Склон Зимородка

      Небо понемногу наливалось розовым — мягко, как вода в чашу. Возле лавок с едой и игрушками юлили дети: кто-то цапнул рисовый шарик, кто-то вертел в руках лошадку — всё будто случайно, всё будто нечаянно. Чжун Ли не раз становился свидетелем кражи. Он был одним из немногих, кто без тени смущения ни перед родителями, ни перед стариками хватал маленького воришку за ухо и невозмутимо указывал на выход.       Иногда дети, не выдерживая строгости в глазах, начинали плакать, громко, с показной обидой. Родители подбегали, затоптанные туфли шлёпали по мощёной дорожке, а в голосах звенело раздражение:       — Он же ребёнок! С чего такая грубость?       Но Чжун Ли никогда не отвечал. Он просто смотрел. Его взгляд был ровным, спокойным, как камень, на который веками не течёт вода. Часто люди умолкали, не видя смысла в последующем разговоре, или же едва ли вспоминали в нём образ Властелина Камня.       Он не наказывал. Он напоминал.       За лавками пахло кунжутом и хлебом. Над головой кричали чайки — должно быть, кто-то варил рыбу у самой гавани. К северу катился ветер, и в нём было что-то незнакомое, будто сырой песок и чужой запах.       Чжун Ли замер, но не повернул головы. Он знал: этот ветер пришёл не из Ли Юэ. Ветер усилился, прокатился по мостовой и понёс с собой запах морской соли, пыли и чего-то иного, будто время, нарушенное и сбившееся с ритма, возвращалось назад.       Он появился на краю площади первым. Волосы его трепались на ветру, одежды аккуратно разглаженные, но лицо оставалось недвижимым, будто Сяо был вырезан из той же породы, что и утёсы над гаванью.       Рядом, чуть позади, неспешно двигалась девушка в сером. Плащ был ей велик — закрывал руки, шею, подбородок. Лишь глаза оставались видимыми этому миру. И даже они будто прятались: ни в чью сторону не смотрели, не замечали снующих людей, смотрели сквозь воздух.       Чжун Ли сразу понял: это она.       Он видел, как Сяо сдерживал себя. Каждый его шаг был выверен, собран до последней жилки. В трясущемся подбородке считывалось отчаяние, а в спрятанной в сумке маске — вина за само существование.       Люмин держалась иначе. Не крепко — пусто. Она не пряталась, но и не пыталась поравняться с ним, чтобы идти вровень. И всё же в этой пустоте Чжун Ли сумел разглядеть искусно спрятанное пламя — огонь борьбы, что был присущ обоим близнецам. Он тлел, как угли древнего костра: тихо, затаённо, готовый вспыхнуть вновь.             Они проходили медленно. Люди расступались, пропуская их так же, как расступаются перед процессией, не до конца понимая, почему, но чувствуя: мешать нельзя. Один из продавцов, завидев, как покупатели прижимаются к мясу своими пыльными сумками, грязно выругался, толкая прочь пожилого мужчину.       Когда они поравнялись, Чжун Ли поднял глаза. Не сразу — позволил себе секунду задержаться на выдохе, прежде чем встретиться с ним. Сяо поймал его взгляд резко, словно очнулся. Их взгляды сцепились на миг, не больше. Но этого было достаточно, чтобы Чжун Ли увидел всё. Не обрывки, а целое, важное: выжженное лицо, измазанное болотной грязью, сомкнутые губы и карма, лезвиями режущая всё его естество.       Вина и обида на себя — на этот мир — без устали пожирали его.       И Чжун Ли ничего не сказал. Он просто кивнул. Очень медленно, едва заметно, будто утверждая не действия, а путь. Сяо отвернулся слишком быстро — пошёл дальше, не оглянувшись.       Они исчезли в толпе. Не сразу, словно тени, растворяющиеся в зыбком мареве под лунным светом. Плащ Люмин зацепился за чью-то телегу, Сяо на мгновение оглянулся — и больше их не было. Только тёплый воздух, шелест голосов и сухой ветер, что покатился дальше по мостовой.       Чжун Ли остался неподвижен. Его пальцы едва заметно сжались за спиной — жест привычный, почти незаметный. Он смотрел вперёд, но уже ничего не видел: площадь вновь стала обычной, почти безмятежной. Город жил, как всегда. Торговцы спорили, дети смеялись, кто-то ловил голубя за хвост, кто-то гонялся за котом, своровавшим рыбу, и всё продолжалось, как будто ничего не произошло.       Как будто ничего не изменилось.       — Господин Чжун Ли?       Он медленно обернулся. Перед ним стояла Гань Юй, растрёпанная, запыхавшаяся, с лёгкой испариной на висках. В руках она держала свёрнутое письмо, перетянутое нитью из ледяной лозы.       — Я вас сразу узнала, — сказала она, мягко улыбаясь. — Хоть вы и стараетесь быть незаметным.       — Видимо, мне ещё стоит поучиться.       Гань Юй отрицательно мотнула головой. Письмо упало к ногам. Она несколько раз попыталась неуклюже его поднять, а затем принялась быстро кланяться.       — Простите, — молвила она. — Госпожа Нин Гуан уже наказала бы меня за подобное.       Он ничего не ответил. Смотрел на неё как человек, которому только что явили предчувствие грозы — и он ещё не знает, с какой стороны будет греметь гром. Гань Юй протянула письмо.       — Это для вас. Его передал гонец. Не назвался. Сказал, для Властелина Камня.       Чжун Ли взял свёрток. Лоза сразу раскрошилась в его руке. Бумага оказалась плотной, тонкой, почти хрупкой на ощупь, как старые письмена, которые он хранил ещё в начале эры Ли Юэ. Он развернул письмо. Чернила были синими, вязкими, как смола. Почерк тонкий, безупречный, с подчёркнутыми завитками, как у придворного летописца:

