чайная книга

не пей, говорили мне, воду того колодца, она то ли проклята, то ли ещё чего — но все, кто попробовал, больше не видят солнце, и каждый рискнувший стал — веришь? — совсем другой. они не желают работать и есть не требуют, не слышат слова, не боятся чумы и тьмы; они лишь часами бесстрастно глядят на небо. как будто бы видят там то, что не видим мы. не то чтобы я прямо верю в такие вещи. ну проклят и проклят, так что теперь, ввек не пить? но бабушка Юй попросила, а ей не сбрешешь — она уже старая, сдайся и уступи. вот так и гулял через поле да перелески четырежды в день, вплоть до первых из холодов, а там... я клянусь тебе, будто сманили бесы. замёрз как собака, ходил, словно дед, с трудом, какие поля тут — к соседнему дому трудно. соврал. зуб даю, я тогда в первый раз соврал. набрал там воды, где нельзя было, снежным утром — и бабушке чай заварил из цветов и трав. она, понимаешь, пила его неохотно — обычно, но только не в тот злополучный день. она будто знала. впервые с Большой Охоты всю выпила кружку. я понял, что быть беде. беда не замедлила ход, не ошиблась дверью. к обеду я бабушку в кресло сажал к окну, пусть в то, что она что-то видит за ним, не верил. обычно-то там ей хотелось слегка вздремнуть. сегодня во всю свою силу светило солнце, а снежный покров так сиял, что нельзя смотреть. бабуля смотрела. так пристально, будто вьётся снаружи тропа мертвецов. что за глупый бред. я, правда, доподлинно знал, что случилось с нею — и что только я виноват в переплёте чар, бессильный дурак, что семью вернуть не сумеет. наверное, с горя допил злополучный чай. вода как вода, я не знаю. и вдруг мелькнула какая-то тень на мгновение за стеклом. ругая себя за неумность, я встал со стула. пел ветер, как будто бы кто-то махнул крылом. вот кто бы там ни был — да будь он вовек неладен, мне не до того, пусть решается всё само... но я замираю, безмолвно на небо глядя: драконы, драконы — их тысячи, боже мой.