чего?.. — Танцы — чушь. «Чушь»?! — … так говорил Эрен. … Коне-е-ечно. Жан медленно выдохнул вверх, пытаясь то ли не фыркнуть, то ли не сорваться. Истина разлилась в его голове подобно пролитому чаю, сделав остатки мутных домыслов кристально ясными. Эрен. Конечно же, Эрен! Из-за него-то она и такая. Ведь на каждом гребаном торжестве, пока Эрен грезил о титанах, Микаса не только украдкой сжирала его глазами, но и подсматривала движения. Она хотела станцевать с ним. Станцевать идеально. Так, как сейчас. Если бы танцы не находились в списке важности Йегера где-то в конце, примерно между лекциями Ханджи и расцветкой нового постельного белья. Жан немного помолчал, смакуя горькую правду. Потом спросил: — А сама ты как считаешь? — Сама? Я не… Ответ Микасы потонул в молчании и тиканье часов. Но Жану было нужно допытаться, и в попытке словить её взгляд он немного наклонился: — Микаса, тебе же сейчас понравилось? Танцевать? — Я не знаю… — чёрные ресницы махнули вверх и сразу устремились в пол. — Скорее да, но всё же… танцы всё-таки не моё. — Зато я знаю. — горячая кровь, будь она неладна, взяла и толкнула Кирштайна прямо на треснувший лёд, заставив жарко пробормотать: — Ты здорово танцуешь, Микаса, просто охренительно. И будь ты хоть тумбочкой, хоть бревном… мне всё равно бы понравилось. Рядом с тобой не могу… по-другому. Жан старался звучать твёрдо, но на последней фразе его голос сошел на нет. Именно эти слова заставили Микасу задрать подбородок. Янтарь сошёлся с серебром, и серые глаза моргнули раз-другой, потом скользнули вниз на дрожащую улыбку Жана, и… будто обожглись. Губы Микасы предательски искривились: скрывая подступивший плач, она подалась вперед, позволив Кирштайну обхватить её обеими руками и прижать к себе уже по-настоящему. — Микаса?.. Ты чего? Ну не стоит, ну… — Жан принялся гладить черные волосы и поникшие плечи, не понимая, что происходит. На секунду ему показалось, что в его объятьях плачет Бонни, что снова он ляпнул не то, рубанул с плеча, не подумав, и ему отчаянно захотелось сменить тему. Загладить слёзы так, как он умеет. — Хочешь, давай о весёлом, а?.. Хотя бы байку травану, у меня их свежих с десяток… щас-щас, ну вот… хоть последнюю от Конни, про эту, как её, ну, опекуншу Рози… — Нет, Жан, нет, — глухо прервала его Микаса, ладонью мягко касаясь его груди. Чуть отстранившись, она нашла в себе мужество глянуть вверх, и Жан не смог не отметить её улыбку: заплаканную, слегка искривленную, но совершенно искреннюю и очаровательную. — Спасибо… за этот танец, Жан. Мне правда понравилось. Правда. — Микаса… — поддавшись внезапному порыву, не ведая и не пытаясь осмыслить, что творит, Жан приподнял за подбородок её лицо и, утерев большими пальцами слёзы под её глазами, с нежностью пробормотал: — …за всю свою жизнь я не слышал ничего приятнее. И прежде, чем она сумела ответить, он впечатал в неё поцелуй, увлёкая ее вперед, пока поясница Микасы не упёрлась в подоконник. Жан целовал её решительно и напористо, так, как когда-то целовал жену, но губы Микасы, податливые без наигранности и притворства, которых он как будто ожидал, отозвались в нём слишком будоражащим трепетом. Поняв, что вот-вот и зайдёт сильно дальше, Жан заставил себя тормознуть: — Прости, — то ли в ужасе, то ли в экстазе прошептал он, — Ну не могу, не могу я… просто не могу ничего с собой поделать! — Не надо… — красная как рак Микаса мотнула головой, пытаясь справиться со сбившимся дыханием. — Не извиняйся… Не передо мной… Ведь ты женат. — «Женат», — фыркнул Жан, ухмыльнувшись уголком рта. Он отодвинул ото рта Микасы прядку волос и заверил, — Да я сто лет как думал её бросить. Если б не Тео, я… От имени кирштайновского сына жар ещё больше прилил к щекам Микасы. Она попыталась увернуться но Жан схватил её предплечья и умоляюще прошептал: — Не уходи! Если мешает только это, я разберусь. Но это