Целующие сердца

μίτος της Αριάδνης

      Каждый может упасть с лестницы. Каждый может это сделать в крайней степени неудачно. Перед Хонджуном картина, открывающаяся на нижнем лестничном пролёте, написана если не маслом, то, без сомнений, с тщательным подражанием. Случайность такого удобного случая не требует высчитывания вероятности, ведь за годы работы Ким понял, что, когда в деле замешан труп, люди не разбивают себе голову о бетон за просто так. И аджума Хон Су, женщина сорока пяти лет, сегодня в своей жизни не иначе как вытянула счастливый билет — пролетев вниз по меньшей мере целый ряд ступень, ей посчастливилось выжить. — Состояние тяжёлое, предварительно медики диагностируют закрытую черепно-мозговую травму, и в сознание она не приходит. По перспективам — ближайшие сутки для неё ключевые… а там будет видно, насколько добряче она приложилась.       Опёршись на перила, Уён поспешно делал записи в своей тетради и параллельно кратко поглядывал на работу медгруппы. То, что сложившаяся ситуация ему не нравилась так же, как и Хонджуну, выдавала пролегшая меж его бровей складка и его поджатые в тонкую линию губы. Оказав аджуме первую посильную помощь, он вызвал скорую, и за всё это время, от момента приезда фельдшеров, до этой первой реплики, Уён не проронил ни слова. Сказать, что творилось за этой маской сосредоточенности и беспрерывными действиями было несколько сложно. Зная Уёна чуть больше двух лет, Хонджун мог различать его эмоции и их подтекст примерно 50 на 50, иногда это было легко, а иногда так, как сейчас, и для Хонджуна теперь это составляло, пожалуй, самое главное осложнение. Сам он уже не питал иллюзий в отношении того, во что он ввязался. Если до приезда сюда он ещё сохранял надежду, что его подозрительность за годы службы переросла в нехилую паранойю, и именно с оглядкой на это ему не следует доверять всему, что ему кажется, то теперь дело разворачивалось перед ним более масштабно, и он получал подтверждения своим подозрениям. Другое дело Уён. Понять, о чём он думает, для Хонджуна было важно. — Ты подозрительно тихий, — с кивком в сторону большой записной книги. — Есть чем поделиться?       В ответ Уён лишь сильнее хмурится, поднимая взгляд от записей и вглядываясь вдаль на окружающую местность стройку. С минуту он остаётся в таком положении, а для Хонджуна становится достаточно очевидным, что думают они в этот момент примерно об одном и том же. И им двоим не нравится то, какие выводы можно сделать, исходя из этих размышлений. Наконец возвращаясь из своих мыслей, Уён смотрит на Хонджуна прямо, одаривая тем самым цепким вниманием своих карих глаз. — Почему он не свалил?       Ни постановка вопроса, ни сам субъект, к которому он имел отношение не нуждались в дополнительной конкретике, ведь траектория сомнений у них двоих была одинакова. Но, помимо этого, в заданном было то, что требовало уточнений лично для Кима. Увиденная на лице тень замешательства, быть может, даже недоверия, тень чего-то такого, что определённо не имело отношения к делу. — Тоже задаюсь этим вопросом, — он кратко машет головой, шумно втягивая через нос воздух, и старается не смотреть на Уёна прямо. — Ни один из возможных вариантов ответа не облегчает нам жизнь.       Липкий червь недосказанности крутился где-то в желудке, вызывая спазмы необъяснимой тревоги. Случайно просквозившее сомнение в собственной откровенности заставило Хонджуна потупить взгляд и долго что-то высматривать в каменной крошке пола. То ли пытаясь найти те самые ответы, то ли стараясь, чтобы Уён их не заметил. Ведь, убирая всё прочее, было у Хонджуна то, о чём не следовало знать наверняка никому из его окружения.       