Целующие сердца

χάος

      Разрисованные стены, старые постройки, узкие проходы, похожие на пещерный лаз с тем единственным отличием, что каменную глыбу потолка тут заменяют кондиционеры и трубы. Хонджун очень старается бывать в таких местах нечасто, а случаи, когда приходится — откладывает до самого возможного последнего, соизмеряя с остротой необходимости. Людей его профессии здесь с хлебом да с солью не встречают, работающие тут «на местах», понимая, чем может быть чреват инцидент, поле своей деятельности подчищают быстро и качественно. Пытаться закрыть такие заведения — это всё равно, что крутить колесо Сансары — циклично и бесполезно. Добывать информацию здесь тоже равносильно игре в рулетку, ведь, даже если ты сольёшься с толпой и будешь выглядеть как среднестатистический покупатель или посетитель, пришедший оттянуться, с чередой вопросов в тебе, так или иначе, распознают копа. Потому тут каждый выкручивается как может, или, как говорится, кто на что горазд, подробностями методов своей работы по таким забегаловкам никто не делится, что и неудивительно. Под маской закона полицейский может делать всё что-угодно абсолютно безнаказанно.       Хонджун как-то пробовал вывести Уёна на честный разговор о том, какой конкретно перечень статьей уголовного кодекса тот успевает нарушить в своей, ни дать, ни взять, крайне плодотворной обработке свидетелей и во время сбора сведений, но Чон, с присущей ему деликатностью, а то есть с полным её отсутствием, всегда посылал его нахуй и лайфхаки своей работы упорно хранил в секрете, как тогда, так и прежде. На это Хонджун зла не держал. Свято место, как известно, пусто не бывает, найти свой личный способ и средство — это основная сложность задачи, и потому в своей практике сам Ким предпочитал идти по наименьшему пути сопротивления, вылавливая источники информации с долгосрочной перспективой в лицах конкретных людей. И вылавливая — в прямом смысле этого слова.       Так, ещё за время работы опером, он научился выстраивать в мире криминала «связи», и в наиболее злачных местах у него всегда была пара-тройка относительно надёжных людей, которые, в уплату оказанной или всё ещё оказываемой Хонджуном помощи, могли стать по необходимости его слухом и зрением, собирая и запоминая нужные данные. Конечно, качество этих сведений так или иначе всегда требовало дополнительной проверки, ведь доверять людям, у которых определения понятий правда, ложь и обязательства всегда диктуются фактором выгоды — дерьмовая затея. Играть в эту игру «найди 10 отличий» в словах разных людей, сказанных на одну и ту же тему занятие долгое и изматывающее, и Хонджун его никогда особо не любил, а потому никогда и не разделял завистливые и азартные взгляды Уёна на открывающиеся перспективы такого времяпровождения. Устойчивая уверенность в нелегальности методов работы того у Хонджуна исходила как раз из тех самых размышлений, что, должно быть, подобная программа дознаний проходила у Уёна куда интересней.       Но нынешняя ситуация уже имела мало общего с тем, что было у Хонджуна когда-то, и с тем, как он работал когда-то. Ездить по всем тем клубам, перечень которых он выписал, необходимости не было, ведь с тем, как изменился его круг общения, поменялись и его связи в этом мире. А вместе с ними — и характер положения Кима, которое он занимал в его иерархии. Посвятить в это Уёна, конечно же, Хонджун не мог, как и объяснить причину, почему он так старательно заливался спиртом. Потерять взаимопонимание с Уёном — вопрос не обычной дружбы и чувства общности — Хонджун боялся быть им непонятым. Он боялся стать с ним по разные стороны баррикад. Недосказанность и умалчивание. Опасение и понимание, что, в таком случае, окажется, что всё это время Сан в чём-то был прав.       