«Моракс.

Мне ли не знать, каково это — быть живым среди мёртвых. Понимать цену бессмертия. Ты прожил свою вечность. Заплатил больше, чем требовал договор. Теперь же позволь мне предложить иной контракт. Отдай Сердце Бога. Взамен получишь то, что было утеряно: дом, имя, лицо, забвение. Если не отдашь добровольно — я заберу силой. И тогда одним Сердцем Бога я не стану ограничиваться — крылья твоей птицы будут украшать мой тронный зал.

У камня нет сердца. Так отдай его тому, кто умеет им пользоваться.

— Ц.»

      Он дочитал до конца и медленно свернул письмо обратно. В мыслях всплыл образ Сяо — исхудавший, мертвецки бледный, окровавленные руки пытаются воскресить убитого им человека какими-то неуверенными движениями. Затем Сяо перевоплощается в истинный облик. Изумрудного цвета перья рассекают грозовые тучи, а в следующее мгновение — выстрел. Безобразно вырванные крылья лежат у ног Чжун Ли, а он, не в силах вдохнуть полной грудью, ощущает, как морозный иней расползается внутри лёгких.       Пальцы с силой сжали бумагу.       — Это что-то важное? — с тревогой спросила Гань Юй, вглядываясь в лицо господина.       Чжун Ли думал. Внутрь проскользнуло что-то холодное — не ледяное, нет, но глубинное, почти подземное, как сон вековой глыбы, что вдруг вспомнила, что умеет рушиться.       — Ступай, Гань Юй, — уклонившись от вопроса, сказал Чжун Ли. — Иди домой и отдохни. Завтра отбудешь с поручением.       Гань Юй учтиво поклонилась, не смея возражать своему господину, и скрылась в переулке.       Воздух наполнился запахом дыма и далёкой стужи. Чжун Ли не мог отделаться от необъятного чувства угрозы. С каждым неровным шагом по садовой гальке, казалось, это чувство распространялось всё дальше и больше: подобно тени пряталось под крышами домов и цветастыми зонтиками женщин. Он не знал, куда ему идти и как настроиться на нужный лад.