Расписывая в столбик состояние жертвы, Уён кивает о чём-то самому себе, но тянет паузу слишком очевидно, чтобы Хонджун мог поверить, что он занят чем-то ещё, кроме того, что пытается разобраться в ходе его мыслей и, возможно, уловить его реакцию. — Очевидно он хотел, чтобы его задержали. — Или же… просто был сильно обдолбанный, и потому, когда все крысы разбежались по норам, не успел сделать то же самое. — Сан сказал, что не заметил у него слишком сильных побочек. Ты говорил с ним. Ты знаешь, как ведут себя люди в отходняке. — Твою мать, Уён, что ты от меня хочешь? Чтобы я сказал, что это всё выглядит как постанова? Хотели привлечь внимание. Получилось... И вот это, — Хонджун машет в сторону нижней лестничной площадки, с которой медики переносят пострадавшую женщину в машину, — нихуя мне не нравится. Я бы предпочел, чтобы этот парень был бы обычным отбитым наркоманом. — И какой по счёту это был бы глухарь?       Уён смотрит на Хонджуна испытывающе, будто выверяя его реакцию, и вновь оставляя в голосе то самое троеточие недосказанности, которое кто-то из них должен заполнить. Однако Киму на это ответить нечего. — Ты, наверное, хотел сказать, будет.       Та самая ирония, которая не облегчает ситуацию, а лишь напротив накаляет её для Хонджуна. Ведь Уён цепкий. Настолько, что Хонджун должен был бы опасаться, ведь не вся информация, что полезная, никогда не станет поперёк горла. И Уён прав — нераскрытых у Хонджуна за последние полгода подсобралось много. — Закончили.       Короткая констатация, с которой Уён закрывает свою книгу, стягивая её чёрной резинкой, казалось, касается совершенно не окончания работы мед группы и даже не всей ситуации в целом. Тем самым червем тревоги она тянулась к тени чужого недоверия, которое, и Хонджун был уверен в этом, было выказано Уёном намеренно. Значило ли это, что Уён успел уже вывести для себя определённые выводы — Хонджуна интересовало лишь отчасти, ведь желания разбираться в этом у него, так или иначе, не было. — Я с ними поеду.       Подкуривая сигарету, Ким на эту реплику хмуро оглядывает подступающий с запада грозовой фронт и мысленно отсчитывает время, которое у него осталось. — Хочешь посмотреть, кто к ней придёт? — Ну, тот, кто её скинул, вряд ли вот так сразу объявится, потому разузнаю о ней, посмотрю на родственников. Если очнётся — послушаю, что она расскажет… — Ох не хотел я тебя заразить своей паранойей. Я рассчитывал на голос здравого смысла в твоём лице.       Принимая этот сарказм, Уён машет группе внизу, показывая, что он уже спускается, и после отдаёт Хонджуну найденные рядом с пострадавшей ключи от квартиры, из-за которой они здесь оказались. — Мы видим с тобой одни и те же вещи, но понимаем мы их по-разному. Даже к одинаковым выводам мы пришли разными путями. Можешь проверить мне на слово, мой — синоним здравого смысла. — И что же тебя на него вывело?       Перед спуском Уён замирает лишь на секунду, и Хонджун может отчётливо слышать его усмешку. — Твоя скрытность.       Ким кивает с иронией. — Конечно, скрытность… Жаль огорчать, но это не вывод, Уён, это мимикрия. Всё же ограничь своё общение с Саном.       С площадки между пролётами Хонджун может видеть на лице у спускающегося по лестнице тень улыбки, и, когда Уён оказывается на нижней площадке, смотря снизу вверх, эта эмоция проступает ещё более отчётливо в своих деталях. — Про мимикрию верно подметил. Это нам свойственно. Принимать особенности нашего окружения в своё поведение и становиться… похожими.       Намеренно выделенное последнее, и, опуская говорящие о ещё большем карие, Уён продолжает спуск вниз, бросая напоследок короткое «я позвоню», и оставляя так Хонджуна один на один с его размышлениями. Как бы невзначай сказанное звучало для Кима вполне конкретными смыслами, в которых Уён, справедливости ради, не скупился на размытости восприятия. И так-то ничего не сказал в целом открыто, и в принципе не касался кого-то конкретно, лишь рассуждение вслух. Но Хонджун понял. Пусть не на все возможные подробности, не во всех деталях, но достаточно точно, Уён без сомнений понимал, какое окружение стало для Кима постоянным. Очевидным для Хонджуна было ещё то, что источником информации Уёна были не ползущие по отделению слухи, ведь в отличии от последних, которые опирались чисто на домыслы, осведомлённость Уёна базировалась на проверенных сведениях. Что, в общем-то, тоже не было удивительным. Рано или поздно, но Чон всегда пролазит туда, куда не следует, ведь в добыче информации ему нет равных, он умеет быть своим везде, и окружающие всегда охотно сливают ему всё, о чём знают.       