Позаботясь о своём внешнем виде и оставив машину за несколько кварталов по простой причине отсутствия дорог в такой части города как эта, Ким добивал остатки содержимого одолженной у Уёна фляги, силясь так дойти до нужной кондиции. Взятая из багажника чужая кожаная куртка пахла пиздец сладко как у самой заправской шлюхи, и упаси Боже, чтобы Хонджун когда-нибудь узнал такие подробности работы Уёна и то, как именно он использует подобное. По обнаруженной во внутреннем кармане пачке презервативов спектр предположений сужался до минимума, лишая альтернатив, и это непроизвольно откликалось неприятной скованностью вдоль позвоночника. — Ну, во всяком случае законно. Даже если аморально.       Подспудно Хонджун понимал, что далеко не в морали дело, или, во всяком случае, не в том, как она понималась лично Уёном. Неоновые огни, ведущие в спуск к подвальному бару, слабо поддевали непроглядную муть подворотен, и не помогали сфокусироваться на этой мысли всерьез. Они тянули к себе другим смыслом и подачей, откликаясь у Хонджуна внутри совсем не подходящими его статусу и должности ощущениями, и понимать это в себе для него было непозволительным. Однозначно, виделось это всё для него и Уёна по-разному, и если последний, несмотря ни на что, оставался верен себе, оставался верен закону, то Хонджун же не знал, во что вообще он может верить. Когда он только пришёл в органы, он действительно думал, что сможет изменить мир к лучшему, что порядок зависит от каждого человека, от его действий и устремлений. Много позже он для себя уяснил, что всё это: от мелкой преступности, уличной поножовщины, доморощенных торгашей, до дилерства, отмывания денег и крупного теневого бизнеса — одна большая воронка, которая существует как данность, всегда, везде, неизменно. Сколько ни руби гидре голову — их всегда будет больше.       Мир преступности — это не просто система, это чёрная дыра, которая втягивает людей по капле. Сначала ты просто рядом с ней: ходишь мимо, слышишь разные имена, знаешь точки, потом узнаёшь людей. Очень долго ты работаешь с мыслью, что вот это всё — на благо, ведь ты перекрываешь преступность, улучшаешь показатели. Момент, который меняет тебя незаметный, ты не видишь грани и даже подумать не можешь, что ты её переступил, просто однажды, озираясь вокруг, ты видишь лишь темноту и понимаешь, что берег остался далеко позади, а ты уже в самом сердце этой воронки.       И теперь у Хонджуна нет однозначного понимания, спускаясь по крутой лестнице вниз, он входит в ту самую воронку не так, как должен, не так, как ему было привычно ещё некоторое время до и совершенно не так, как это делает тот же Уён. Ведь Хонджун больше не противопоставляет себя этому миру, он принимает его.       Гулкие басы играющей музыки ощущаются ещё с коридора, ползущего от входа к основным залам. Сплетение ходов, свечение диодов, которые тянутся по стенам, повторяя их стыки и развороты, они ведут вперёд — в лабиринты катакомб всех человеческих пороков. Медленно снующие по ним люди, подбитость координации которых не вызывает вопросов, Хонджуна не замечают, и, даже задевая его в узких проходах, лишь пятятся назад, упираясь в стены и оставаясь в своём помутненном сознании. Некоторым, судя по лицам, однозначно нет 18, и раньше Хонджун наверняка не сдержался бы. Несколько лет назад, контактируя с отделом по борьбе с наркотиками через Минги, он помогал закрывать такие места пачками, за что сам Минги часто иронизировал над тем, в том ли отделе Хонджун работает. По факту, именно так Ким вышел на таких людей как До Чвон, и именно за раскрытие одной наркосети в ходе расследования убийства Хонджун, в частности, и получил повышение. Но это в частности. Лирика событий тех лет, в которую вошло и убийство его сестры, получила красочные сказания в виде циркулирующих от отдела к отделу слухов.       