── ✧ ──

      Верр Голдет вошла, переминаясь с ноги на ногу. Вопреки виду стойкой женщины, она не была готова к тому, что увидела.       — Я принесла бинты, — осторожно закрыв дверь, молвила она тихо. — Адепт приказал мне следить…       — Вы не обязаны, — перебила её болтовню Люмин. — Я в состоянии позаботиться о себе самостоятельно.       Были ли эти слова частью её упрямого характера или же глубоко засевшей внутри обидой — Верр не знала. Двоюродная сестра, погибшая на войне в Инадзуме, характером была схожей с этой чужеземкой. Верр не огорчали её слова.       Она налила в миску тёплой воды, рядом положила тонкое полотенце и наготовила мазь для перевязки. Это не входило в обязанности хозяйки постоялого двора. Но за несколько дней до приезда Люмин её осведомили, что гостья эта весьма ценна и почтенна, хоть и не выглядит таковой. Роль гонца не более чем прикрытие. Верр было запрещено задавать вопросы, но и это не сумело скрыть сам факт важности дела. Достаточно было посмотреть, кто приезжал и как глядели в её сторону.       — Бай Чжу — хороший лекарь, — пыталась разрядить обстановку Верр. — Должно быть, всё скоро заживёт. С помощью Архонтов.       — А они хоть раз в этом помогали? — спросила она, не глядя. — Ваши Архонты?       Резкие, нервные движения Люмин сказали за неё — она попросила её уйти. Верр не была виноватой ни в ранах на руках, ни в скверном настроении, но отчего-то её присутствие действовало на Люмин хуже тяжёлой пощёчины. И даже лаванда, любезно оставленная адептом в её комнате, в тот же час была опрокинута со стола. Хрупкая узорчатая ваза разбилась вдребезги у самой стены. От него ей не нужно ни цветов, ни помощи.       Бинты на руках снимала с тревогой. Когда не получалось, рвала, несмотря на обжигающую боль, пыталась резать ножницами. Затем — минута осознания, разглядывания увечий: полопавшаяся кожа загноилась, местами сидели толстые волдыри, красные, как переспелые яблоки. Горькая тошнота подкатила к горлу, и руки тут же оказались в воде.       Люмин закрыла глаза и откинула голову назад. Стиснула губы в тонкую бледную линию и зашипела от боли, когда волдыри с противным звуком стали лопаться, окрашивая воду в жёлтый цвет. Люмин дрожала не от холода, а от осознания того, насколько противно было ощущать на себе остатки кармы. Ей хотелось содрать с себя кожу, родиться обратно — что угодно! — лишь бы смыть всю грязь, отогнать уродливые сны, в которых она не питала отвращения к Сяо.       Это неправильно. Она должна ощущать ненависть к нему, желание сделать больно в ответ. Но вместо этого всю её без остатка поглотило сожаление.       Люмин стремительно поднялась и опрокинула миску с водой. Комната будто пропахла вонью её ран, душила, забивала нос и заставляла глаза слезиться. Здесь было невыносимо находиться. Кое-как перемотав руки, Люмин накинула на плечи плащ и наспех покинула постоялый двор. Она не собиралась убегать — едва ли укрыться тенью деревьев, надеясь, что в этот раз ветер не станет догонять её.       Стражам, стоящим на выходе, был дан приказ не препятствовать чужеземке. Они, двое крепких мужчин, переглянулись и лишь молча наблюдали за Люмин и её неуклюжими попытками вскарабкаться на булыжник.       Кое-как усевшись, Люмин позволила плечам опуститься. Облегчённо выдохнув, решила вспомнить молитву к Богам, прося в ней смиловаться и озарить светом её тернистую судьбу. Но её Боги давно молчали. Ответа не было ни на возвышенные молитвы, ни на факт долгого отсутствия Паймон. Где она? Когда появится? Возможно ли такое, что после всего произошедшего фея специально исчезла из жизни Люмин, чтобы она полагалась лишь на саму себя?       Ощутив чужое присутствие, Люмин слегка повернула голову.       — Извините, что лезу не в своё дело… — раздался женский голос за спиной. — Но мне кажется, что вы собираетесь покончить с собой. Если вы сейчас же не спуститесь на землю, я буду вынуждена позвать стражу. В этом районе я отвечаю за порядок, а с мёртвыми его поддерживать куда сложнее.       Люмин встрепенулась. Гнев, вскипевший в жилах, новой волной прокатился по телу. Она до крови закусила щеку изнутри и, борясь с желанием прогнать назойливую женщину, поднялась, поправляя одежду.       — В этом нет нужды, — ответила Люмин, бегло осматривая женщину. Незнакомка походила на даму высшего рода: ухоженная, разодетая, украшенная золотом, словно напыщенная курица. — Мне нужно было проветрить голову.       — Помешала вам?       — Определённо да.       Женщина растянула губы в довольной улыбке. Хитрые глаза, прикипевшие к силуэту Люмин, блеснули расплавленным золотом, стоило им зацепиться за сползающие из рук бинты.       — Тогда я обязана проследить за тем, чтобы вы немедленно вернулись к себе. — Она приложила ладонь к груди. — Не сочтите меня грубиянкой, но вы ужасно выглядите. Болезненно.       Перед глазами всё поплыло. Затем показалась картина: женщина, стоящая перед ней, лежит в луже собственной крови; голова её размозженна о камень, а вычурный наряд насквозь пропитан грязью. И происходящее совсем не пугало Люмин, наоборот — приносило немыслимое удовольствие.       Она тяжело задышала. Спустившись с булыжника, направилась назад в свои покои. Голова раскалывалась, раны ныли, отзываясь колючей болью в ладонях. Люмин почти бежала, точно смерть гонится следом. Стены постоялого двора гулко отзывались её неровным шагам. Они знали, что дрожала чужеземка далеко не от боли, а от страшного знания о самой себе.

