Живем один раз?

«Во время шторма любой порт пойдёт» — слова из известного фильма, что раз за разом кружились в голове Мирослава. В шторме кулаков, что обрушился на его тело, подходящим портом служило терпение. Вспоминая, подобные этой, цитаты из фильмов, он молчал и лишь злобно глядел на обидчиков. Давать им отпор было все равно, что махать палкой в попытке отогнать торнадо, поэтому Мир старался просто выстоять, пока глубоко в его душе одинокий корабль справедливости терпел крушение в океане ненависти. — По лицу не бейте, а то еще стуканет. Из всей толпы Мир узнал только Чижа или Чижова, что жил вместе с ним в детском доме, и старался акцентировать на нем большую часть своего внимания. Остальная же его часть рассеивалась вместе с разгорающимися искрами боли от ударов по солнечному сплетению. В толпе были ребята и постарше, подопечные местного детдомовского выходца — Своего. Именно из-за него сейчас приходилось ждать окончания несправедливого суда, исход которого и так был понятен каждому присутствующему. — Сиротские твои уже забрали. Получать их за тебя мы будем до тех пор, пока проценты не погасятся. А пока гасятся предыдущие, набегают следующие… Высокий парень вдруг присел на корточки перед Миром, кивнув сдерживающим руки парням. — Смекаешь, что без дополнительного заработка не выпутаешься? — сипло произнес он. Мирослав глядел злобно, по-волчьи, прямо в лицо незнакомцу и продолжал молчать. Он прекрасно понимал, к чему тот клонит, но поддакивать ему не собирался. Мир по глупости месяц назад занял денег у одного парня из Стаи, чтобы оплатить лечение сбитой на дороге псине. Барбос оказался живчиком, а вот отдавать долг было нечем. Итогом послужило сегодняшнее избиение с несчастливым прогнозом на будущее. — У тебя есть все шансы попасть в Стаю. Полгода отработаешь — и Свой простит твои проценты. Но место придётся тоже отработать. Ещё с полгода бесплатно сверху. Звучало как путевка в вечное рабство. Мир поднял уголки губ и сразу же опустил их, продолжая сверлить глазами обидчика. — Я человек милосердный, — продолжил тот, поднимаясь. — Даю тебе время подумать до завтра. — Кивнув парням, чтобы отпустили наконец Мирослава, он напоследок добавил: — Будь я на твоем месте, я бы согласился. Брошенный на землю Мир лишь сдавленно хмыкнул и проводил взглядом удаляющуюся толпу. Океан злости, бурлящий внутри него, принял в жертву справедливость и ненадолго успокоился. Ему на смену пришла буря неприятных ощущений. Окоченевшие от мороза руки едва слушались, когда Мирослав пытался подняться с земли, а отмороженные щиколотки начинали болеть от ударов холодного ветра. В середине декабря погода во Владивостоке радовала любыми проявлениями катаклизмов вроде ледяного дождя или аномальным снижением температуры, но никак не снегом. А снег был бы Миру сейчас очень кстати. Кровь из покалеченной губы успела испачкать его любимую парку, которую он нацепил буквально на прошлой неделе, и едва унявшийся океан злости трепыхнулся с новой силой. Побитые бока отзывались глухой болью при движении, но Мирославу было не привыкать. Прямо сейчас он сожалел лишь о том, что не взял с собой пачку сигарет. После всего этого очень хотелось закурить. И перестать думать о холоде. Впереди была лишь темная дорога и три огромные полосатые трубы ТЭЦ, что возвышались на закрытом голыми верхушками деревьев горизонте. Они служили ориентиром по пути обратно в детский дом. А путь этот был не близкий. И идти туда Мир не горел желанием. За свои неполные семнадцать лет он осознал, что этот город словно черная дыра — утаскивает любыми способами на самое дно существования. Сегодня отголоски этого дна Мир почти ощутил