Теперь же, оглядывая открывающийся подсвеченный голубыми лампами зал, Хонджун не испытывает ни одной из тех эмоций, которые ему были присущи раньше. С выжженным изнутри равнодушием он обходит отгороженные черными вертикальными перекладинами зоны с диванами и, поднимаясь по нескольким ступенькам к завернутому кругом подиуму, который совмещает в себе также функцию барной стойки, он садится на одно из свободных мест за ним. Большая часть танцующих здесь «с привилегиями» была уже занята и отрабатывала свою зарплату, потому почти пустующий подиум предоставлял в этот момент не самый большой выбор. Оценивать его наполнение Хонджуну не было надобности, ведь у нужного ему здесь человека была другая сфера занятости, однако не обратить своё внимание он не мог. Не сравнивать он не мог. Гибкость тел в синих вспышках ламп, их вызывающая доступность и обнажённость, простота подачи, приевшаяся до оскомины. Особый интерес к вульгарщине Хонджуну в принципе никогда знаком не был, азарт юности утих ещё за первые пять лет работы, и потому к своим тридцати с лишним годам он был уверен, что внутри него сформировался определенный архетип. Это убеждение, не без иронии, Хонджун теперь воспринимал как степень своей бракованности, ведь оно оказалось настолько правильным, насколько же и ошибочным. Видимо, когда-то, ему всё же не стоило смотреть. Найти все качества своего архетипа в одной проститутке — это Хонджуну хотелось считать ошибкой, но, тем не менее, это всё равно оставалось правдой.       Ёсан, по правде, не чета всем тем — на подиуме — Хонджун не видел такого характера ни до, ни после. В его глазах виделась жизнь, которую Хонджун не мог понять, которую он вынужден был узнать лучше. Что приводит людей к такой жизни, соединение каких событий должно стать граничным перед тем, как человек станет частью этого мира. И есть ли вообще такие условия, которые толкают человека в эту воронку. Хонджун знал тех, кто убивал человека за дозу, видел других — обласканных жизнью золотых уродов, которые совершали двойное убийство просто потому, что им было скучно. Были и такие, которые ввязывались в криминал от безвыходности, которых тупо подставляли и которым больше некуда было податься. Были и те, кто находил в этом мире свою жизнь, но там же они её и теряли. Эти сюжеты всегда разные, но итоговые главы один в один одинаковые, и всех ожидает один и тот же финал.       От созерцания подиума Хонджуна отвлекает смазанный шум голосов в другом конце зала, и, узнавая один из них, мужчина отклоняется на барном стуле назад, стараясь установить зрительный контакт. Его осведомитель отличался определенной, если так можно сказать, популярностью, и это было удобно в отношении того, что он был вхож в разные разношёрстные компании, работал во многих клубах, в частности именно в тех, снимки которых Ким видел сегодня в квартире, но при этом он умел оставаться в тени. Работать с ним также было выгодно, ведь конкретно по специфике работы отдела Хонджуна он не проходил, по мокрухе не привлекался, а потому не мелькал ни в сводках, ни в делах, как свидетель. Помогал же Ким ему тем, что сливал информацию об облавах в тех заведениях, где тот толкал синтетический наркотик.       Ещё три года назад грешить таким Хонджун себе не позволил бы, теперь же он сам мог выступать в качестве дилера. Эта причина, в свою очередь, способствовала тому, что парень смотрел на него больше как на «своего», и потому более охотно шёл на сотрудничество. Однако, опираясь на ту самую особую популярность, доверять ему на все сто Хонджун не мог ни при каком раскладе событий. Служители двух и больше господ всегда, в первую очередь, служат только себе.       Теодоро Наварро в Корее пользовался фамилией своей матери и был известен в своих кругах как Им Те Ён, но чаще и проще его звали Тео. Австралийские корни скрыть в нем было невозможно, они легко читались и в его внешности, и в характере, но особый шарм испанской непосредственности ему достался по отцовской линии. Подноготную Тео Хонджун пробил настолько, насколько это было возможно с учётом специфики его двойной жизни, и, исходя из чистых документов, отец Тео — Рафаэль Наварро — был выходцем из испанской семьи, которая эмигрировала в Австралию в 1960-х годах, мать Тео чистая кореянка Им Юн Джи переехала в Австралию в начале 90-х, и там, в портовом городе Мельбурн, через пару лет познакомилась с Рафаэлем. Как плод этой межконтинентальной любви вновь оказался в Корее — история запутанная и сложная, но знание, что Тео не просто работает с кем придётся, а имеет отношение к австралийскому синдикату на корейском рынке сбыта наркотических веществ, несколько приоткрывала завесу над этой тайной.       