Туша сигарету, Хонджун ощущает лёгкое подташнивание, и он не уверен, виновата ли в этом выкуренная, или причины стоит искать в охуительности всей ситуации. Зажатые в ладони ключи вызывали желание закинуть их куда подальше и забить на всё происходящее, оставив ещё одно дело нераскрытым. Гроза затягивала всё сильнее, собравшаяся в воздухе влага давала понять, что вскоре дождь будет и здесь. Мысленный подсчёт папок, отложенных в железный ящик, подсказывал, что через некоторое время вопрос о таких вот показателях станет более остро и выбраться из этой задницы Киму уже никто не поможет. Всё так же помня, куда прокладывается дорога благими намерениями, Хонджун ещё раз осматривает местность, прежде чем зайти в квартиру.       Все пять пятиэтажек стояли в ряд примерно на одном расстоянии с небольшой погрешностью на поднятие рельефа. Возможно, в самом начале после застройки эти дома и окружающая их местность выглядели лучше, представляя из себя некое подобие спального района. Теперь же вокруг, прилегая плотно друг к другу, рассыпались небольшие дома, постройкой от одного до трёх этажей, напоминавшие собой больше скворечники, чем место для проживания людей. Небольшие островки зелени остались здесь лишь возле самих пятиэтажек и за ними, от этого дома редкий ряд деревьев, закрывавший находящийся ниже спуск, тянулся вплоть до старой детской площадки. В целом же местность была достаточно застроена, каменные джунгли разрастались неуклонно, и даже в этом районе на горизонте маячили серые очертания строительных кранов. Замершие вдалеке причудливые силуэты строящихся зданий будто теснили природу, подступая всё ближе. Шаг за шагом, год за годом, и пригород будет мало чем отличаться от шумного мегаполиса.       Толкая от себя так и оставшуюся приоткрытой дверь, Ким оценивает складывающуюся перед ним картину под новым углом. Сидящий сейчас в КПЗ парень представлялся теперь в другом свете, и все те детали, что вызывали ранее замешательство, начинали занимать свои места в другом контексте, который хоть и не становился от того понятнее, но всё же приобретал некую форму закономерности. Сброшенный хвост, который не имеет прямого отношения к убийству, красивая уловка, которая, вполне возможно, была направлена на то, чтобы просто отвлечь от чего-то внимание. Или же это способ проследить за ходом следствия, добыть какую-то информацию, собрать на кого-то сведения или каким-то образом получить к ним доступ. Возможных предположений, почему парня оставили на месте убийства было много, и любое требовало проработки. Начать же следовало с него самого, ведь он — это звено, которое связано со всей цепью.       Перед Хонджуном открылась всего одна комната, ограниченная четырьмя стенами и одним окном, комната, в которой, несмотря на её небольшие размеры, вместились три зоны человеческой жизни: место для сна, кухня и отделённый тонкой перегородкой санузел. Обставленное вплотную пространство, наполненное огромным количеством мелочей, оно несло в себе не меньше информации, чем собранная в личном деле биография. И характер этих сведений сам по себе был уже другого порядка, это не сухой собранный свод данных, а куда более личное, интимное, созданное характером того, кто живёт в самой квартире. Человеку вообще свойственно менять всё вокруг под себя и делать похожим. Бесконечный круг взаимовлияний: мир вокруг, ты сам и мир в тебе. Каждый предмет твоей комнаты как штрих автопортрета, и ты неуклонно усугубляешь это, прописывая его до мельчайших подробностей.       