на себе: перед ним открылись двери скоростного лифта под названием «Стая», ведущего прямиком на нулевой этаж, в бездну. Промозглый серый город испытывал на прочность простых людей, а таких как Мирослав просто ломал, наслаждаясь хрустом сломанных надежд под гогот аморальных и обиженных на жизнь подростков. И сесть в этот лифт было единственным вариантом, чтобы опуститься на дно со всеми почестями. Но Мир до последнего не хотел ломаться. Впереди тускло светила лампочка, освещая кольцо разворота трамвая. Мирослав перебрался через рельсы и зашагал по извилистой дороге вдоль промзоны, подпирая на ходу особенно сильно пострадавший бок рукой. Дальше не было никакого освещения, кроме фар одиноко проезжающих мимо автомобилей. Раздражали звуки вокруг, и особенно сильно — поток воды городской канализации. Целая река, под романтичным названием «Объяснения», совсем не романтично источала запах, усиливающийся в том месте, где предстояло перейти мост Мирославу. Поморщившись, он глянул сначала на бурлящие пороги кристальной воды, а затем на мост, где заметил темную фигуру, довольно сильно склонившуюся за ржавые перила. — Че стоишь? Прыгай, — прыснул Мир, подходя ближе к незнакомцу. Им оказался парень, явно зашедший не в тот район. — Чего? — по-девчачьи пискнул он в ответ. Незнакомец отшатнулся от перил и испуганно уставился на Мира. — Ну не хочешь ты, спрыгну я. После этих слов Мирослав, наплевав на холод, перемахнул через перила и, крепко ухватив их руками, повис прямо над потоком сточной воды. — Ты совсем больной?! — крикнул парень и схватил Мира за шиворот. — Лезь обратно, сейчас же! Что ты творишь? — Проверяю «силу воли». Парень совсем не понял и не оценил юмора Мирослава. В темноте не видно надпись на его пальцах, а уж тем более остальные партаки. «Сила» красовалась на правой руке Мира, а её продолжение, «воли», — на левой. Сейчас почему-то первой начала сдаваться «сила», и Мирослав, скорчившись от боли, подтянулся и перелез обратно на твердую поверхность, завершая свой перформанс. Под желтым светом медленно проезжающего авто Мир заметил, как незнакомец был напуган. Светлая шапка с каким-то рисунком спадала на распахнувшиеся от страха глаза, а ранее обмотанный вокруг шеи шарф раскрутился и болтался на худых плечах. Рядом, у ног, валялся сброшенный рюкзак. Мирослав лишь хмыкнул и вновь схватился за бок. — Че, все еще хочешь прыгать? — Черт, да ты… — парнишка тяжело задышал, отворачиваясь от Мира. Он наклонился поднять рюкзак и развернулся обратно, добавив: — Я просто смотрел на воду! — И вдыхал дивные ароматы? — парировал Мир. Незнакомец помедлил, нервно перебирая пальцами лямки рюкзака. Мирослав в это время изучал наушники на его шее. — Дома тебя ждут? — вдруг выпалил Мир. — Наверное, я… — Вот и вали к мамочке. После этих слов Мирослав развернулся и зашагал в привычном направлении. Насмотрелся он на подобных этому желающих свести счеты с жизнью. В одном только детском доме они с ребятами лично двоих из петли вытаскивали в подсобке актового зала. И даже в этих двух случаях была замешана Стая. Возвращаясь вновь к мыслям о тех отморозках, Мир остановился посреди дороги, чтобы успокоиться, едва пройдя шагов десять, и собраться с силами после проведенной шоковой терапии. Этот парень на мосту выглядел больше растерянным, чем решительным. Мирослав не страдал синдромом спасателя, да и к большинству людей относился с презрением, но что-то заставило его развернуться и вновь приблизиться к брошенному незнакомцу. И это что-то в то же время билось внутри в истерике со словами: «Ты об этом пожалеешь! Будет как с псом!». Парнишка насторожился, сунув руки в карманы, и молча уставился