В центральную часть зала Тео выходит не один, а в сопровождении, или, что вернее, сопровождая двух амбалов, которые говорят с ним на корейском, но с хорошо узнаваемым китайским акцентом. Басы музыки проглатывают слова, и, прислушиваясь скорее в силу своего производственного интереса, Хонджун отводит взгляд от самих участников разговора на зеркальную стену, находящуюся напротив подиума, продолжая таким образом наблюдать боковым зрением за происходящим. — Тео, ты сам понимаешь, нам товар, а не бабки нужны. — Или ты, может, нас кинуть решил?       Разворачиваясь полубоком к китайцам, дилер флегматично мажет взглядом по пространству зала и, отпивая из чёрной чашки не иначе как самый крепкий кофе, отвечает неспешно, сохраняя спокойствие в каждом растягивании гласных. — Ну, хотел бы кинуть, то с вами я тут не стоял бы. И вы не стояли бы.       Он хмыкает с улыбкой, но смотрит прямо в глаза собеседников открыто, располагающе, не оставляя подтекста издёвки, за которую здесь можно дорого поплатиться. — Сидел бы с копами в их мрачном сером бусике с камерами и сливал бы детали. А допросы у них хуже, чем их кофе. — Красиво стелишь, только это всё равно слишком смахивает на то, что кто-то решил вытащить нас на свет.       Дальше голоса тонут в новом треке, смешиваясь с громким вступлением ударных и гитар, и Ким пропускает реплики три, плюс конкретно длинную от одного из китайцев. Когда музыка сменяется на хриплый голос солиста слышимость становится лишь немногим лучше, позволяя выхватывать обрывки фраз. — …я не работаю с метом. Никогда. Не моя линия…       Тео пьёт кофе беспечно, но, смотря на его силуэт через зеркало, Хонджун видит его сосредоточенность, как твёрдо он стоит на ногах, сохраняя стойкое напряжение за вальяжной уверенностью. Его поза открыта, жесты все выверены, чтобы вызвать доверие. Значит, ситуация требует этого контроля. –… в этом мире всё совпадает. Мы вот тоже беседуем потому, что кто-то другой где-то облажался. — Но ты не в ответе? — В моральном смысле — может, но не по делу. Я дал вам контакт, вы договорились, а дальше вы работали с другими людьми. Не со мной. — Слишком чисто ты стоишь, как будто знал, что будет откат.       Тео вновь улыбается, смотря на мужчин, но что произносит он сразу после Хонджун опять не слышит из-за громкости музыки. –… я бы сидел на пляже Сиднея, пил вино и жаловался бы на солнце. Я постараюсь узнать и уладить, но не потому, что должен. Просто я не хочу, чтобы вы полезли в драку, не зная, в кого стрелять.       Опять теряя слышимость, Хонджун оценивающе смотрит в зеркало, цепляясь за внешний вид китайцев. Простые удобные вещи, кожа забита тату, тяжёлые золотые цепочки и такие же кольца. Всё в них говорило, что таких лучше не злить, проявлять осторожность они не станут — сразу пропишут место на свалке. И Тео эту неприятность своего положения также прекрасно понимает. Потому и тянет, сбавляя накал и находя выход из ситуации. Они ещё говорят с минуту, звучат ещё тише, потому Ким не слышит конкретики. Тео делает несколько шагов, очевидно, ведя разговор к завершению, и, хоть напряжение полностью не уходит с лиц китайцев, непреклонность их становится на порядок меньше. — Вы же знаете, абсолютная чистота — только в операционной, да и то, если санитар не с бодуна. Случилась заминка, такое бывает… я уверен, максимум два дня, и всё будет у вас.       Один из китайцев, который всё это время говорил меньше второго, недовольно сжал челюсть и подошёл к Тео ближе. Он смотрел внимательно, с неприязнью, очевидно, всё ещё не веря ни одному, сказанному дилером, слову, и после заговорил более резко. — Проблема не только в товаре, проблема в слухах. Некоторые мертвецы нашептали, что кто-то начал часто сливать «наверх». И тут ты. Совпадение?       