Всё, и моё, в придачу, сердце

      Оказалось, что быть Хокаге довольно скучно.       Мирный статус, достигнутый между деревнями, хоть и был всё ещё условным, означал, что Хокаге являлся, скорее, декорацией. Наверное, именно поэтому Цунаде кинула его, как только он был представлен к присяге, и умчалась на заседание совета с другими Каге. На собрании было много разговоров о спиртном.       Тем не менее, со скукой он мог справиться, но было ещё одно, гораздо более страшное последствие того, что его назначили Хокаге, которое он никак не ожидал.       — Хокаге-сама, как приятно видеть Вас на улице.       Какаши приветливо помахал рукой, что, как он надеялся, означало, что он очень занят.       — Такой молодой мужчина в самом расцвете сил, как Вы, наверняка порядком утомились в этих душных офисах.       Джонин прибавил скорости, удивляясь тому, что она — старая как мир, — не отстаёт от него.       — Полагаю, Ваш… драгоценный человек, должно быть, чувствует себя несколько обделённым вниманием, — продолжала она, лукаво улыбаясь.       Ибики сможет найти для неё применение, лениво пронеслась в его голове мысль, а затем он задумался, не приходилось ли Цунаде мириться с крошечными старушками, играющими роль свах. Впрочем, он предпочёл бы крошечных старушек Гаю. Хотя попытки Гая свести его с кем-то странно отсутствовали уже некоторое время.       — Он понимает, что эта должность требует от меня больших усилий, — признался Какаши. В деревне, полной шиноби, было глупо притворяться, будто у него есть отношения, но, возможно, это поможет ему не заржаветь.       — Понимаю, — старушка остановилась, выглядя удручённой. — Ну, он очень везучий человек.       — Не правда ли? — согласился Какаши и продолжил свой путь длинным, целеустремлённым шагом. Он завернул за угол и резко остановился, держась вне поля зрения двух мужчин, расположившихся под кедром у входа в академию.       Ему следовало бы сразу же отвернуться — здесь не на что смотреть, и не было причин идти сюда, но его внимание привлекла нерешительная улыбка на лице младшего шиноби. Генма наклонился ближе, тела почти соприкоснулись, и смахнул с волос Ируки какую-то несуществующую пушинку.       Внезапное учащение пульса и мгновенное сокращение мышц удивили Какаши. Ему стало интересно, откуда такая реакция. Он даже не знал, на что, собственно, реагирует. Какой-то нелогичный остаток собственничества за те короткие месяцы, пока он был с чунином? Вряд ли. У него случались и другие любовники — хотя Умино не был любовником, он был миссией, напомнил себе Какаши, — и он никогда не был собственником.       — Хокаге-сама, — за его спиной, на почтительном расстоянии, появился АНБУ.       Какаши взял протянутое послание, кивком отпуская АНБУ. Печать принадлежала Джирайе. Он любил держать Какаши в курсе успехов Наруто, учитывая, что сам Наруто не отличался умением писать письма. Он быстро прочитал записку, рассеянно усмехаясь выходкам Наруто, и задумался, как часто тот пишет Ируке. Безусловно, чунин хотел бы знать любую новость о Наруто? Он поднял глаза и увидел, как Генма обхватил Ируку за плечи и притянул к себе, их головы склонились навстречу друг другу.       Он отвернулся и снова посмотрел на письмо, с раздражением понимая, что смял его в кулаке. Ну, по крайней мере, оно всё ещё было читабельным.