на вернувшегося Мира. Одежда на нем была довольно новой, но испачканной в чем-то: то ли убегал от собак, то ли реально испытывает интерес к грязи и канализации. — Есть хочешь? — сухо спросил Мир. Тот лишь задумчиво заморгал и опустил глаза, слабо кивая головой. — Я детдомовский. Шведский стол не обещаю, но тарелку с супом тебе достанем, — не дожидаясь ответа, Мирослав двинулся вперед, пряча руки в грудные карманы. Вместе с руками он старался спрятать и сомнение в своем неожиданном поступке. — Спасибо, — догнал его парень. Он шел рядом и заглядывал Миру в лицо. — Как тебя зовут? — Мир, — ответил он. — Впервые слышу, чтобы кого-то так звали, — улыбнулся парень. — Я Никита. — Ага. Несколько метров они прошли молча, слушая лишь глухой лай собак далеко впереди. Мирослав вновь незаметно схватился за бок, ноющий от продолжительной ходьбы. Но благодаря боли, переживания о содеянном отошли на второй план. — Зачем ты меня так напугал, Мир? — подал голос Никита. Он выглядел как ровесник, но был довольно худоват и слащав, да еще и голос у него ломался, срываясь как скрип отсыревших тормозов на автомобиле, от которого у Мира забегали неприятные мурашки. — Гештальт закрыл. — Он остановился, осознавая, что от ушибов становилось все тяжелее дышать. — Я правда просто на воду смотрел, — обиженно произнес Никита, останавливаясь вместе с Миром. — Если так мне не доверяешь, чего с собой повел? Мирослав и сам не понял, зачем повел его. Но вместо того, чтобы просто показать свою слабость и скорчиться на холодном асфальте или просто объяснить все как есть, решил выместить злобу на парне. — Да наушники твои спереть хочу, представь себе, — съязвил он. — Они скостят мне четверть долга. Курточку твою отмыть да продать — еще копейка. А вдруг, у тебя в рюкзаке чего ценное? Все продам и свободным стану. С каждым словом глаза Никиты округлялись все больше, а руки все сильнее впивались в лямки несчастного рюкзака. Он был готов драпануть на последней фразе, если бы не тихий смешок Мирослава. — Я ж почти поверил, — выдохнул он. И, потоптавшись на месте, добавил: — А че за долг? Ты же в детском доме… — Забей. Я ляпнул, для убедительности. Пошли, Никитос. — Не называй меня так! — протянул Никита, вновь запищав на гласных. — А как называть? — Просто Никитой. — Не, не звучит. Боль начала отступать. Вместо нее пришли те мысли, что недавно были озвучены в порыве психа на нового знакомого. Не зря ведь потащил с собой, теперь все стало на свои места: Мир продаст его наушники и отобьет целую четверть. Это у своих в детском доме он спереть ничего не мог, а этот — чужак, его и не жаль совсем. Наверняка поссорился с предками, выперся поздно вечером на улицу, да ночлег себе не может обеспечить. Если бы не Мир, померз бы еще часик — и домой, к мамке с папкой. Мирослав искоса глянул на паренька. Тот шел осторожно, перешагивая любые вмерзшие в лужи ветки, камни и трещины на асфальте. У этого что-то спереть — себе дороже обойдется. Да и Мир со вздохом осознал: он еще не часть Стаи, чтобы воплощать такое в реальность. — А меня разве пустят к вам? Ситуация с псом отбила у Мирослава последние капли желания делать что-то во благо других. Но то, что происходило сейчас, он уже списывал на свою больную голову, что морозит целый месяц без шапки. Это последний раз. Отведет этого потерянного щенка, накормит и вручит родителям, от греха подальше. А они, может быть, даже заплатят за своего целого отпрыска. — Нас пустят, не дрейфь. Я придумал, — повернулся он к Никите, — буду звать тебя Кит. — Почему Кит? — удивился он. Его глаза такими темпами должны были скоро вывалиться из орбит. — Так короче и круче. Я — Мир, ты — Кит.