Тео впервые за всё это время замер. Хонджун не мог видеть его взгляд и из-за музыки вновь ускользнуло то, что он ответил следом, но по ровности его спины можно было судить о главном — дело на редкость действительно интересная дрянь. Пока басы содрогали пространство и ничерта не было слышно, Хонджун вспоминал, когда в последний раз он контактировал с Минги. Он был в главном отделе Сеула по обороту наркотиков, и через него проходили все окружные сводки, но о какой-то особой утечке Хонджун от него не слышал. –… моя репутация держится на том, что я не хочу быть одним из мертвецов. Я не люблю шептать и не люблю тех, кто это делает. Мы с вами в одной лодке. — Это не ответ, Тео. — Мы не на бирже намёков, здесь всё прозрачно, господа, — дилер расслабляется в жестах, вновь ведя игру, и, очевидно, делая это хорошо. — Либо мне держать слово, либо — оборону. А последнее не по мне. — Яомо всё слышит. У тебя двое суток. — Свяжусь с вами через 24 часа. Сам ненавижу ожидание, и не люблю заставлять ждать. — Сам сказал. Как найти нас — знаешь.       В отражении Ким наблюдает, как китайцы разворачиваются и покидают зал, а после, через минуту, видит взгляд самого Тео. Он смотрит безошибочно через зеркало на него и, кратко качая головой, кивает в другую сторону зала, где есть выход на другую часть улицы. Сизое задымление пульсирует тёмно-синим неоном в бит нового трека, десятки людей, движение на подиуме — всё сохраняет свою безучастность, как идеальный фон, который поглотит любое сказанное слово в своей музыке.       Улица встречает Хонджуна воздухом, плотным от запаха сигарет, влаги и выхлопа кондиционеров. Тео стоит чуть в стороне от двери черного выхода, вокруг него тот же дым, и первые минуты он так и молчит, делая затяжки неспешно, будто действительно пришёл сюда только покурить. — Будешь?       Он протягивает Хонджуну пачку безмятежно, в привычке закусывая сигарету зубами и параллельно что-то печатая свободной рукой в телефоне. — Они чистые?       Ответом Хонджуну служит насмешливый боковой взгляд, и, когда Ким отрицательно машет головой, Тео усмехается снисходительной жалостью, вкладывая пачку обратно в карман куртки. — И тебе всё ещё не холодно?       На непонимание дилер выдыхает дым и также, будто журя маленького ребенка, смотрит на Хонджуна, гася телефон. Складывает руки на груди и опирается плечом на стену беспечно, легко, будто за разговором з давним другом. — Вершина моральных устоев не самое приятное место, м? Ветра должны обдувать сумасшедшие. — Моральных устоев… как же…       Ирония в этих двух репликах едкая, и Хонджуну за её наличие должно быть если уже и не обидно, то, по крайней мере, всё ещё неприятно. Но, обдумывая несколько секунд, он и сам не знает, как же ему. — У меня там хорошая пещера, как видишь. В твоих интересах, чтобы я в ней и оставался. — В общих.       Тёмный взгляд Тео мелькает лукавостью, за дымом сигарет, за подтекстом ситуации, за неправильностью эмоций, которые только есть у Хонджуна на всё это. Раздача карт, когда в колоде есть меченые. Чувство погружения и готовность идти до конца — это теперь обоюдно, знакомо не только одному из них, ведь Хонджун также сидит за этим столом. И Тео смотрит на него с этим, будто оценивает его степень окраса, схожесть их шкур и длину когтей. Хонджун принимает этот взгляд молча, но чувствуя, как что-то вязкое и чужое расползается под кожей, медленно оседая в сердце. — У тебя сегодня особенно людно, — подкуривая свою сигарету, он намеренно тянет паузу и чуть склоняет голову в задумчивости, будто примеряясь, как расставить шаги на шахматной доске. — На «улицах» какие-то проблемы? — Проблемы…       Тео широко улыбается и, выдыхая дым в сторону, делает глубокий вдох ночного воздуха. — Проблемы, Джун, они как плесень. Плесень под обоями — всегда и везде, просто нужно время, чтобы она проступила на поверхность. — Даже если так, плесень бывает разная: есть безвредная, есть чёрная, ядовитая. У них разные последствия. Ты мне не говорил, что вас начали часто сливать. — А ты меня в принципе ни о чём не спрашивал. А не спрашивал потому, что от своих ничего не слышал, а значит — ничего не происходит. Ну а то, что ты услышал в клубе — всё вращается, люди приходят и уходят, какие-то каналы закрываются, а где-то появляются новые поставки. Это жизнь.       