Не поделим

      Оглушительно громкий шепот в ушах, но что ещё громче — звук стучащего сердца, мечтающего разорвать грудную клетку на клочки. Лиза не вполне уверена, что чувствует, когда видит этот позвоночник со вкрученным внутрь штыком. Такой до жути ровный, что зубы начинают стучать, иногда не попадая друг на друга.       Холодно и мерзко.       А Виолетта улыбается и шепчет ещё раз, пока этот звук наконец не долетит до Лизиного воспаленного разума, отсеявшего все ненужные звуки, так сильно сосредоточенного на чьем-то тяжелом вздохе, больше похожем на скрытый всхлип, что не остается сил ни на какие другие.       Фраза раскаленной кочергой врезается в грудь, поднимая на ноги.       И Лиза бежит, цепляясь за все поверхности, чтобы нигде ненароком не поскользнуться. Бежит, боясь не успеть. Замедляется, когда мозг устало подкидывает очередную картинку о том, что Вилка не права. Что Крис убежала вовсе не из-за этого.       И всё же торопится, чтобы нагнать на последней ступеньке следующего этажа и, запыхавшись, схватить за запястье так крепко, что останутся лиловые синяки, отливающие чернотой. Кристина дергается, пытаясь ту отнять, но Лиза не пускает, упираясь ногами в землю, почти хныча от досады.       А та стоит к ней этой своей прямой до невозможности спиной и даже головы не поворачивает, пока Лиза пытается отдышаться, воздух выпуская из горла хриплыми толчками.       — Куда ты? — шепчет, теряя последние крохи разума.       А Крис дергает руку ещё сильнее и мечтает сбежать. Мечтает сбежать туда, где на Лизиных губах не будет Виолеттиных. Туда, где её оставят наконец в покое и не станут утомлять бесконечными вопросами о том, почему Лиза её избегает, а потом снова зовет обратно.       Крис привыкла.       Привыкла к тому, что её отталкивают, бросают, оскорбляют, пичкают холодом словно таблетками. Ко всему этому привыкла ещё в далеком детстве.       Привыкла и к теплу от самых близких, возможно, порой редкому, почти тайному.       Но когда Лиза устраивала ей гребаные американские горки, Крис не находила себе места, не понимая, как себя с ней вести. Обороняться или бежать навстречу, грубить или одарить лаской. С Лизой всё казалось слишком сложным. А ещё до ужаса болезненным.       И то, что Лиза снова сделала это, будто намеренно, будто издеваясь, заставляло злые языки жрать сердце, отпиливая громадные куски. Крис больше не желала истязать себя.       Снова это мимолетное тепло — «пошли на прогулку с нами».       Снова эта тупая горечь — Кира.       Снова этот маленький лучик — разговоры беспечные.       Снова этот пробирающий до костей холод — их ебаный поцелуй, запечатлевшийся на обратной стороне век.       Крис до жути надоело играть в молчанку и не понимать ровным счетом ни черта. Вопросов накопилось миллион. Вопросов было столько, что ими можно было усыпать всю планету. Но ни на один из них Лиза не желала давать ей ответа, прячась в своей раковине раз за разом.       Кристине надоело раскачиваться на качелях, надоело болтать ногами, пока те не сделают солнышко, надоело чувствовать себя так, словно мина в любой момент может взорваться, словно каждую минуту ей стоило быть начеку.       Кристина привыкла быть начеку с кем угодно, но только не с Лизой. Не с той Лизой, какой та была всего несколько месяцев назад. Не хотела быть и с той, в какую та превратилась.       — Куда я? — с язвительной усмешкой. На развороте, пылко так, что внутри всё замирает и перекручивается, завязываясь в тугой узел, желающий раздавить органы, превратив те в смятку.       А там на лице отпечаток скорби: губы дрожащие, морщины, в лоб врезавшиеся, и ресницы подрагивают мелко-мелко, словно вот-вот из уголка глаза слеза покатится.       — Куда ты? — ещё тише, ещё печальнее. А Кристина скулы сжимает ещё сильнее и улыбается нервно.       Выдавливает из себя слабое:       — Мешать не хочу.       — Я хочу, — едва ли ногой не топает Лиза. И эта горячая злость такая шпарящая, такая наивно-детская, что Кристине становится смешно. Смешно где-то глубоко внутри, но никак не снаружи.       Она смотрит на неё так, словно Лиза — разрушенный после апокалипсиса мир, который уже нет никаких ресурсов собрать по-новой. Не будет никаких новых домов, никаких новых жителей, никакого смеха на углу, никакого манящего запаха из пекарни под окном, одна лишь звенящая пустота, отпугивающая забредших сюда проходимцев.       — Что ты хочешь? — фыркает.       — Хочу, чтобы ты мешала, — поясняет Лиза.       Плиты наезжают друг на друга, заставляя землю под ногами трястись. И внутри что-то дрожит тоже, когда Лиза проговаривает это так наивно и до ужаса легко, что глаза слезятся.       — Ты только и делала, что всем видом показывала, что мне рядом с тобой не место! Постоянно. Дома, в школе, на улице, везде, — размахивает руками, разводя их широко-широко. Так призывно для пуль, которые Лиза пускает в её грудь раз за разом. — Тебе абсолютно нет дела, ты мечтаешь, чтобы я исчезла из твоей семьи и всё стало как раньше! Я вижу это по твоим глазам! Ты смотришь на меня как на долбаное животное, которое убивать жалко, а вот в приют обратно отдать — само-то. Очень гуманно! — всхлипывает наконец, чувствуя, как по щеке стекает первая соленая дорожка. — Ты всем своим видом просишь меня даже не стоять рядом с тобой! Даже не дышать рядом, словно болезнь подхватить какую боишься! И скажешь теперь, что не мешаю, да? — указывает на неё подбородком в охватившей горячке. — Зачем сегодня меня с собой потянула? Показать лишний раз, насколько будет лучше, если я свалю туда, откуда пришла?!       А Лиза слушает с распахнутым ртом и понять не может, когда всё успело так далеко зайти. Когда всё успело настолько исказиться в её голове, пока Лиза пыталась бороться со своими чувствами.       — Мы раньше даже спали вместе! Зубы чистили тоже вместе! Да ты хоть знаешь, как я рада была, что наконец-то хоть где-то мне нашлось местечко, где я смогу прижиться? Это тяжело, Лиза, — выдавливает её имя сквозь зубы. — Это, блять, чертовски тяжело.       Проводит расхлябанной кистью по лицу исказившемуся, прежде чем перевести дыхание, пока Лиза под эти крики почти нечеловеческие оседает на ступеньку позади себя, утыкаясь лицом в ладони. А Кристина рядом садится, одним рывком их отрывая, чтобы те повисли как конечности безвольной куклы. За подбородок голову её поднимает, чтобы на неё продолжала смотреть, чтобы прочувствовала каждое слово.       — Мне казалось, хоть кто-то наконец дал мне ебаный шанс! Хоть одна живая душа, — качает головой удрученно. — Ты дала мне эту надежду. Делала вид, что тебе тоже это всё нравится. Что ты приняла меня. Ни черта подобного. Всё как и обычно. Знаешь, Лиза, ощущение такое, что мне в этом гребаном мире вообще нигде места нет, — выплевывает почти. — Может, так оно и есть, — усмехается горько. — Откуда ж мне знать?       А слёзы катятся уже непроизвольно. Без какого-либо контроля.       Крис так устала себя контролировать…       — Но знаешь, что самое уебищное? — кивает на неё. — То, как ты менялась. Из крайности в ебаную крайность! Я устала, Лиза! Я устала окунаться то в холодную воду, то в горячую! Заебало!       — Крис… — шепчет отстраненно, за руку её пытаясь схватить, а та дергается. Шарахается как от звука резкого и глаза выпячивает, в обратную сторону шагая. Подальше от Лизы. Подальше от этого бедствия.       У Лизы внутри какая-то кровавая пелена. Сердце ёкнуло, разорвалось. Не выдержало.       — Хочешь, я уйду? Хочешь? Могу из дома уйти, тебе так проще будет? Что мне ещё сделать, чтобы ты перестала на меня так смотреть, словно я всего этого недостойна? Да ты с первого дня так смотришь, что уж скрывать! — всё, что накопилось, на Лизу выплескивается. На Лизу обратно, оглушая. На, забирай.       — Крис… Дело не в том, что я… — зажмуривается крепко, даже сейчас из себя выдавить не в силах.       А Крис усмехается до боли устало, присаживаясь на бетон холодный, ноги скрещивая по-турецки, чтобы в глаза заглянуть. Захочет уйти — уйдет, Крис же не держит. Пройдет мимо, оставив за спиной, как делала всё это время. Пройдет мимо, сделав вид, что не заметила.       А потом и у Крис всё пройдет, наверное. В какой-нибудь один прекрасный день залечится, перестанет есть, хотя она знает наверняка, что это ложь редкостная.       — Я ведь не пытаюсь забрать у тебя твоих родителей, — качает головой. — Я тоже хочу своего отца, хочу свою мать. Таких, как у тебя. Которые любят, ласкают и всегда присматривают, что бы ни случилось. Которые, блять, любят, — всхлипывает ещё сильнее. — Но я знала, куда я попаду, знала. Они столько рассказывали мне о тебе, знаешь. Любимая дочурка. Умница, красавица, чудо, а не ребенок. Мне хотелось взглянуть на тебя хоть глазком, и я взглянула. Каждое слово, сука, правда. И умница, и красавица, и чудо. А я просто какой-то монстр, над которым они сжалились. И стоило ли оно того? — шепчет устало. — Твоя мама мечтала, чтобы мы подружились. В голову мне это вбить аккуратно при каждой встрече, ещё до нашей с тобой, пыталась. И я так сильно верила, что нам правда это удастся, что только тогда, стоя на пороге по ту сторону двери, вдруг подумала, а что если нет?       Вытирает тыльной стороной ладони влажную полоску, вздрагивая едва заметно, прежде чем продолжить, пока Лиза смотрит на неё как на живого мертвеца.       — Но у меня даже в мыслях не было вытеснить тебя из твоей семьи или дома или ещё чего-то такого. Но ты постоянно выглядела так, словно я отнимаю у тебя, черт возьми, твою жизнь, — и Лизе больно нещадно. Потому что то, как она приняла Крис, только её вина.       — Крис, дело не в этом… — снова этот шепот слабый.       И опять нет сил завершить фразу, потому что инстинктивно продолжает слушать.       — Наверное, стоило бы подумать о том, как сложатся наши отношения в действительности, — пауза растягивающаяся. — Но у меня, ребенок, что с него взять, в голове были только розовые облака и ебаные единороги. Лучше бы хоть раз задумалась, что единороги тоже не очень прикольные, когда своим рогом тебе брюхо угрожают вспороть. Ты мой единорог, Лиза, — членораздельно. — И единственное, о чем я жалею, так это о том, почему не подумала об этом раньше, когда всё ещё не успело так усложниться. Мне стоило строить больше стен, а я всё тебе отдала на плошке. Принесла и к твоим ногам бросила, чтобы ты распоряжалась как хочешь. Не нужно было. Я с тобой даже подругу свою единственную близкую разделила! Даже Киру! И хотя это она всегда была рядом, когда мне нужно было высказаться по поводу тебя, всё равно ты оставалась для меня самой близкой и самой хорошей! Всё равно в любых случаях я готова была оставить Киру и понестись следом за тобой! — руки дрожат так, что Крис едва попадает ими по щекам, с которых хочет стереть жидкость, и Лиза чуть отрывается от ступеньки, чтобы палец большой к её щеке поднести и стереть капли предательские.       Те, которых Крис не заслуживает.       — Я действительно… поступала неправильно, Крис, сейчас я… понимаю это, — протолкнуть этот ком, застрявший в горле, сложно до ужаса, стоящего в карих глазах. — И знаю, что мне не стоило… закрываться от тебя, но… У меня были свои причины.       И Крис молчит, взглядом в пол утыкаясь бетонный. Холодный, как Лизины объятия. Холодный, как Лизино отношение к ней.       — Крис, я не знаю, что сказать, и не уверена, что хочу вообще произносить это вслух, потому что после этого многое может измениться…       — Станет хуже, чем сейчас? — вскидывает глаза свои, пеленой затянутые, а в голубых глазах отблеск злости. Сухой, со слезами контрастирующей. Такой злости, какая Лизе ещё неведома.       — Но и лучше не станет, — пожимает плечами в немом крике.       Смотрит на неё проницательно-нежно, пытаясь разгадать для себя кроссворд, собрать буквы в нужные слова, решить этот долбаный ребус, никак не желающий подчиняться правилам.       А Крис молчит и смотрит в ответ, ничего больше не говоря. Дышит через раз, ногтями кожу на запястье скребет от нервов и губу закусывает то и дело, пытаясь понять, что именно сейчас услышит, если Лиза вдруг решится на этот шаг.       — Знаешь, если ты наконец решишь объясниться, я хотя бы пойму причину, — мотает головой Крис. — Не уверена, что смогу её принять, но я… попробую, — рукой машет.       А Лиза молчит как рыба.       Молчит и давится своими же словами, потому что на кону почти всё. Всё то, что она, по сути своей, и так уже потеряла, когда решила играть в молчанку.       — А показать можно? — спрашивает, облизывая сухие губы. И таращится на Крис с испугом, заседающим в печенках.       Крис лишь рукой машет снова, мол, валяй.       И тогда Лиза соскальзывает со ступенек плавно и подбирается ближе, боясь спугнуть. Если уж им суждено после этого никогда не разговаривать, как стало в последние недели, что ж — пусть, но она хотя бы запомнит вкус её губ, чтобы отложить в памяти. Чтобы прокручивать в голове перед сном, запечатлев в этот момент каждую миллисекунду.       