Живем один раз?

Расправив заломы на крафтовой обертке, Свой переложил букет алых роз в левую руку и вышел из машины, щелкнув следом брелоком сигнализации. Бесконечно тянущийся день, что испортил все его планы накануне в пух и прах, грозился затянуться и на вторые сутки. Сначала Свой никак не мог добиться внятного ответа по поводу товара от нового химика. Потом выяснил, что его каким-то хером Стая решила запугать, для профилактики. А затем и вовсе обнаружилось, что после этого он едва не прикрыл свою лавку чудес насовсем. И ни одна тварь при этом не созналась. И снова пришлось разгребать все самому. Допытывать химика, разбираться со Стаей и мотаться по всему городу, обкатывая по ледяным дорогам новенькую тойоту. К середине дня начал ерничать Василич. Не отвечал на звонки, откладывал встречу и дотянул до самого вечера. Повезло, что это время Свой успел скоротать в компании сирот, за одним из которых снова пришлось доводить работу до конца. Едва скрывая звериный оскал и хищный недовольный взгляд, он терпеливо ждал, когда же завхоз наконец вспомнит вчерашний день и найдет все всратые бумажки. Но, если день начался херово, херовым он будет до самого конца. Старого плешивого мудака обдурили две малолетки. И горяченькой суммы след простыл. Все шло не по плану. За исключением одного визита, который теперь не вызывал былого трепета. Свой никогда не остается в дураках, а тем более, перед малолетками. Тем более, перед теми малолетками, которые едва не стали частью созданной им экосистемы. Скрывая за неспешной походкой дичайшую ярость, Свой вальяжно подступил к скамейке у Лелиного подъезда, где всей компанией собрались самые косячные индивидуумы. Чиж сидел на краю, спрятавшись за широкой спиной Кислова, и не поднимал окровавленного лица. Даже когда все дернулись, завидев Своего. — Че расселись? — протянул он ледяным голосом, перекладывая букет в правую руку. — Не выходил никто. И не заходил, — подал голос Кислов, единственный из всех не ссыкуя взглянуть на Своего. — Давно вы тут? — Минут тридцать. Все пятеро слабо кивнули в подтверждение сказанному. Свой пробежал по каждому своими синими глазами и остановился на светлой макушке Чижова. Того потряхивало то ли от мороза, то ли отходняка, то ли недавней взбучки. Выглядел он гораздо хуже остальных. Свой склонился над ним и коснулся ледяным пальцем подбородка, силой заставляя того поднять голову и взглянуть на себя. — Бедный, совсем личико подпортили, — жалобно потянул Свой, покачав головой так, будто ему действительно жаль. — Ну ничего. Если я не увижу своих денег, такое лицо у тебя будет каждый божий день. — Я размажу Тверского по всей набке… — Ну-ну, не напрягайся, — шикнул на него Свой, брезгливо убрав палец от подбородка, на который полилась кровь из разбитой накануне губы. — Я уже убедился, что это он способен тебя размазать. — Я найду его, Свой. Обещаю. Его серые глаза горели ненавистью. Своему нравился такой настрой, но не нравилось давать вторых шансов. Как правило, это было пустой тратой времени. Сироты были прекрасными исполнителями, муравьями, способными иной раз сделать гораздо больше, чем требовалось. Но такое бывало не всегда. И жутко расстраивало. Только вот вместо разочарования и прочих человеческих чувств Свой испытывал ненависть разной степени прожарки. Но всегда ее, чистую и ненасытную. Оставив неоднозначный взгляд на лице Чижова, Свой самодовольно сверкнул зубами в натянутой улыбке и выпрямился. — Ждите здесь, — кинул он своим послушным щенкам, а сам направился вглубь подъезда. Думать о том, как заставить их отрабатывать собственные оплошности, было некогда. На уме были лишь украденные деньги и потраченное впустую время. Поубавив жар котла злобы, Свой поднялся на последний этаж. Хватило одного касания звонка, чтобы дверь тотчас распахнулась, и оттуда показалась до боли знакомая фигурка Лёли. Ее холодные глаза на мгновение сверкнули