В словах Тео было спокойствие, но Хонджун привык не доверять тому, что слышит, в особенности, когда говорящий из тех людей, кто играет на две стороны. Он сам такой, и по себе знает, как правильно вести эту игру. — И ты хочешь сказать, что сливы по вашей ветке не мешают? — А я не говорил, что они по нашей. Я вообще ничего тебе не говорил. Кто-то, где-то… когда-то — слишком похоже на слух. А их я не распространяю.       Тонкость иронии в глазах Тео отдает холодом лезвия. Хонджун сам усмехается, смотря в эту открытость напротив, пока горечь её фальши тянет кислым послевкусием металла в воздухе. — А как же иначе… Значит, никаких особых просьб не будет? — Какие просьбы? Ты сам пришёл. Значит… у тебя есть что-то. — Ладно, Тео, как скажешь… У меня парень один, узнать о нём хочу.       Протягивая дилеру фото, взятое из личного дела Сонхва, Хонджун намеренно умалчивает о том, кем парень является, и где в данный момент он находится. — Говорят, бывает в тех же клубах, что и ты… Говорят, болтливый очень, а у тебя, как я знаю, слух хороший — может, слышал что интересное? — Вообще, верить всему, о чём говорят — затея не очень. Но раз так.       Тео смотрит на фотографию с несколько медленных выдохов, и по прищуру его глаз Хонджун успевает подумать, что ответ его будет отрицательным, но после дилер поднимает взгляд от фото, и в нём одно выверенное узнавание. — Знаю. Но не по клубам.       Он возвращает фотографию, смотря на Хонджуна внимательно, и именно так последующие его слова Хонджун уже предугадывает. — Зачем он тебе? — О как…       Напряжение между ними делает воздух более вязким, утяжеляя в нём влагу прошедшего дождя и собирая дым сгустком недосказанности. Стараясь не выдать свои личные опасения, Ким тянет улыбку почти сатирически, лукаво оглядывая дилера, но мысли его мечутся как гоночные болиды по трассе, ведь ситуация складывается совершенно не так, как он рассчитывал. — Такое близкое знакомство? — Не ближе, чем наше с тобой. Но ты сам знаешь, что такое обязательства в нашем мире. Их забудешь… и искать потом будут уже тебя. — Значит, предо мной у тебя нет обязательств?       С той же улыбкой Тео отводит взгляд, смотря куда-то в пустоту, и после, выбрасывая скуренную сигарету, тянет незамысловато: — Три года назад наши звали тебя бешеной охотничьей гончей. Все знали, кого «благодарить» за тот тотальный обвал на наркорынке… Что же такого случилось, что теперь ты стал Цербером?       Дикий смешанный гул внутри Хонджуна становится громче, он тянет и жмётся прямо в середине грудной клетки, скаля зубы и царапая внутренности когтями как зверь, загнанный в капкан. Раскалённая первобытная злость — её не выпустить, ведь она способна уничтожить всё на своём пути. Потому Хонджун давит это в себе, впуская в лёгкие дым, и сохраняя возможность мыслить здраво. — Ад стал шире.       Это Тео принимает с иронией в уголках глаз. — Тогда тебе лучше знать, в каких его кругах следует искать зверя.       Выдыхая усмешку вместе с горечью дыма, Хонджун смотрит на Тео внимательно, собирает, анализирует смысл сказанного и делает шаг ближе, чувствуя на языке привкус азарта, как хищник, который начинает охоту. Ведь Тео не молчит за просто так, не было ещё такого случая, чтобы он прикрывал простую шлюху в угоду каких-то своих интересов. И сказанное им опирается на другое. — Нет, дело не в чьих-то обязательствах, правда? Это твоё недоверие… лично мне. Что особенного в этом парне, что ты даже не можешь назвать его имя? — Тише, Джун, не спеши рубить головы. Если бы не было между нами доверия, то я и слова тебе не сказал бы. — Тогда в чём проблема? — Парень не мой. И я не лезу в то, в чём не хочу разбираться после.       Он щёлкает зажигалкой, подкуривая новую сигарету, не отводит взгляд и не отступает назад, сохраняя между ними то же расстояние. Хонджун же начинает понимать, что новая информация об этом Сонхва ему совершенно не понравится. — У всего есть чёткие границы, ты знаешь это. Ты ведь тоже не можешь мне сказать, что у тебя связано с этим парнем. С моей же стороны… — Тео вдыхает дым, а выдыхает недовольство, качая головой так, будто то, что он хочет сказать, было давно очевидно, и только Хонджун виноват, что не обратил на это внимание раньше. — «На улицах» у тебя шаткое положение. Я не верю слухам, только тому, что вижу своими глазами, но кто-то уже начал под тебя копать. — Мутно, Тео… — Я не называю имён не потому, что у меня в этом выгода. Я просто не знаю их. Были вопросы, но кто сборщик информации — сам понимаешь, это не соцанкетирование. — Парень как-то связан с этим?       