Склон Зимородка

      Он шёл.       Ноги проваливались в лесную почву, и каждый шаг отдавался тупой болью в висках, будто в череп гвозди забивали, снова и снова, с новой силой и под другим углом. Кожа под тканью натянулась, полыхая огнём. Боль, пронизывавшая до костей, была не его, нет: он ощущал жар, разлившийся телом чужеземки, трепещущий страх после битвы и угасающую силу, которая вот-вот должна была покинуть её. Она едва дышала, обрывисто выдыхала, пытаясь выпустить весь воздух из лёгких и исчезнуть.              Люмин.       Её имя, пощипывая морозом, крутилось на языке, но он произнёс его про себя, точно боялся превратить в очередное проклятье, вырывающееся из уст. Кровь всё ещё была на его руках, как самое страшное напоминание о том, кем он является. Монстр. Он не помнил, когда маска оказалась на лице. Не помнил, как сорвался и ринулся в бой, как вынудил Люмин схватить копьё… Её руки…       Её вес на его руках — меньшая ноша, которую ему придётся нести сквозь века. Горечь стыда на губах была настолько осязаемой, что казалась сильнее даже вкуса летней травы. Он опять потерял контроль. Она не смогла убежать сразу и не отступила. Сражалась с ним на равных. Не ударила насмерть, когда могла и хотела. Обожглась.       Небо над ним будто стало тяжелее и ниже. Нависло, тяжёлое и вязкое, как его естество, как проклятье. Единственная тропа, скрытая в Яшмовом лесу, вела к хижине почти отшельника.       — Бай Чжу, — выдохнул Сяо, подходя к порогу. — Я не…       Дверь отворилась прямо перед носом. Полумрак, скрывающий силуэт человека, разбавился уличным светом. Ровная осанка Бай Чжу стала более напряжённой, когда он увидел чужеземку. Глаза его сощурились, а змея на шее едва слышно зашипела, пропуская Сяо в дом. В нос сразу ударил запах лекарственных трав и настоек. Бай Чжу приказал положить Люмин на длинный ровный стол, больше похожий на алтарь, чем на место для лечения.       — Осторожно клади её. — Голос был ровным, как гладь воды, не нарушаемой ни ветром, ни броском камня.       Сяо немедля положил Люмин на холодные доски аккуратно, боясь пробудить её и причинить новые мучения. Она была белой, как зола. Сяо, казалось, даже не дышал рядом, будто страшился, что та всё-таки исчезнет.       Бай Чжу наклонился. Взгляд прошёлся по разрезанной ране. Взял ладони, и змея отпрянула, не выдержав энергии, исходящей из ран. Кожа на запястьях почернела, не просто обожжённая, а обугленная огнём другого мира. Бай Чжу устало прикрыл глаза.       — Что ты сделал, Якша? — спросил он, сжимая край стола.       Сяо молчал. Тело дрожало не от боя, а от осознания, пришедшего слишком поздно.       — Это не рана от обычного оружия, — продолжил Бай Чжу, перебирая баночки лекарств. — Её будто сжигали заживо. Что ты, Архонты тебя побери, сделал?       — Она… — Голос сорвался, готовый в любую минуту превратиться в рыдания. — Она схватила моё копьё… Я не видел, не помнил. Был не в себе. Думал, там только враг…       Бай Чжу бросил резкий взгляд без презрения и жалости. Что-то было в нём чужое и далёкое. Взгляд, которым врач смотрит на пациента, оглашая диагноз; взгляд, после которого жертвуют частью, чтобы спасти покалеченную.       — Уйди.       Сяо не сдвинулся.       — Вон, Якша! — холодно выкрикнул Бай Чжу. — Твоя энергия отравляет всё вокруг. Она не выживет, если останешься.       Молчание. Тишина, в которой Сяо слышал дрожание собственных зрачков. Он бросил взгляд на Люмин, не позволяя задерживаться на её болезненном лице более пяти секунд. И сдался. Беззвучно исчез, как дым, оставив в воздухе горечь, окутывающую губы, и покалывание в обожжённой коже ладоней.       Дом снова стал тише. Время тянулось подобно густому мёду, и в нём было место только шуршанию глиняных банок, в перетекании змеи с полки на пол, в прерывистом дыхании Люмин. Бай Чжу посмотрел на уползающую за штору Чан Шэн, затем поправил бинты на руках Люмин и коснулся её лба. Горячо. Жар не уходит вглубь — значит, вытянет. Жить будет девочка.       — И сколько же вас таких ещё будет? — спросил он, зная, что вопрос навсегда останется без ответа.