Присаживается перед Крис, прежде чем опустить ладони на её колени, на которых руки лежат, сцепленные в замок, и раздвинуть в разные стороны с неприсущей резкостью, вынуждая за шею свою схватиться, чтобы не повалиться спиной назад. А Лиза ещё ближе ползет, между её ног на колени присаживаясь, пока Крис ногтями в её плечи врезается, взглядом ошарашенным бегая по лицу от щеки до щеки, от носа до лба, пытаясь сложить все числа в уме.       За талию к себе ближе тянет одной рукой, прежде чем второй опереться за её спиной где-то, чтобы не повалиться вместе на этот бетон холодный, и в губы впечатывается с глухим звуком, чуть языком по ним мажа, пытаясь вспомнить все видео, что видела когда-то, все рассказы Вилки и прочую лабуду, что сейчас совсем не нужна.       Но когда Крис наконец прикрывает глаза, чуть приоткрывая рот, Лиза действует уже смелее. Внутрь погружается с осторожностью, губу её нижнюю своими сминая, заставляя тихо выдохнуть себе в рот. А хватка на плечах всё сильнее с каждой секундой. И так трепетно внутри, что у Лизы сердце разрывается.       Гладит её по спине, пока пытается на языке символы нарисовать несуществующие, губу прикусывает несильно, чувствуя, как Крис шикает неловко, заваливаться назад начиная.       А потом и то, как ближе придвигается, руку одну свою с Лизиного плеча смещая, кладя на бедро, прежде чем скользнуть выше, чуть задрав куртку, а за ней следом и майку, открывая щедрый кусок кожи лижущему морозу.       Дышит тяжело, часто. Прямо Лизе в губы. И Лиза от этого с ума сходит, пытаясь понять, насколько всё усложнится после того, как всё закончится. А потому не желает останавливаться. Вообще никогда больше.       Рука соскальзывает мазком по бетону, больше не оставляя опоры. Больше не оставляя никаких преград для Крис, медленно укладывающейся на него спиной, пока Лиза перешагивает как может через Кристинино бедро, чтобы усесться на её косточки тазовые, чтобы сверху нависнуть.       Крис за неё цепляется как за круг спасательный, тянет к себе ближе, подбородок выдвигая каждый чертов раз, когда Лиза вдруг отодвигается на какую-то миллисекунду.       Чтобы снова губами коснуться, чтобы снова почувствовать этот сладковатый привкус всё ещё детской зубной пасты, Лизиной любимой. И Кристининой тоже.       Снова одну на двоих делят.       Почти как раньше.       Лиза пальцами в волосы пшеничные забирается, чуть оттягивая у корней, прежде чем на пробу съехать поцелуями на щеку, добираясь до линии челюсти. Прежде чем облизать абсолютно беспардонно, прикусывая, заставляя проскулить чуть слышно.       Мучается от этих вздохов, столько раз представлявшая их по ту сторону двери, а сейчас совсем близко — рукой подать, губами.       И снова к её рту ближе, снова углубить до невозможности, пока зубы друг о друга не стукнутся, пока ноющая боль по ним не пройдет тихой рябью. Льнет всем телом ближе, чувствуя, как-то, что под ней, отзывчиво повторяет каждое движение, тянется, стремится быть ближе.       И даже грудная клетка, в хлам разрывающаяся, пытается приблизиться всё чаще — настолько сбивается дыхание.       Снова неумелый мазок по уголку губ, прежде чем на верхнюю губу перебраться, мягко своими смять.       Кристина голову запрокидывает, выдыхает загнанно, когда Лиза своими поцелуями до мочки уха добирается, на пробу губами её подцепляя, чуть мажа языком за ним, пока Кристина растекается, распадается, преобразовывается в новые вселенные.       И Лиза так сильно боится зайти слишком далеко, что мотает головой часто-часто, отрываясь, чувствуя чужую хватку на своих запястьях, тянущую обратно.       Но уже не к губам, нет.       Просто в объятия.       Чтобы загрести в охапку и не отпускать больше.       — Скажи это, — тихо так, куда-то в висок. — Скажи вслух, я хочу услышать.       И снова повисает молчание, которое Лиза наконец находит в себе силы нарушить.       — Ты мне нравишься, Крис, — выдыхает ей в плечо, всё ещё чувствуя разломанные от усердно раздувающихся легких ребра. — Очень сильно.       — Это… это взаимно, — почти беззвучно, всё так же в волосы, утапливая там фразы, поджигая те вместе с Лизой, у которой внутри самый настоящий пожар.       Но ещё сильнее тот, что внизу.       И Лиза уже не уверена, что душ сумеет помочь ей с этим.