давно невиданной Своему надеждой и потухли, скрывая за маской безразличия секундный порыв, когда уткнулись в его лицо. — Привет, Лёль, — осклабился он. — Ждала кого-то другого? — Нет. — Она мотнула головой и опустила взгляд, нехотя приглашая его пройти внутрь. Свой захлопнул дверь и ощутил себя зверем, оказавшимся прямиком в заячьей норе. Тем не менее, он все равно крепко держал себя в руках и сохранял непринужденность несмотря на то, что постоянно пожирал Лёлю глазами, и несмотря на то, что она провоцировала его своей беззащитностью и уязвимостью. А такой она была не всегда. Лёля нравилась ему с самого первого дня их знакомства. Красивая, яркая и самая общительная из всех она первой протянула руку на тот момент робкому и нелюдимому Ване. По воле судьбы оказавшись под одной крышей детского дома, она единственная из всех девчонок никогда не перетаскивала на себя одеяло внимания. Не бегала за другими, вздергивая подбородок, не подлизывалась и всегда говорила то, что думала. И дружба в ее понимании никогда не была простым словом. Ваня запомнил ее улыбчивой девчонкой со сказочно длинными локонами, и теперь с некоторой долей раздражения глядел на ее срезанные волосы, в глубине души отказываясь принимать ее такой. Как и отказывался принимать, что она стала мамой. Свой узнал о смерти Вити едва ли не самым последним. Осиротевшие сороки принесли эту новость на хвосте как какой-то трофей, улыбаясь при этом и посмеиваясь. Однако первым, о чем тогда он подумал, была Лёля. Сомнений не было: она стойко приняла её. Осталась жива и ничего с собой не сделала. Стая время от времени докладывала Своему, что она лежала в больнице и что в скором времени выписалась. И только тогда он решился лично с ней встретиться. Считал, что пары месяцев достаточно для скорби. Только на пороге его ждала совсем не та Лёля. Незнакомка поправила за ухо короткую прядь светлых волос, отступила подальше в коридор и машинально спрятала в своих ладошках округлый живот. Котел злобы внутри него дал трещину, грозился вылить всю желчь наружу и плевался искрами пламени. Свой чуть не выронил из рук огромный букет цветов, которым планировал проявить внимание к убитой горем девушке. Только вот вместо горя на ее лице отражалась теперь лишь сплошная пустота, а изнутри ее отравляло живое воспоминание об умершем возлюбленном. Но чувства никуда не делись. Он понял это, когда лично собирал пакет с продуктами, когда лично покупал все нужные для ребенка вещи и когда заказывал такси на выписку из роддома. Он продолжал любить прошлую Лёлю, надеясь, что однажды она вернется. Только любовь в понимании Своего была не такой, какой ее описывают в книжках и какую испытывают простые люди. Его любовь была искажена призмой одиночества, злобы и предательства. Его любовь была неправильной и опасной. Отравленной и травмирующей. Как обычно, Свой протянул Лёле букет, невесомо касаясь ее тонких пальцев своими и хищно глядел прямо в глаза, отчаянно надеясь увидеть в них еще один просвет. Но Лёля была неприступна. Спокойно забрала из его рук мертвые цветы и молча направилась в кухню, призывая идти за собой. — Извини, что так поздно, — произнес он, двигаясь за ней. — День сегодня какой-то суетной. Мимолетом скользнув взглядом по прикрытой двери спальни, в которой тихо спал ребенок, Свой полностью переключился на цель, с которой прибыл сюда. Леля безразлично положила цветы на стол и, захватив две пустые чашки, присела у края. Вода в чайнике была горячей, и от залитых пакетиков в кружке поднялся пар. Пронаблюдав за всем этим Свой медленно опустился на соседний стул и въелся глазами в затихшую Лелю. — Совсем не спится? — прервал он молчание. — Виктора долго укладывала. Зубы режутся. Несмотря на полную форму, имя все равно резануло по ушам, и Свой на секунду поморщился. Игнорирование самого факта существования ребенка хоть и помогало не тратить запас ненависти