Пианино Якоба. История одного изгнания (сцены из авантюрно - исторической драмы).

Где-то в Подмосковье. Сидя на травке, режиссер придирчиво наблюдал, как помощники с силой раскачивают огромное корыто. Там в мутной воде мирно колыхался …Яков Платонович. Шел десятый день съемок эпизода «Штольман в Тихом океане». Съемочная группа снимала дубль за дублем, а режиссер никак не мог добиться полного сходства содержимого корыта со штормом в океане. Как всякий профессионал он требовал от сотрудников достижения полной идентичности. Однако раз за разом вместо волны, поражающей воображение высотой и мощью, на поверхности воды дрожала мелкая зыбь. Забраковав очередной дубль, режиссер широко и с силой поводил руками в воздухе, показывая, каким видит бушующий океан. Помощники понимающе кивнули и, смахнув с лиц капли пота размерами с куриное яйцо, натруженными руками, мощно качнули корыто. На сей раз результат превзошел всякие ожидания. Штольман пулей вылетел наверх, перевернулся в воздухе и камнем упал в воду, пребольно стукнувшись о дно корыта. На поверхности водной глади побежали пузырьки. Режиссер довольно потянулся и впервые за столько дней улыбнулся. «Это то, что я хотел увидеть», — произнес его внутренний голос. Тем временем пришла беда, откуда не ждали — прошло несколько минут, а Штольман все не всплывал со дна океана…тьфу ты…корыта. Режиссер, болезненно морщась, растер левую сторону груди — сердце подозрительно саднило. Неужели утонул? Он нахмурился: «Каков подлец! Как он мог нарушить график… Если бы в конце, то нехай тонет, но съемки-то в самом разгаре». Режиссер привстал, и молча поднял руку, намереваясь произнести пламенную речь, вдохновляющую коллектив на спасение Штольмана. Но народ понял его без слов и, охая-ахая, дружно прыгнул в корыто, где самозабвенно начал операцию по спасению Якова Платоновича. Общими усилиями его вытащили из воды и бросили на травку. Он не дышал, пульс не прослушивался, лишь на его лбу слабо трепетала синяя жилка. Все, кто был на площадки (кроме режиссера), набросились на практически бездыханное тело Штольмана, и принялись откачивать, делать ему искусственное дыхание и другие оживляющие манипуляции. Режиссер уже подумывал выпустить на площадку Мадлен, от одного вида которой кровь сама собой пульсировала по жилам, но усилия коллектива увенчались успехом. Бледное лицо Штольмана порозовело, веки дрогнули, и он открыл глаза. Не обошлось без побочных эффектов — на ребрах Якова Платоновича образовалось несколько трещин. Не без труда его вновь поместили в корыто. Штольман скрестил на груди руки и предался воле божьей: «Еще один такой дубль и я превращусь в воспоминание. Кстати, ради чего я должен терпеть весь этот кошмар…» Режиссер удовлетворенно выдохнул и подлечил нервную систему чекушкой коньяка. Казалось, неприятности миновали, и можно наслаждаться работой, но тут ему открылась другая проблема — выстроенная мизансцена показалась блеклой и малопривлекательной. Не хватало яркого штриха, образа или черт там знает еще чего. Режиссер погрузился в тяжкую думу, на его лбу образовались глубокие морщины, а губы вытянулись уточкой. Эй, кто там завидует сладкой доле режиссера, представляя его неким мачо, покоряющим без устали юных девиц и гребущим денюшку ежедневно да не по одному разу. Получите — распишитесь: сладкая доля на поверку оказалась горькой неволей. На съемочной площадке образовалась благоговеющая тишина. Минут через 10 ее разорвал громкий вопль режиссера: «Эврика!!! Нужны предметы — яркие символы народного обожания». Испугавшись резкого звука, помощники едва не выронили корыто. И хорошо, что удержали — Штольман терпел из последних сил. «Быстро тащите их сюда и накидайте…в океан, да покучнее», — уже спокойным тоном закончил режиссер. На площадке образовались заторы — сотрудники наперегонки бросились выполнять очередную прихоть главного. И не надо их осуждать — кто знает, может такое усердие станет прологом долгой и успешной карьеры. А кто из нас не карьерист? Кто не желает познать торжество воли и разума? Уверены, каждый ответил на оба вопроса положительно. Через пару минут в корыте бултыхались буклеты, открытки, кружки, пироги, книги, календари, на которых отчетливо проступали прекрасный лик Якова Платоновича и его не менее прекрасный торс в разных ипостасях. «Гребите их ближе к Штольману», — распоряжался режиссер, и на его лице блуждала довольная улыбка. Но как только съемочный день покатился по накатанной колее, к режиссеру подбежал охранник. Запыхавшись, не успев восстановить дыхание, он произнес срывающимся голосом: «Там…несколько милых дам наседают на нас… Пытаются штурмом овладеть…эээээ…нет…проникнуть на площадку… Мы их сдерживаем, но наши силы на исходе». Режиссер чертыхнулся, мол, мешаете творческому процессу. Но вспомнив наставления хитрых продюсеров, требовавших бережного отношения к поклонницам (на всякий случай, вдруг пригодится их легковоспламеняемость), направился к входу. Там он увидел несколько возбужденных дам. Те, в свою очередь, узнав в нем главного по Яшам, заголосили еще сильнее: «Мы требуем пропустить, запустить, допустить и предоставить нам Штольмана! Он — наше Фсееееееее…» далее слова потонули бессвязном потоке общего гула. Режиссер предпринял попытку увещевать не в меру расшалившихся дамочек, для чего широко открыл рот. Но неожиданно из его натруженного горла полилось: «О, яснолицые барышни, дамы-ждунессы! В косы банты гекзаметром усталым вплетите! Зеркало сна ваше Фсее в свое чрево впустило. Прочной решеткой и страхом чертог закрывает. Эрот летает с колчАном и стрелы пускает. Души Ждунесс он гвоздит к его чувственным ранам. Стрелы любви ваше Фсее сладострастьем пронзают. Их наконечники ядом навязчивым брызжут. Разумом души свои во сто крат излечите. Пусть Вам Афина дорогу к прозренью укажет. Сердце смиреньем, покоем стесненно сожмите. Дайте наказ, пусть чужую свободу уважит. Тюхе вам в помощь, награда отыщет героев. Зевс луноликий решетку на разик взломает. Фсеее…он свободен и вам улыбнется, И та улыбка уста ваши медом намажет». Что было дальше история умалчивает. До нас докатились лишь отголоски последующих событий: съемки приостановили — режиссер слег. А потом была магия…магия кино. Вместо корыта с мутной водицей на экране шумел океан и посреди него наслаждался покоем Штольман в окружении предметов поклонения ему…наш Штольман, герой Штольман, прекрасный Штольман, сердцеед Штольман, великий Штольман и еще много-много-много разный Штольман. И плывут акулы: «Виват Штольману!» и плывут дельфины: «Виват Штольману!» и плывут медузы: «Виват Штольману» и плывут…и плывут…и плывут…