Три шага от двери, и, останавливаясь уже в середине этой небольшой жилплощади, Хонджун не может не удивиться. Ведь портрет, который он ожидал увидеть совсем не сходится с тем, о чём ему рассказывает комната. Вокруг порядок, в котором прослеживается методичность, привычки, взращённые с годами, и потому их невозможно спутать с сиюминутными порывами или чем-то привнесенным извне. Расположение вещей в комнате соблюдает определённую логику, повторяя маркер поведения человека, который в ней живёт. Что он делает в первую очередь, когда приходит домой, как он снимает вещи, бросает ли их на первый ближайший стул, или складывает в отведённую для этого полку. Как человек спит, как он ест, чем занимает свой досуг — всё это собрано в его комнате. Помещение же, которое Хонджун видит сейчас перед собой, по всем признакам принадлежит очень аккуратному человеку, и из этого можно было сделать заключение, что парень, сидящий сейчас в отделении, очевидно, не принадлежит самому себе.       Ровные стопки вещей в шкафу, чистые все, как одна, горизонтальные поверхности: стол, полки, кухонный шкаф. Отполированные до блеска конфорки маленькой газовой плиты в углу и раздражающе пустой умывальник с чистым набором посуды на одного рядом. Заправленный небольшой футон в соседнем углу напротив мог бы привести к мысли, что тут вообще редко кто-то бывает, если бы не та самая чистота, которую все же нужно регулярно поддерживать. Воздух, несмотря на некоторую затхлость из-за закрытого окна, сохранил в себе запах духов и каких-то моющих средств, но в целом, и как бы Хонджуну было ни странно про себя это отмечать, окружающее вокруг пространство ему нравилось намного больше своей квартиры. Даром, что большая, его жилплощадь в сравнении с этой была странно безликой, лишённой такого количества деталей, и при этом почти стабильно находящейся в полном беспорядке. В свою очередь, это тоже очень многое говорило уже о нём самом.       Ещё три шага вперёд, и, всматриваясь в заклеенное розовой плёнкой окно, Хонджун отмечает, что, навскидку, вся квартира насчитывает не более 12 квадратных метров. По меркам густонаселённого мегаполиса, где каждый квадратный метр на вес золота, даже такая аренда у черта на куличках не будет стоить копейки, тем более, то, как широко использовалась площадь для постройки этих домов, теперь считается расточительством, и из-за этого ценник на квартиры в этих домах неоправданно завышен. Суммарно получалось, что цена не очень оправдывает результат. Зачем парню с его спецификой работы снимать квартиру так далеко от центра, если за эти же деньги он мог бы снять жильё относительно попроще, но ближе к центру? — Может быть логично, если только он за неё вовсе не платит. Нужно уточнить, кем ему приходится эта аджума Хон Су.       Смещая внимание на ничем не примечательный с первого взгляда угол с футоном, Хонджун замирает на рассматривании двух соприкасающихся стен. Находящийся в тени, а потому трудно просматриваемый сразу хаос прикрепленных к ним бумаг заставляет фокусироваться в течении нескольких десятков секунд, прежде чем в спутанной веренице листов начинают узнаваться рисунки. Много, очень много рисунков. Затрагивая край ближайших, Хонджун обнаруживает под ними ещё больше, прикрепленных друг другу несколько неряшливо, из-за чего на некоторых нижних листах уже порядочно смазался гриф карандаша, и силуэты нарисованных на них будто проступают через серое и мутное стекло. Красиво. Хонджун неспешно просматривает крайний к окну ряд, поднимая каждый слой бумаги, и после отводит внимание вглубь комнаты, собирая получаемый пазл в картину целиком. — Мутно, как и на рисунках.       Образ светловолосого парня получался крайне противоречивый, о возможных мотивах его пока вообще не приходилось предполагать. Сфера его занятости, исходя из внутреннего наполнения комнаты, не прослеживалась от слова совсем, а выступала лишним и непонятным дополнением его биографии. Опираясь на полученное, парень по имени Пак Сонхва был другим, совершенно не похожим на тот свой прообраз, который Хонджун имел удовольствие вчера лицезреть. Ким, по правде, видел разные трансформации, когда жизнь занимающегося проституцией делилась на две стороны, но даже так они неминуемо оставляли отчётливый след друг на друге. Здесь же создавалось впечатление, что парень целенаправленно вытеснял всю ту часть, которая касалась его работы. На стенах в рисунках, на чистых поверхностях, на стопке пластинок и дешёвом проигрывателе у изножья футона. А ещё за всем этим выступала невысказанная грусть. За тенью развязности, цинизма и грубости оказывался очень чувствительный человек, который, на самом деле, мог быть способен на многое.       