понапрасну, но подобные частые упоминания о нем в разговоре расшатывали и без того неустойчивый котел. Для Лели она и ее сын — единое целое, для Своего же ребенок был лишь средством достижения желаемого. Он тратил собственное время, силы и деньги, чтобы появился повод проведать обожаемую Лелю, но она так и ни разу ему не улыбнулась за эти полгода. Задумавшись, на лице Своего заходили желваки. Он уставился на полную кружку чая перед собой и замолчал, борясь с желанием разлить его по всему столу. Где-то сейчас двое малолеток с приличным банком творили неведомую херню, радуясь своей безнаказанности, а Свой сидел и молчал перед своей первой и единственной любовью, которая его ни во что не ставила. И оттого, что он понимал почему, становилось только хуже. — Ты же знаешь, через слюну не передается, — разорвала его раздумья Леля. Теперь она глядела прямо на него, бесстрашно и отрешенно, совсем не задумываясь, к чему могла привести эта тема для разговора. Он улыбнулся. Так, словно прощал ей маленькую оплошность, осадив внутри свою звериную сущность. Воспользовавшись этим, Лёля впервые за долгое время рассмотрела его прежнего. Темные кудри, свисающие на глаза, небольшой ровный нос и совсем неподходящие ему чувственные губы. Свой был привлекательным, напоминал самого настоящего греческого бога, но портил все впечатление своим яростным взглядом. За красивой и яркой оберткой голубоглазого парня сидело самое настоящее чудовище. — Ты же знаешь, что я не просто так пришел, — начал он. Лёля промолчала, но зрительного контакта не разорвала. — Расскажешь все сама или… Она понимала, о чем речь. Когда ребята ушли, она не сразу обнаружила находку в кроватке. А как обнаружила, едва совладала с эмоциями. Нетрудно было догадаться, откуда взялись деньги и сложить это со скорым отъездом Мира. Лёля не думала о том, что ребята хотели ее подставить. Первыми мыслями были переживания за безрассудного друга. Как они их добыли? Что они сделали Своему? Вопросов было много, но несмотря на свое положение, Лёля всем сердцем желала помочь мальчишкам. И хитрила до последнего. Все же, у нее были и свои счеты. — Что именно? — невозмутимо продолжала она опасную игру. Своему не понравился такой ответ. Это было ясно по одним лишь сияющим молниями глазам. — У тебя чайник горячий. Все-таки ждала кого-то? — Детскую смесь разбавляла. — Он спит. — Я сказала, что до этого разбавляла. — Кипятком? Не выдержав, Свой развернулся к раковине, где обнаружил промытые бутылочки. С них все еще стекала вода. Однако, рядом с ними стояла нетронутая чашка, из которого торчал свежий пакетик с чаем. Наплевав на собственные правила, Свой схватил Лёлю за запястье. Ее нежная кожа обжигала ладонь, мешала думать и вместе с этим спровоцировала порыв злости. — Где они? — процедил он сквозь зубы, до боли сжимая кулак. — Кто? — опрометчиво продолжала она, сморщив лицо. Своему надоело. Он силой заставил Лёлю приложить палец к телефону и, не отпуская, принялся тут же шариться по недавним вызовам. — Ваня, — зашипела она. — Отпусти, больно. Его взбесило такое обращение. А еще больше взбесило то, что из ее телефона было с десяток неотвеченных вызовов Миру. Все говорило о том, что Лёля нагло врала ему прямо в лицо. Опешив от собственных чувств, Свой схватил ее и за вторую руку, сжав оба тонких запястья в кулаке. Это не доставило ему спокойствия, только усугубило поток несвязанных мыслей в голове. Грязных мыслей, что он мог взять ее прямо здесь и сейчас, наградить страшным наказанием на всю оставшуюся жизнь, но вместо этого сжал до боли зубы и нажал на кнопку вызова абонента, не сводя с Лёли глаз. — Он не возьмет трубку, — сдалась она наконец. На ее лице не отражалось и тени страха. Только вздернутые брови говорили о том, что она чувствует физическую боль. — Лёль? — донесся из динамика взволнованный голос Мира. — Не слушай его, Мир! — крикнула она, но тут же была прервана