── ✧ ──

      Глаза впивались в каждую строчку письма, будто за ними скрывался иной, потаённый смысл. Он не сомкнул глаз этой ночью — с вечера заварил чай, поджёг украшенную нефритом курильницу с благовониями и сел у окна. Звёзды насмешливо глядели сверху, чужие и безжалостные. Они будто вопили, заставляли здесь и сейчас сделать выбор. Ошибиться. Жалеть.       Чжун Ли не поддавался. Позволил себе на мгновение окунуться в хрупкие воспоминания — почувствовать иллюзорный запах весны, той, что когда-то казалась вечной, как цветение сакуры. Лай собаки из переулка разорвал тишину, принёс с собой тоску и болезненно острый укол вины за ту слабость, что некогда позволил себе.       Сначала — испуганные глаза Сяо.       Потом — обезображенное тело Гуй Чжун.       Он устало закрыл глаза и отложил письмо. Сердца Богов — останки тела третьего Сошедшего, чужеземца из Тейвата. Дарованные Архонтам как знак победы в Войне Архонтов, они наделяли владельцев колоссальной силой. Резонируя с Селестией, способны подчинять себе весь небесный порядок.       Чжун Ли понимал: каждый выбор несёт за собой цепь последствий. Но был ли в этот раз выбор возможен? И если предать — кого?       Ответа он не знал.       С юга подул ветер. Морозный. Не свойственный здешним летним засухам и тёплым зимам. Чаша с горячим чаем остыла. Чжун Ли только хотел вернуться к письму, как воздух вокруг стал плотнее, гуще. В настежь раскрытом окне неожиданно застыла тёмная фигура.       Чжун Ли несколькими медленными глотками осушил чашу, а затем спросил:       — Вижу, хочешь — расскажи. Что произошло?       Сяо, не найдя достойного ответа, за долю секунды переместился ближе — остановился напротив сидящего Чжун Ли. Тот пригласил его присесть, но Сяо лишь мотнул головой на его жест.       — Так и что произошло? — не унимался он.       — Я обидел человека.       — Обидел? — удивился Чжун Ли, точно настоящий отец.       — Карма… — начал Сяо, хмурясь. — Её стало слишком много в копье, а я вышел из-под контроля. Та девушка… Она схватилась за него. Без перчаток.       — Полагаю, обожглась? Сильно?       Якша не ответил. Его раскрытые глаза просили одного — найти выход из этого нескончаемого водоворота жертв. Он не стал говорить о хиличурле — дело было не в нём. Снаружи, среди теней, кто-то уже смотрел. Слежка была не первой и вряд ли последней.       — Фатуи забрались в лес. Один из них шёл за мной от Южных небесных врат и до самого Склона Зимородка.       — Они докучают тебе? — осторожно поинтересовался Чжун Ли, пытаясь скрыть напряжение в теле.       — Не совсем, — отмахнулся Сяо. — Всё ближе подбираются к городу. Мне уладить это?       — Нет. Занимайся своими обязанностями. С Фатуи я разберусь сам.       Происходящее походило на дешёвый фарс. Неужели Снежная действительно решила, что может полагаться только на грубую силу и угрозы? Неужели они действительно думают, что смогут так просто запугать его?