Убить? Быть соучастником? Зарабатывать подобным образом, но жить настолько… просто? Не улавливая в этом логики, Хонджун повторно проходит по кругу комнаты, силясь увидеть жизнь другого человека. Развешенные на рейле вещи контрастно отличались от тех, что мужчина видел на парне. Простые и повседневные, несколько выглаженных худи, пара футболок. От всего пахло стиральным порошком. Две пары кроссовок. Только в небольшом шкафу у входа Хонджун нашёл вещи «наряднее», некоторые были дешёвыми, но также имелось несколько комплектов от дорогих брендов, и так хоть что-то занимало своё место в общем пазле. Предназначение этих вещей не вызывало вопросов, они носились аккуратнее, от дорогих же ярче слышался сложный аромат парфюма. Зацепившись за эту мысль о запахе, Хонджун вернулся к тому, на что обратил внимание в самом начале — во всем помещении совершенно отсутствовал запах сигарет. Беря во внимание контекст того, как парень любит чистоту, в целом было бы странно, если бы его квартира смахивала на прокуренный годами тамбур, но полностью избавиться от этого запаха невозможно. Тонким слоем он неминуемо оседает на вещах, на занавесках, на ткани, и, если вспомнить, сколько сигарет задержанный скурил при Хонджуне, закономерно возникают вопросы.       Убедившись в отсутствии пепельницы и не найдя ничего полезного в отделённой от общей комнаты ванной, Ким остановился у того же угла с рисунками. С другого края этой своеобразной импровизированной доски было несколько фотографий, в целом также ничего примечательного: фото ночного города, фото, сделанное, скорее всего, в картинной галерее, несколько снимков птиц. Качество фотографий было отличным, фотоаппарата меж тем Хонджун нигде не увидел, а, значит, парень мог хранить его в каком-то другом месте. Присматриваясь к так же прикреплённым одна к одной фотографиям, где, помимо всего, были снимки знакомых Хонджуну ночных клубов, он нашёл несколько размытых полароидов, на которых был уже сам Сонхва. Разглядеть на них что-то кроме первого фона было практически невозможно из-за качества, и очертания помещения, где были сделаны снимки, расплывались в неправильной экспозиции света и тени, однако, имея определённое знание, Хонджун не мог отделаться от некоторого сходства с заведением, в котором он сам бывал. Похожий фрагмент барной стойки, частично захваченная янтарная кладка на стене, и вынимая из общего скрепа этот снимок, чем больше Хонджун продолжал всматриваться в него, тем меньше у него оставалось сомнений. Единственное, что ещё сохраняло призрачную надежду — и из-за многих причин Хонджун оговаривал для себя это именно так — он ни разу не видел Сонхва там. С отсутствием сомнений в собственной памяти и с тем, насколько примечательной была внешность самого парня, он понимал, что он не смог бы просто забыть. Вновь переводя внимание на всю стену и качая головой, Ким вкладывает полароид во внутренний карман своего пальто, и вся эта ситуация нравится ему ещё меньше, чем изначально. — Надеюсь, ты любишь фотографировать только птиц.       За розовой плёнкой окна на окружающую местность опускались вечерние тени. По прошедшему времени Хонджун уже понимал, что со стопроцентной вероятностью утром он отпустит парня, ведь что бы ни выяснил Уён, подвязать это к делу не выйдет по причине отсутствия улик. Чистота совершенного убийства равноценно осмотренной комнате вызывали вопросы, найденный снимок же, если он был понят верно — мог очень многое значить и не сулил ничего хорошего лично Киму.       