оглушительной пощечиной. — Нет, Мир, тебе лучше слушать и как можно внимательнее, — хладнокровно процедил Свой, уставившись на вспыхнувшую Лёлину щеку. — Не трогай ее, — с таким же хладнокровным спокойствием ответил Мир. — Не трону, если сделаешь все точно так, как скажу. И может даже подумаю над тем, чтобы не трогать твоего нового дружка. С того конца трубки послышалось учащенное дыхание. — Где ты сейчас? — В поезде. — Ах, ну да, точно. Поезд, — ухмыльнулся он. — Тогда ты хватаешь мои, — он повторил уже громче, — мои бабки и вываливаешься в Хабаровске. Утром мои ребята тебя там встретят. — Мир, не надо, — вновь влезла Лёля. В этот раз Свой даже не дернулся в ее сторону. — Я понял. Оставь их в покое. Связь пропала, и разговор прервался. Но Своему и этого было достаточно. Теперь появилось хоть какое-то прояснение в задернутой грозовыми тучами ситуации. Скоро вернутся деньги, и скоро беглецы получат по заслугам. Но вспыхнувшее лицо напротив и испепеляющий взгляд портили все. — Извини, малышка, — шепнул он, протянув ладонь к ушибленной щеке. — Ты сама виновата. То, что он нарушил дистанцию, подействовало как наркотик. Ему теперь необходимо было касаться ее пылающей кожи, безнаказанно рассматривать ее глаза вблизи и улыбаться удачно складывающимся обстоятельствам. Своему стало тяжело скрывать животный голод внутри. — Надо было все сразу рассказать, без этого цирка. Лёля отвернула голову от настойчивых прикосновений. — Поэтому придется придумать тебе наказание. — Единственный, по ком плачет наказание в этой комнате, — ты. Она произнесла это сурово, едва сдерживая внутри ураган. Холодный взгляд въелся в довольное лицо, в то время как сердце разрывалось и билось, словно невольная птица о прутья клетки. Как можно было быть настолько жестоким? Как можно было приходить сюда, после того, что натворил? После того, как причинил столько боли? — Знаю, что ты не любишь пожестче, — спокойно продолжил Свой, вновь устремив взгляд на ее щеку. — Но каждый получает по заслугам. — Да что ты? — вырвалось из Лёли. — И что же ты получил за убийство лучшего друга? — Напомню, что Витя сам… — Ты! — Она стиснула зубы. — Ты, отравляющий всех подростков на районе, смеешь говорить, что это он сам себя убил? — Меня там не было. Передоз дело рук самих наркоманов. — Ты был там. Ты отдал ему эту дрянь. — Он купил. Я продал. Дальше мои полномочия закончились. — Свой бесстыдно оперся на спинку стула, не отводя от Лёли взгляд. Ее лицо не отражало ту боль, что поедала изнутри. А она вырвалась вновь из плотного кокона, созданного заботами о сыне и теплыми воспоминаниями о Вите. Вырвалась, закровоточила и отравила все внутренности, пробившись на волю лишь тонкими дорожками соленых слез. — Он завязал… Был чист несколько месяцев… А ты просто взял и продал… Перед ней было пустое место. Человек, который ничего для нее не значил, теперь превратился в зияющую дыру, что вытягивала и поглощала все хорошее на своем пути. — После всего, что Витя для тебя сделал… Как он спас тебя… — Я не просил, — заключил Свой. Эта тема единственная была способна пробудить все самое ужасное, что только было на уме, и он уже был на грани. Рука потянулась к фантомной боли на левом предплечье и сжалась в кулак. — Это касается… Касалось только нас троих. Так ты теперь в эту историю еще и Мира вплел. Если тебе когда-то сделали больно, то это не означает, что нужно отыгрываться на всех, и даже на самых близких. — С чего ты взяла, что мне больно? — ухмыльнулся он. — Я всего лишь переродился, как феникс. — А лучше бы остался пеплом. — Думаешь? — засмеялся Свой, опустив руки. — Мне кажется, восстать из пепла что-то типо дара. Хочешь, одарю твоего малого тоже? Прежде чем Лёля успела уловить эту смену настроения, Свой уже поднялся и направился прочь из кухни. Она не знала, что сделать и как ему помешать. Она боялась за Виктора больше, чем за себя, и была готова