Тео молчит криво, поджимая губы в той самой осторожности, будто колеблясь между «за» и «против». В его глазах между стойкостью и уверенностью всё же мелькает сомнение, и Хонджун, на самом деле, его понимает, ведь в этой игре всегда кто-то блефует. После десяток секунд молчания дилер отвечает единственным возможным для него способом. — Знаешь, Джун, в чём между нами разница? Ты всё ещё будто выбираешь сторону, и неудивительно, что есть те, кому это не нравится. Я не знаю, по какой причине ты ищешь парня, и с чем он у тебя связан. Но я могу сказать, что он связан с тобой.       Всё ещё также смотря на Тео, Хонджун уже не замечает его полностью. Вместо этого перед ним один за одним мелькают убитый мужчина, снимки на стенах и парень, сидящий сейчас в его отделении. Медленно опуская голову, Хонджун улыбается, пока все собранные факты, сумбурным потоком, роятся в его сознании. — Он был один? — Если ты о том, кто собирал сведения, то нет — их было несколько. Но эти лица мне не знакомы, я не видел их до, и не видел ни разу после. — Чтобы ты, и кого-то не знал… неужели такое случается? — Значит, они не из моего круга… Джун, — в глазах, как и в голосе твёрдость, лишённая вызова, но закалённая сталью. — Мне важно, чтобы между нами всё оставалось чисто. Потому я и говорю это, хотя для меня это может обернуться круто.       Тео смотрит почти бесстрастно, но в нём сохраняется внутреннее напряжение, он выбирает слова аккуратно, выверено, взвешивая их, как оружие на ладони. Ведь знает, что реальное может быть нацелено на него. — Пока ты мне не враг — я не стану твоим. — Чисто… — ирония вяжет узлы на новых смыслах, которые раньше Ким упускал из виду. — Не слишком правильное слово для твоего мира, не находишь? — Всё зависит от точки зрения. Пока ты продолжишь считать этот мир только моим, ты не сможешь понять его законы.       Хонджун читает Тео поверх дыма и смотрит как в зеркало. Случайно брошенное слово срабатывает провокацией, которая обнажает то, что стараются сохранить сокрытым. У Тео тот же взгляд, но под ним другие мотивы. У него та же выдержка, но отработана она в борьбе с другими силами. У него так же есть оружие, но Хонджун скорее увидит его дуло, чем будет стоять рядом с ним.       Улыбаясь, Ким смотрит на время, но видит лишь счётчик, который уже насчитал минус три часа с момента, как он должен был отпустить парня из КПЗ. — Ты забыл? У меня есть своя пещера, и мне чертовски в ней нравится. — Я понимаю. Вот только… сможешь ли ты держать в ней оборону? Один? — О, неужто предлагаешь помощь? — Такой роскошью, увы, я не располагаю, но, — он смотрит открыто, с тенью какой-то своей правды, контекст которой Хонджуну не известен, — лично мне стрелять в тебя нет резона. — Ну, это время рассудит. У меня только одна просьба: если что, не стреляй в спину.       Понимая, что большего от Тео не узнать, Хонджун выбрасывает пустую пачку от сигарет в стоящий рядом переполненный бак, и, одинаково не желая возвращаться ни к этому разговору, ни в душный клуб, он открывает на телефоне карту, чтобы понять, как добраться до машины Уёна, которая осталась практически на другой стороне квартала. Тео на него не смотрит, докуривая обычную сигарету, а после разворачивается к чёрному выходу. — Не стану. Передавай мой горячий привет Чжухону.       Голос Тео звучит с иронией, но, поднимая взгляд, Хонджун уже видит только закрытую чёрную дверь. Фраза о том, что долго смотреть в бездну нельзя, была для Кима избитой. Он сам её цитировал, насмехался, иронизировал. Когда же эта сатира разыграла его самым трагическим способом, он позволил бездне не просто смотреть в ответ — он ощутил себя её частью. Но до этого дня он никак не мог предположить, что следующим шагом бездны будет начало охоты на него самого.