Заканчивая с комнатой, он делает несколько фотографий, особое внимание уделяя стене с рисунками. Почти все клубы, снимки которых также были на ней, мужчина знал по разным обстоятельствам, но выделить из них какой-то особый не получалось. По какой причине и с какой целью фотографировал их сам парень — это предстояло выяснить, и, выписав их примерные названия, которые Ким помнил, он также на всякий случай сделал фото снимка с картинной галереей. Сидя уже в машине и вновь пролистывая личное дело парня, Хонджун понимает, что получил лишь несколько процентов от общей картины, и потому склеить хоть что-то цельное ещё не представляется возможным. То, что парень красной нитью связан с убийством сомнений не было, но какую он мог играть роль? Несоответствие возможной прибыли и места проживания шло в копилку убеждения, что обычной проституткой парень точно не является, и живёт он в такой заднице мира для того, чтобы лишний раз не светиться. Дорогие вещи в его гардеробе однозначно использовались для особых случаев, и эти «светские рауты» могли быть только с влиятельными людьми. Был ли убитый одним из таких — тут, единственное, на что Ким мог пока опираться, была стоимость его вещей. — За исключением куртки.       С выдохом он откидывает папку на пассажирское, отправляя туда следом ключи от квартиры и взятый со стены полароид. — Рубашка тоже была дешёвой.       Кивая самому себе и пару раз бесцельно открывая и закрывая солнцезащитный козырёк на потолке машины, Хонджун отвлекается на входящий телефонный звонок от Уёна. — Обрадуй меня, скажи, что она умерла. — Оу… тебя радуют неправильные вещи, Хонджун, — слышится тихо со сдавленным смешком, после чего Уён, очевидно, выходит из одного помещения в другое, и говорит уже громче. — Неужели всё ещё хуже, чем могло быть? — Ну, от одного до десяти, меня ожидает поездка по клубам. — Не, ну тут ты охренел… у тебя афтерпати, а ты ещё на что-то жалуешься. Слушай, можем махнуться не глядя. — Что у тебя? — Имена родственников, кузены, двоюродные сёстры, племянники, племянницы, братья, сёстры сестёр… а, это было… — Уён… — Как там ещё называются братья и сестры супругов? Золовка, шурин и свояченица? — В точку, молодец. А если серьёзно? — Это если грустно — одна племянница на весь белый свет. Прямо скажем, вымирающий вид. — Родители племянницы… брат, сестра? Совсем никого? — Никого. Ни кола ни двора, и вообще, может, и не совсем пиздёж был про твоего золотого парня. Я о том, что он ей легко может быть заместо сына. — Ну это мы ещё можем узнать. Что племянница? — Я пока не делал подробный запрос, сам только узнал. По прописке она живёт в Пусане. Приехать не сможет, врачей просила держать в курсе. — Хорошая тема. — Жизненная. Всю информацию я тебе скинул, между коктейлями можешь начать обрабатывать. Там у нашей дамочки дня досье интересное, одна судимость и исправительно-трудовые. Волонтёрила по социально-незащищённым. Может быть, там с парнем твоим и познакомилась. — Судимость за что? И перестань, — открывая бардачок и вынимая оттуда небольшую флягу, — он не мой парень. — Ты слишком быстро сливаешься, Джун. Понимаю, убийство все дела, с психикой у парня могут быть проблемы, но ведь ты не молодеешь, нельзя перебирать так. Тем более внешностью он хорош.       Делая первый глоток, Хонджун морщится от крепости содержимого, и оглядывает ёмкость с подозрением. — Это с каких пор ты водку пьешь, а? Или тебе знакомые врачи спирт на халяву отливают, потому ты не перебираешь? — Нет, вы посмотрите на него. Сидит в моей машине, хлещет мой спирт, и ещё умудряется быть чем-то недовольным. — Ну ты же сам сказал, — отпивая с фляги ещё. — Не молодею. — Так вот именно. Тебе ещё в барах зависать, а ты уже с тяжёлой артиллерии начал. Как ты информацию усваивать собираешься? — Ну за это не переживай. Не молодею, но ведь и не рассыпаюсь ещё. — Ой, таки задел за живое. Извиняюсь. — Ты же помнишь, что всего-то на два года младше меня, правда? — Бессовестно с твоей стороны напоминать мне о моём возрасте. В душе мне навсегда 18. — Ладно, мы отошли от темы. Что там с судимостью? — Всё тебе расскажи, доложи. Не хочешь сохранить интригу первооткрывателя, — с улыбкой Уён опускается на больничное кресло и пролистывает файл на планшете почти в самый низ. — А у нас тут наркотики. Хранение и распространение.       