закричать от собственного бессилия. Словно хищник, Свой уже подкрался к самому краю кроватки и замер, когда Лёля поспела за ним в комнату. Склонив голову набок, он наблюдал за спящим младенцем и нервировал взволнованную маму своим молчанием. О чем он думал? Что хотел сделать? — Только тронь его… — Трону, и что? — … и я устрою здесь пожар, в котором сгоришь только ты. Его ладонь легла на край детской кроватки. Пальцы вцепились в светлую перегородку и пробежались вдоль, пока он раздумывал и улыбался, не поворачиваясь к Лёле. А она тем временем была полна растерянности, злобы и обиды. Глаза отрешенно наблюдали за чудовищем, а руки за спиной старались зацепиться за что-то потяжелее. Она понимала, что удар ничего не решит. Понимала, что его опасно ранить вблизи ребенка, да и это было почти невыполнимо с ее ростом. Лёля продолжала отчаянно перебирать планы в голове, лишь бы не подпустить его к Виктору. — Представляешь, какой силой я обладаю? — тихо произнес Свой. В этот момент из кроватки донеслось мычание. Виктор проснулся и не до конца осознал, кто находился перед ним. — Всего капля крови, и этот младенец будет таким же, как я, — продолжал он, наблюдая за тем, как Виктор начал вертеть головой и сжимать пальчики на руках. — Если бы я только захотел… — слова сыпались из него, но медленнее и тише обычного. Лёля дернулась, услышав сына, и не сразу ощутила, как в руки попала тяжелая статуэтка с полки. Она никак бы не смогла до нее дотянуться, слишком далеко стоял шкаф, но это придало сил и уверенности. Она сделала шаг вперед, прямо за спину Своего, с ненавистью прожигая в нем дыру. — Поэтому, имей в виду, — закончил он, переключив внимание на Лёлю. — Когда решишь еще раз меня обмануть, подумай о сыне. — В отличие от тебя, я всегда думаю о близких, — шепнула она, задрав голову. Своему не нравилось, как она на него смотрела. Не нравилось то, во что вылилась их милая беседа. Не нравилось мычание младенца, не нравилось, что Лёля вооружилась какой-то херней против него. Поэтому он сжал зубы и толкнул ее к стене, следом прижав своим телом. — Я все сказал, — шепнул он, опустив руку на горячую Лёлину шею. — Будь хорошей девочкой, не зли меня. — Я не дам тебе отнять у меня еще кого-то, — прохрипела она в ответ. Ее пальцы беспомощно впивались в руку Своего, в надежде ослабить хватку. Но он сжимал все сильнее, наблюдая, как расширяются ее светлые глаза, как в них появляется ужас и отчаяние, и как она хватает последние крупицы воздуха приоткрытыми губами. Наблюдал и наслаждался хоть какой-то близостью с ней. — Не трогай Мира, — едва различимо произнесла она. На грани смерти ее волновали лишь близкие. — Витю… Не трогай их. И Свой потерял интерес. Зверь уже затаился в норе глубоко внутри, уставший и изможденный. Он убрал руку, и Лёля повалилась на пол, тяжело дыша. Беззащитная и уязвимая она совсем не пробуждала тех прежних искаженных чувств и даже вызывала отвращение. Словно ощутив толчок в спину, Свой повернулся в сторону младенца. Тот мычал уже гораздо громче, почти перешел на плач и сотрясал последние уставшие частицы самоконтроля Своего. — Из дома ты не выйдешь, пока я не получу своих денег назад, — адресовал он поднявшейся Лёле. — И молись, чтобы твой Мир не натворил очередной херни. Опустошенная Лёля не сразу услышала стук входной двери. А как услышала, из последних сил доползла к сыну. Маленький Виктор успокоился, завидев маму и вызвав у нее мимолетное облегчение. Она подняла его на руки и осторожно покачивала, успокаивая больше себя, чем его. Благодаря детской теплоте, все тяжелые мысли отошли на второй план. Лёля присела на край кровати, положила Виктора и свернулась рядом с ним, улавливая его дыхание на своем лице. Они лежали тихо, будто под куполом, отгородив от себя жестокий мир. Лежали и совсем не ощущали присутствия третьего, чьи зеленые глаза искрились болью бессилия в темном углу кровати.