***

      — Хокаге-сама, — спустя мгновение потрясённо произнёс Ирука. Он коротко и немного чопорно поклонился, но, к его чести, это был единственный признак его личной неприязни к Какаши.       — Я не помешал? — спросил он, обводя взглядом любопытные лица, выглядывающие из-за спины своего сенсея.       Ирука оглянулся, словно только сейчас осознав, что у него за спиной шепчутся около двадцати детей.       — Ох. Нет, у них сейчас перерыв на обед, — о чём Хокаге должен знать. Ирука не потрудился указать на это, он повернулся к детям и резко хлопнул в ладоши, заставив их мгновенно затихнуть.       Какаши впечатлённо поднял бровь. Этот трюк как нельзя кстати пригодился бы для Седьмой Команды.       — Ребята, внимание. Уверен, вы все знаете, кто это, — Ирука неопределённо и немного грубовато указал в сторону Какаши, и Какаши был благодарен, что его маска скрыла неуместную ухмылку. — А теперь, это очень важно. Я хочу, чтобы вы все с гордостью представили нашу Академию и поприветствовали Хокаге подобающим образом.       — Сенсей, правда, — попытался возразить Какаши. Но было слишком поздно. Дети уже толкались и пихали друг друга в одну шеренгу, и один за другим они начали старательно кланяться и говорить Хокаге-сама — спасибо вам за защиту нашей деревни.       Примерно к середине церемонии Какаши слегка вспотел. Он никогда бы не подумал, что Ирука способен на столь злобный выпад, но был уверен, что это какая-то форма медленной психологической пытки. Он посмотрел на Ируку, но тот был воплощением доброжелательности и моральной чистоты. Наконец, последний генин пробормотал что-то невнятное и вышел.       — Что ж. Спасибо, — почтительно пробормотал он, полагая, что этого следовало ожидать.       Ирука лишь кивнул и отвернулся под предлогом наведения порядка в классе, однако Шаринган заметил напряжение, вибрирующее в его теле. По коже пробежал холодок, он ясно вспомнил времена, когда Ирука был счастлив и спокоен в его присутствии. Он тряхнул головой, прогоняя эти бессмысленные мысли.       — У меня для тебя кое-что есть, — он постарался не принимать близко к сердцу то, как Ирука с особым остервенением схватил палку и принялся колотить по циновке. — Это от Джирайи, — ах, волшебные слова.       Чунин прекратил наказывать несчастный коврик.       — Джирайи-сама? — выражение его лица стало ярче.       — Он написал мне о Наруто. Я подумал, что ты захочешь прочитать.       Ирука… Умино-сан, — безмолвно поправил он себя, — выглядел удивлённым. И не без оснований, язвительно подумал Какаши. Он не стал бы лишать шиноби новостей о любимом человеке. Не без причины.       Он протянул скомканную бумагу. Даже с учётом приманки в виде новостей о Наруто, прошла целая минута, прежде чем чунин сделал шаг вперёд, и то лишь для того, чтобы ухватиться за письмо и вырвать его из пальцев Какаши, старательно избегая любого контакта между ними. Затем он тут же отступил назад.       Ирука вопросительно поднял бровь, разглаживая помятый листок.       Какаши пожал плечами, не утруждая себя объяснениями, пустые пальцы сжались от мнимого тепла. Он засунул руки в карманы, изучая Ируку, пока тот читал письмо.       Три года — не такой уж большой срок. В его возрасте казалось, что это вообще ничто, но эти три года…       Взгляд проследил за изгибом шрама на тонком смуглом носу, затем переместился на искривлённые губы Ируки, ухмыляющегося над неаккуратным почерком Джирайи. Очертания скул Ируки казались более выраженными.       — …ни капельки.       Какаши моргнул, сфокусировавшись на улыбающихся карих глазах.       — Прости?       Улыбка в этих глазах исчезла, и Какаши шагнул вперёд, но резко остановился, когда Ирука отстранился.       — Я сказал, что Наруто не изменился, — повторил чунин, прочищая горло.       — Точно, — Какаши почесал затылок. — Не изменился. Он только меняет всех вокруг себя.       Больше никто ничего не сказал, и Какаши увидел, что Ирука недоумевает, почему он всё ещё здесь. Он видел, как чунин ищет вежливый или даже не очень вежливый способ попросить его уйти.       — Время обеда, — пробормотал он.       Ирука уставился на него так, словно он был тугодумом.       — Да?       — Ну, я не хочу, чтобы ты пропустил его из-за меня, — сказал Какаши с вынужденной беззаботностью. — Мы можем перекусить в Ичираку, пока твои ученики не вернутся.       Выражение лица Ируки стало отстранённым, замкнутым, губы сжались.       — У меня с собой бенто, — резко заявил он.       — Верно, — да, на это было слишком много надежд. Он не двинулся с места, не ушёл, продолжая изучать Ируку. Это было самое близкое, на что ему позволили рассчитывать за последние три года.       Ирука перевёл взгляд на белую мантию Какаши, которую обычно носили Хокаге.       — Я так и не поздравил Вас с назначением на пост Хокаге, — пробормотал он почти рассеянно.       Какаши прислонился спиной к столу.       — Ну, тебя не было на церемонии, а мы не так уж часто сталкиваемся друг с другом.       На самом деле, они так редко сталкивались друг с другом, что это походило, скорее, на умысел. Ирука перестал работать добровольцем в отделе миссий, а после смерти Сандайме он ни разу не заходил в кабинет Хокаге.       Чунин отвёл взгляд.       — Верно. Я был… занят, — он поморщился, как только слова вырвались из его уст, словно осознавая, насколько возмутительно было говорить своему Хокаге, что он был слишком занят, чтобы присутствовать на наречении Шестого Каге.       Какаши пожал плечами.       — Конечно.       Ирука скрестил руки.       — Значит… Вы знали, что меня там не было?       — Знал.       Он нахмурился, сбитый с толку, когда губы чунина искривились в горькой улыбке.       — Я снова в списке подозреваемых? АНБУ снова пристально следят за мной?       У Какаши сжался желудок, и он отвёл взгляд.       — Ты никогда не вернёшься в этот список, — тихо заверил он, прежде чем повернуться и уйти.       — Замолвил за меня словечко, будучи Хокаге, да? — ехидно спросил Ирука, вежливая маска сползла.       Копирующий ниндзя остановился, схватившись рукой за дверную раму.       — Что-то вроде этого, — он оглянулся на Ируку и непроизвольно увидел образ чунина, распростёртого на кровати, задыхающегося, протягивающего да, ох, пожалуйста. Какаши. Ещё. Он закрыл видимый глаз, но это лишь придало воспоминанию остроты, усилило фокус.       Чунин отвернулся, скрестив руки на груди, в защитной манере, хотя больше было похоже, что он цепляется за самого себя.       — Думаю, я должен поблагодарить Вас, — нехотя сказал он.       — Нет, — резко выдохнул Копирующий, не успев себя сдержать. Ирука испуганно дёрнулся. — Не благодари меня, — Какаши разжал кулаки. — Я бы хотел, чтобы ты никогда больше не вспоминал о том дне.       Он ушёл, оставив Ируку в полном недоумении.

[Неопубликованное — Джордж Гордон Байрон].

О память, не мучай меня больше,

Всё настоящее затянуто туманом;

Моим надеждам на счастье в будущем конец,

В милосердии завеса прошлого.

К чему являть мне эти образы

Которые отныне я должен позабыть?

Ах! К чему возобновлять счастливые часы,

Что никогда не смогут быть моими?

Былое наслаждение удваивает нынешнюю боль,

К печали прилагается сожаление,

И сожаление, и надежда тщетны,

Я лишь прошу — забудь.