Хмурясь, Хонджун замирает с флягой на полпути и с непониманием смотрит сквозь лобовое стекло, о которое начинает стучать дождь. — А разве с таким разрешают волонтёрить? — Вроде нет… — Интересно. — Это тебе к Минги, за специфику привлечения по наркотикам он тебе больше расскажет. — Вообще интересно у нас получается, социально незащищённым помогают криминально нестабильные. Это чтобы что? Чтобы пополнялись ряды последних? — Ну тут ты, конечно, утрируешь. Они ведь не социальную работу выполняют, они в основном на производстве гуманитарные пакеты собирают. И то, к такой работе только несколько категорий допускается. — Всё равно с наркотиками странно. К Минги точно в гости наведаться нужно.       С несколько десятков секунд на линии опускается тишина, в которой Хонджун ставит ещё одну галочку напротив того, что с наркотиками парень должен быть связан. Закручивая флягу, он возвращает её в бардачок, и после опускает окно со стороны пассажирского кресла, впуская в салон машины влагу. — Хонджун? — М? — Ты же понимаешь, что двери были открыты до? — Двери? Ты в плане того, что она не дошла? — Наверняка. Пролежала она там недолго, иначе кровопотеря была бы больше. А так, от силы прошло не больше 30 минут. — Намекаешь, что тот, кто её скинул, мог видеть нас?       В грозовых сумерках блестели молнии. Гром, который содрагал небо, оседал неприятной скованностью где-то в районе затылка. Как бы ни старался Хонджун гнать от себя эти мысли, но от самого вида крови на лестнице, через всю эту местность и чужие рисунки на стенах он ощущал это — предостережение. Как неприятный привкус во рту, как интуитивное понимание, что вокруг затаилась опасность, и ты упорно движешься ей навстречу. — Это предположение. — Интересно, если не ошибочное.       С усмешкой мужчина опускает взгляд на оставленный возле папки полароид. — Что ж… у меня ещё культурная программа впереди…       В воздухе зависает такое банальное как желание сказать «спасибо», ведь, отметая всё прочее, Хонджун знает, что бесцельные разговоры и подколки Уёна всегда преследуют достаточно очевидную цель. Но сказать — это намного сложнее, чем понять. Подумать, намного легче, чем признаться самому себе, что ему это было необходимо. — Ты, наверное, хотел сказать спасибо за халявный спирт?       Через динамик телефона слышится с улыбкой, и Хонджун повторяет её неосознанно. — Наверное. — Всегда пожалуйста. Это у нас в ассортименте. — Надеюсь, это и правда был он. — Обижаешь, чистейший. Другого не держим. — Тогда спасибо. — Засчитано. Жду результатов рандеву с подпольными клубами столицы. И прихвати мне сувенир. — Чего ваша душа желает? — Возьми в каждом барные спички.       Несколько стопорясь в подтверждении для себя правильности услышанного, Хонджун замирает с ключом зажигания, не проворачивая его, чтобы ещё раз уточнить и услышать наверняка. — Спички? — Ага. — Зачем тебе спички? — Спичечный домик буду строить, Хонджун. Развивать мелкую моторику. — Л-ладно. — Возьми всех видов, которые найдёшь. Ну и текилку мне прихвати, будет честный обмен.       Уён сбрасывает звонок, и в машине опускается тишина. Чернеющая мгла за окном постепенно прореживается огнями домов и вдоль улиц, дождевая завеса же начинает нещадно бить по стёклам, заставляя Хонджуна закрыть пассажирское окно. Опираясь затылком на кресло и всматриваясь в преломление струй дождя на лобовом, он мог бы задуматься об этом странном отличии двух людей. О моральных принципах, о разных точках зрения, о недопустимости и непринятии. Но переводя взгляд на соседствующее сиденье, он не может позволить себе это сделать.

«Ты всё равно не сможешь понять меня, братец. Не пытайся».

      Воздух выжигает лёгкие своей бесполезностью, и в один момент Хонджун не знает, а был ли смысл хоть когда-то. Действительно ли он пробовал понять. Хоть когда-то. Поразительно схожие внешне, но абсолютно разные внутри. Теперь это точно не имело смысла.       Заводя машину, он выезжает со двора комплекса, и старается больше не смотреть на пассажирское кресло.