позже, а сейчас… — он приложил пальцы Микасы к своим губам, — Сейчас не уходи… Останься. — Жан… — еле слышно сказала Микаса, но, не в силах слушать никаких возражений, он приставил палец к её рту, и со словами «Я разберусь» возобновил прерванный поцелуй. В комнате стало заметно жарче. Камин почти погас, но внезапная близость распалила обоих сильнее любого камина. Казалось, что это был сон, где Жану позволено всё: топить пальцы в шёлке волос Микасы, изучать её ровную спину и плавные изгибы плеч, целовать и касаться там, где — хотелось верить — не касался Йегер. Растворившись в моменте, он вдруг едва не вздрогнул, когда ладони Микасы сами скользнули ниже, в обхват его торса, и невесомое касание с левой стороны дало понять: Синяк. Она помнит про синяк! И это разожгло сильнее. Жан с трудом оторвался от губ Микасы и принялся осыпать поцелуями ее лицо, в перерывах шепча: — Дай только шанс… Я сделаю что угодно… Я брошу Бонни, я… — Почините замок, например? Знакомый голос шибанул по ним молотком, заставив резко обернуться: Посреди гостиной стоял Ян. Мрачный и насупленный, он вытащил из-за уха самокрутку и принялся мять её в руках, испепеляя взглядом застигнутую врасплох парочку. — Зачем ты пришёл так поздно? — Микаса демонстративно шагнула в сторону от Жана, и это его задело. — Да вот записку принёс… господину Кирштайну. Только вот… — Ян похлопал себя по карманам, — …никак не пойму, куда задевалась, — демонстративно пожав плечами, вместо записки он вытащил… зажигалку. Золотую и до странного дорогую зажигалку. Такие продают в столице. — Ну и хрен с ней, значит! — хмыкнул Ян. — Уж извиняйте, господин Кирштайн, пойду назад. — Что было в записке? От кого она? — Жан напряженно всматривался в парнишку, чьё поведение с каждой секундой настораживало всё сильнее. — От королевской секретутки. От этой, как её, Дрейс. По телефону надиктовала. — «Секретутки»? Что за детский сад? Следи за языком. — Кто б говорил, кто б говорил… — певуче протянул Ян, — За своим-то не уследили… — Ян! — угрожающе воскликнула Микаса, но не успела продолжить, так как Бруно младший взорвался: — ДА ЧТО СНОВА «ЯН»?! «ЯН-ЯН-ЯН-ЯН»!!! Всю жизнь только это и слышу, как же достали! — увидев, как с подстилки подорвался Клык, Ян скрипнул зубами и уже тише, но злее обратился к Кирштайну: — Считаете, что самый умный, да? Типа поможете нам с фермой, а сами завалите Микасу?! Так вот НАХРЕН нам нужна такая помощь, катитесь, знаете куда?! — Так, стоп… — Жан нервно усмехнулся и тряхнул головой, — Ты всё понял неправильно. Причём здесь это? Наш уговор заключался в дру… — Это я-то понял неправильно?! — перебил Ян, — Не-е-ет, господин Кирштайн, «неправильно» — это гулять налево от супруги, как вот сейчас, например, вот что неправильно. — Ян шмыгнул носом и внимательно оглядел Микасу: — А ты у нас теперь, значит, эта, «любовница»? Ну и ну, во дела. Микаса стыдливо опустила глаза в пол. Щёки ее пылали. — Не говори так о ней… — Жан угрожающе шагнул вперед. — А вообще ловко вы сообразили… — Ян всё же сделал шаг назад, хоть ярость Кирштайна, казалось, его ничуть не пугала, — Подсобите с фермой, туды-сюды и — опа! — отличный повод гульнуть налево с бывшей Эрена Йегера. Кто же не даст благородному спасителю… — Ну, знаешь… — Жан вплотную приблизился к Яну и, приподняв, сжал ворот его рубахи. Тот и не думал сопротивляться. — Жан… отпусти его. Пусть уходит, — голос Микасы дрожал. Не меньше дрожал кулак Жана, замерший в паре сантиметров от гладко выбритой щеки парнишки. Кирштайн колебался секунду-другую, но всё же сдался и вышвырнул Бруно младшего по направлению к входной двери: — Пшёл вон отсюда! Щенок. Но Ян не спешил уходить. Вместо этого он вставил в рот самокрутку, не спеша поджёг её и, сделав долгую затяжку, медленно процедил: — Ещё раз повторяю: если вас интересует только ночка с этой, — он кивнул в сторону Микасы, — нахрен нам