── ✧ ──

      Раны затягивались быстро. Уже к вечеру следующего дня Люмин могла полностью отказаться от бинтов и даже прогуляться к ближайшей деревне. Люди в Ли Юэ казались ей меланхоличными: они неторопливо работали на полях и лишь изредка поднимали головы, чтобы вытереть вспотевший лоб; их не интересовали ни приезжие, ни здешние стражи, лишь охотники за сокровищами разгоняли их спокойствие.       Люмин шла медленно, будто ноги её были чужими. Деревня встречала запахом сухого сена и прелых трав, над крышами висел дым, тяжёлый и сизый, как пепел. Женщины у реки полоскали бельё, их руки двигались размеренно, бесстрастно, словно принадлежали не живым, а каменным изваяниям. Никто не глядел на чужеземку в плаще. Но Люмин чувствовала себя неспокойно. Ощущала на своей спине не взгляд, а что-то иное, глубокое. На миг показалось, что кто-то следит за ней из рощи. Мелькнула тень.       У поля сидел мальчик, исхудавший, в потрёпанной одежде. Он что-то чертил в пыли острым камнем — линии, похожие на крылья. При виде Люмин поднял голову и широко улыбнулся.       — Госпожа, — сказал он. Голос его прозвучал так звонко, будто в нём был не один ребёнок, а целый хор. — Ваши руки горят.       Люмин вздрогнула и прижала ладони к плащу. Ей почудилось, что ожоги снова разошлись и капли жёлтого гноя стекают прямо на землю. Но когда она посмотрела вниз, мальчика уже не было. Лишь исчерченные линии.       Она сглотнула вязкую слюну; где-то на въезде её ожидал проводник. Она шагнула ближе — пыль под её ногами легко осыпалась, будто сама не хотела хранить следов. Линии, что вывел ребёнок, расползались, ломались, исчезали на ветру, но Люмин всё равно видела их, даже когда опустила взгляд на собственные ладони. И на миг ей показалось, что усыпаны они обгорелыми перьями. Они извивались, пытались забраться под кожу, ища своего истинного владельца.       Люмин резко выдохнула и прижала руки к груди. Сердце билось неровно.       — Всё в порядке? — чей-то голос раздался слишком близко.       Она обернулась — перед ней стояла старуха с корзиной трав. В её глазах, мутных и бездонных, сквозила настороженность. Люмин отмахнулась от неё, как от огня, и быстро зашагала прочь. Лицо старухи было точной копией лица той женщины, что она увидела на Севере. Сомнений не было — её начали преследовать призраки.       Крепкий юноша, которого приставила Верр к Люмин, удивлённо смотрел на бледное лицо чужеземки. Он слез с лошади, похлопал её по морде, и осторожно пошёл на встречу.       — Что-то не так?       — Я хочу уехать отсюда, — выдавила она из себя.       Проводник кивнул и помог ей забраться на лошадь. Расспрашивать не стал — получил указание не беспокоить госпожу пустыми разговорами. Люмин крепко ухватилась пальцами за жёсткую гриву и расслабленно откинулась на сидящего сзади проводника. Она отгоняла прочь навязчивые мысли, вбивала в голову лишь то, что эти видения, эта боль — последствия кармы. Время залечит раны и, может, тогда ей станет легче, а пока… Ей нужно просто жить.       Лошадь под ней фыркнула и резко дёрнула головой. Проводник крепче перехватил поводья и, пользуясь моментом, прочистил горло. Конь зашагал быстрее.       — Мне было велено отвезти вас в столицу.       — Почему? — удивилась Люмин. Верр и словом не обмолвилась о том, что маршрут её распланирован.       — Не знаю, госпожа. Но… — несмело начал он, сомневаясь, стоит ли говорить. — В северной части гавани Лю Юэ находится хижина «Бубу». Это лучшая лавка травника во всем Тейвате. Я везу вас туда.       — А назад? — спросила она, нежно перебирая пальцами гриву.       — Смею предположить, что в этом нет необходимости. — Он смягчил голос, заметив, как задрожала Люмин. — Пока вы завтракали, управляющая приказала слугам упаковать ваши вещи. — Он кивнул в сторону невзрачных коричневых сумок, что свисали по обе стороны коня. — Они лёгкие. Рыцарь даже не шелохнулся, когда я фиксировал ремни под животом. Обычно он отвешивает мне хороший удар в бок.       — Кличка ему не совсем подходит, — улыбнулась Люмин.       Проводник коротко хмыкнул, но глаза его оставались серьёзными. Лошадь вновь всхрапнула и потянула ухо назад, словно слышала в стороне то, чего люди не могли различить.       Над дорогой стлался сизый дымок — тот же, что висел над деревней, и казалось, что он тянется за ними, не позволяя уехать прочь. Люмин отвела взгляд в сторону, крепче прижалась к жёсткому седлу и всё так же держалась за гриву. Улыбка ещё оставалась на лице, но губы дрожали.       Она была куклой в руках судьбы. Невидимые нити, что держали её, тянулись куда-то вперёд, в сторону гавани. Чем ближе они подъезжали, тем сильнее сжимались узлы.