Пианино Якоба. История одного изгнания (сцены из авантюрно - исторической драмы).

Камчатка, берег Тихого океана. Милц и Коробейников стояли возле огромного валуна и внимательно оглядывались по сторонам. В воздухе повисла напряженная тишина. Доктор первым прервал молчание: «Антон Андреевич, вы не перепутали?» Коробейников в недоумении пожал плечами и произнес: «Я точно знаю, что именно на этом валуне Яков Платонович ежедневно предавался раздумьям». Он приложил руку к камню и тут же радостно воскликнул: «Моей руке горячо — камень хранит тепло Штольмана, он был здесь совсем недавно». Обстановка не располагала к откровенной беседе, но доктора мучал один вопрос. Милц пожевал губы: «Антон Андреевич, голубчик, как вы оказались в этой глуши?» Коробейников, близоруко щуря глаза, задумался. Он и сам не понимал, как очутился в этом богом забытом месте. Может быть, преданность Штольману или склонность к авантюрным приключениям сподвигли его на добровольную ссылку? Пока Антон Андреевич раздумывал, доктор Милц выжидающе смотрел на него, надеясь получить исчерпывающий ответ. Полный решимости найти истину, Коробейников углубился в свою душу, но его усилия потерпели фиаско. Неожиданно океан расступился и в дымке тумана Антоше явилось видение: он и Аннушка катаются на лодке по реке, их тела так близко, что жар любви обжигает его душу… Антон Андреевич мечтательно облизнул пересохшие от нахлынувшего желания губы, блуждающим от вожделения взглядом окинул окружающую среду. Все вернулось на круги своя: огромный валун, бушующий океан и доктор, с недоумением взирающий на Коробейникова. Лицо Антоши светилось и источало такую непередаваемую смесь любви и печали, что в душу доктора закралась шальная мысль, а не о плотских ли наслаждениях он размышляет. Антон Андреевич с сожалением возвращался в действительность: «Какой я дурак, что променял чудо чудное Аннушку на общество с вечно замкнутым чурбаном Штольманом». Прозрение, снизошедшее на Антошу, было столь мучительным, что он едва не завыл от тоски. Окончательно избавившись от наваждения, Коробейников мрачно произнес: «Доктор, предлагаю продолжить поиски Штольмана. На ваш вопрос я отвечу позднее». Милц тяжело вздохнул — опять мучиться, но не стал возражать. В это же время… Штольман широко улыбался. В его глазах двоилось, но такого блаженства, как сейчас, он никогда не испытывал. Под ним зеленела травка, рядом березки шелестели листвой. Около одной из них две лошадки мирно щипали травку. Перед ним стоял …ангел. «Кто ты?», — прошептал Штольман… и услышал нежный, воркующий голосок: «Я — ангел Счастья». Сознание рисовало причудливые картины рая, ввергая его в состояние чудесной нирваны. «Ангеееллл, чего ты хочешь от меня? Я могу спасать…убеждать…лобзать…умилять…любить (на этом слове Штольман задумался, а способен ли он на такое чувство, но все-таки его произнес)». Глуповатая улыбка блуждала на губах Якова Платоновича. Ангел кого — то ему напоминал. Большие карие…нет голубые-голубые…синие — синие… глаза, упрямые завитки темных, или нет …русых…пшеничных волос. Он силился вспомнить, но как только в его сознании появлялись проблески прошлого, память отвечала отказом. Сквозь пелену до него донесся голос Ангела: «Мне от тебя ничего не нужно!!! У меня лишь одно желание — подарить тебе Счастье!» И тут Штольмана осенило: «О боже, я узнал тебя! О, мой чудный Ангел». Но в ту же секунду что — то мокрое и противное окатило его лицо. Яков Платонович очнулся от наваждения и понял, что находится в грязной и дурно пахнущей воде. Он попытался пошевелиться, но вода сковала тело, не давая двигаться. И тут Штольмана осенило печальное открытие — он плывет посреди бушующего океана без всякой надежды на спасение. В его душу заполз липкий страх и попытался завладеть его разумом, но Штольман усилиями воли вернулся в хорошее расположение духа. Да, он такой и его мужеству и несгибаемости, воспетым в веках, народ до сих пор посвящает лучшие произведения. Яков Платонович с усилием разлепил высохшие губы, хрипя и надсадно кашляя, произнес речитативом: «Когда завянут персики во мгле, В душе созреют сочно абрикосы. Коньяк искрится в тонком хрустале… А душу жалят чувственные осы. О таинство, в котором нет тебя… О жертвенность, скорбящая в неволе… Под страхами надежду погребя, Мы постигаем истину до боли. Как хорошо грустить наедине — Смахнем с лица навязчивые слезы. Наш разум нервно курит в стороне, Когда душой овладевают грезы. А виноград созрел и в бочку уж сложЕн. Она нам шлет привет, в ней мудрость вековая: Вся истина сокрыта в нем…в вине, Иль в коньяке, в чем больше, я не знаю. Губами жадными приник — По языку скользит живительная влага. А на душе опять тоскует бзик И требует обмена на отвагу.» Красивый мужчина талантлив во всем.