сдалась такая помощь. Справимся сами, адьос! С этими словами он демонстративно стряхнул пепел на придверный коврик и, весело насвистывая, шагнул наружу. — Вот же гад! — прорычал Жан и, не обращая внимания на мольбы Микасы, бросился вслед за Яном. — Эй, Бруно! А ну иди сюда! — Жан пробежался трусцой, но Ян и не думал от него удаляться. Он спокойно замер, делая ещё одну затяжку, и, когда Жан был совсем уже рядом, неторопливо произнёс: — А вообще знаете что? Уезжайте-ка отсюда по-хорошему. В нашем деле нужен серьезный настрой, а не мысли передним местом. Да и зуб даю: как только она вам даст, так вы сразу отсюда свинтите. Вы, городские, только и умеете ссать в уши, а как получите своё — ноги в руки и с глаз долой. — Да с чего ты так, а? — Жан обреченно всплеснул руками, — Я обещал помочь другу, обещал помочь вам… и я помогу! Как ситуация с Микасой всё меняет? — «Бла-бла-бла-бла», — передразнил его Ян, издеваясь. Потом махнул рукой: — Слышали. Сто тысяч раз. И вообще катитесь отсюда вместе с этой Аккерман. От неё что от пугала, всё равно никакого толку, хоть попользуетесь её красотой. — Да как ты смеешь так про Микасу! Она тебе не вещь! — Разве? — Ян облизнул губы и стрельнул глазами в сторону открытого окна дома, как будто зная, что она слышит, — Давайте подумаем вместе. Её друзьям угрожают, а она бездействует — это раз. Приказали уехать, а она и рада подчиниться — два. Захотел поиметь городской пижон, так она и готова дать — три. Безвольная, как мул, и после этого она не вещь? — Зачем ты… Как ты… — у дрожащего от ярости Жана не находилось слов, чтобы выплеснуть всё, что было внутри. Взять и выбить бы из сопляка всю дурь, но нутро подсказывало, что от этого станет лишь хуже. Парнишка тем временем расправился с самокруткой, бросил её на землю, затушив мыском ботинка и, не глядя на Кирштайна, двинулся к калитке. Однако, перед тем, как выйти, он вдруг замер и обернулся, спрашивая словно невзначай: — Кстати, видели волка в кабинете бати? Жан напряжённо молчал. Ян ухмыльнулся. — Знайте: это я его завалил. И, подмигнув опешившему Кирштайну, он растворился в ночи. *** В дом Жан вернулся в полном смятении. Оно усилилось стократно, когда он увидел Микасу: она сидела на диване и сверлила глазами пол, уже не красная, а бледная как смерть. — Ты всё слышала? Она кивнула. Жан стиснул зубы и медленно двинулся к ней: — Не бери в голову, он просто… — Жан, ты должен уехать. Завтра же утром. Брови Жана сошлись у переносицы и он запротестовал: — Ты же не поверила в этот бред? Ну, в то, что я решил помочь на ферме, ну, чтоб это самое… с тобой? — Не знаю. Слова Микасы больно резанули нутро. Жан поморщился, сделал шаг к её дивану, но она резко вскочила на ноги и устремилась в свою комнату, так и не удостоив его взглядом. — Спокойной ночи?.. — промямлил Жан, но слова так и остались висеть без ответа: дверь за Микасой громко захлопнулась. Да как же ты… как ты… как ты могла такое подумать… Жан опустился на диван и схватился за лоб, пытаясь придумать, что делать дальше. В голове роились крысиные фразочки Яна, а обида от беспочвенных обвинений принялась сверлить его нутро. Я лишь хотел, чтобы она поехала на свадьбу, а он, этот чертов сопляк, надумал, что я хочу ей воспользоваться! И ладно бы он, но она… Подумать обо мне такое? После всего, через что мы прошли? После того, как я — всегда — ВСЕ ЭТИ ГОДЫ… я… Жан прикрыл ладонью зажмуренные глаза. Потом ударил по дивану, ударил раз-второй-третий, не соизмеряя силу и вминая его до самых пружин. Боль от удара не принесла облегчения, но вмешала глухую злобу туда, где десять минут назад жила только любовь. Ну ничего. Ничего-ничего. Ладно. Завтра ноги моей здесь не будет, а пока… Жан улегся на диван в одежде, как есть, уже прекрасно сознавая, что этой ночью в доме Микасы спать будет только один. И это будет не он. Ведь он дал слово. И будет его держать.