      ── ✧ ──

      Отчаянный рёв реки сменился непонятным шуршанием, словно ткань касалась кожи. Или огромные крылья, если кто-то шёл за ней, почти не касаясь ногами земли, скользя. Люмин ничего не различала. На глаза будто пелену нацепили, всё казалось выжженным, чёрным, покрытым смолой.       Она стояла босиком. Пальцы утопали в золе, как в зыбучих песках, на дне которых покоилось что-то мёртвое и холодное. Воздух был тёплым, пах железом и смертью.       Перед ней стоял он. Лицо пряталось под маской. Но маска не скрывала ничего — она плавилась, стекала вниз по груди, терялась в складках одежды. По мере приближения было ясно, что на месте лица зияла чернильная пустота. Люмин хотела шагнуть назад, убежать, но ноги увязли в пепле, голос пропал. Она вцепилась перебинтованными пальцами в шею, будто хотела вырвать трахею, а он перехватил её руки и прижал к груди. Сердцебиения не слышно, и Люмин поняла: он мёртв.       — Пусти, — произнесла с мольбой.       — Ты сама прикоснулась. — Голос звучал из глубины черепа. — Сама позвала.       Маска исчезла. Перед ней было лицо Сяо, чужое, далёкое, отстранённое. Он наклонился, вдохнул аромат пшеницы в её волосах и поцеловал. Его губы были мягкими и сладкими на вкус. Сначала, как вишнёвый сок, сладкий, детский. С каждой секундой он становился тяжелее, сменяясь привкусом крови и недосказанных обид.       Люмин хотела ударить, вырваться и убежать. В теле разлилось чувство — грело изнутри, как вино, а потом — кувалда в грудь. Воздуха не было. Только он и тьма…       Затем тьма сменилась ярким солнцем. Люмин стояла во фруктовом саду. Солнце пробивалось сквозь листву золотыми стрелами, и мир дышал полной грудью. Персики висели над головой, нежные, сочные, как маленькие пушистые шарики. Прохладная земля была устлана переспелыми плодами, в которых роились осы и муравьи. Вдали раздался звук. Скрипка.       Мелодия, знакомая с детства — не из сна, а с тех времён, когда они с Итэром ещё были вместе. Она звучала не только в королевском дворце, но и на летнем рынке, в тени ив и под шум деревенских голосов. Простая, чистая, как вода горного ручья. В те моменты Люмин могла верить, что нужно всего лишь идти по следам света — и всё обретёт смысл.       В центре сада, за вишнёвой короной, сидела женщина. Черты её лица наполовину скрыты тенью от широкополой шляпы, но Люмин без сомнений узнала в ней маму. Пальцы скользили по струнам, словно она ласкала младенца. А скрипка на плече и вовсе казалась продолжением хрупкого тела.       — Мам… — пересилив желание молчать, на выходе произнесла она.       Женщина продолжала играть — ей было всё равно. Пальцы двигались плавно; скрипка пела не печально, а с ясностью, которая приходит после принятия. Не было ни укора, ни боли — только покой.       Солнце, выскользнув из-за туч, ослепило Люмин.       — Ты всё ещё ищешь, — не оборачиваясь, сказала мать.       — Я… — Люмин закрыла солнце ладонью. Голос дрожал. — Я ищу его. И путь домой. Ни на минуту не сдаюсь.       — Ты ищешь в местах, где ничего не осталось. Только пепел, в котором даже свет не раздуть. Ты ищешь в Бездне.       Скрипка замолчала. Женщина подняла голову, и глаза, схожие с Люмин, говорили то, что нельзя прочесть словами. Она замотала головой.       — Ты ищешь боль. Потому что боль позволяет почувствовать себя полноценной. Живой.       Люмин хотела подбежать, назвать по имени, а не просто мамой или безымянной женщиной, но ноги не слушались. Она застыла, словно сдерживаемая цепями, и только смотрела, как скрипка исчезает, а шляпу уносит прохладный ветер. Люмин ждала, что мама прикоснётся и скажет, как любит, укроет в объятиях. Но этого не могло случиться даже во сне. Даже во сне она не прикасалась к ней так, как каждая любящая мать к своему ребёнку.       — Боль устаёт, Люмин. Уходит. Не дай ей стать пристанищем, а тем более домом.       Люмин хотела уцепиться за подол платья и остаться в саду. Хотела кричать, сорвав голос, а затем проклясть всех, проклясть этот мир за то, что даже здесь она не может найти ни покоя, ни смысла в каждом прожитом дне. Но деревья, в миг начавшие увядать, заставили Люмин открыть глаза от испуга, и яркий мир перед глазами вмиг померк.       Вдох.       Воздух стал тяжёлым. Сначала едва уловимая смена света, затем тепло, скользящее по телу, вязкое, влажное, до дрожи в пальцах лихорадочное. Она будто плыла в воде. Люмин с трудом разлепила веки. Глаза уставились в деревянный потолок, закопчённый временем, с трещинами в балках. Занавески на окнах слегка приоткрыты; туманный свет с улицы не скрывал пылинки, которые парили в воздухе подобно крошечным медузам.       Помещение пахло лекарствами и травами: полынью, лавандой, дымом и чем-то знакомым, возможно, кровью. Люмин сделала ещё один вдох и только тогда поняла, что жива. Тело сжала тупая боль. Кожа под бинтами горела. Где-то внутри — след сна, ускользающего, как песок сквозь пальцы. От него остался отголосок: кровь, вишнёвый сок, ощущение земли под ногами, скрипка и слова. Мамины? Её собственные?       С усилием повернув голову, Люмин увидела рядом миску воды, травы и фарфоровую посуду с мазями. Возле стены шевельнулась змея. Спустя время в дверном проходе появился мужчина.       — Ты проснулась, — склонив голову, улыбнулся он. Голос спокойный, почти шепчущий.       Люмин хотела ответить, но губы разомлели, как после жара. Она лишь качнула головой и попыталась проглотить слюну. Взгляд изучал незнакомца. По дороге Сяо рассказывал о нём, поэтому Люмин поняла, что это тот лекарь.       — Он не заходил, — сказал Бай Чжу спустя паузу. — Стоял у двери всю ночь, потом исчез. Воздух пахнет кармой. — Подошёл к ней. — Я запретил ему заходить, пока ты не проснёшься.       Люмин зажмурилась. На глаза набежала тяжесть, та, что приходит после боя, слёз, утраты. После себя. Она подняла ладонь и приложила её к груди. Бай Чжу молча взял её руку и поправил бинты на запястье, что-то шепнул змее, и та уползла за стену. Затем, накрывая посуду, произнёс:       — Отдохни. Тело справится.       Он вышел, оставив притворённую дверь. Воздух стал плотнее, словно с уходом исчезла последняя опора и защита. Люмин осталась одна. Слабое дрожание дыхания сменилось привычной пустотой. Она медленно поднялась, сжимая губы, придерживалась израненными руками за край стола. Мышцы ныли, кожа натянулась, но эта боль была вторичной. Гораздо сильнее давила другая.       Она не плакала. Не пыталась понять, сколько времени прошло с момента нападения. Не пыталась понять, где была, что видела, чей шёпот слышала по дороге. Не задавала вопросов и не строила выводов.       Шорох. Не в комнате. Снаружи.       Голова повернулась к окну. Там был кто-то.       Сначала подумала, что сон не закончился. Но нет — это было настоящее. Занавески шевельнулись на ветру, ткань пересекла раму. Люмин, не отрывая взгляда, села чуть прямее. Тонкая белая ткань соскользнула с плеч, оголяя бледную кожу тела.       Он стоял на границе леса без маски, без оружия, как призрак вины. Сяо не подходил ближе. Стоял, будто не имел права подумать об этом, или боялся, что, если подойдёт, всё повторится. Люмин чувствовала: он не искал прощения. Он не мог уйти, но и остаться тоже не мог.       Сердце стучало в ушах глухо, тяжело. Страх медленно растекался венами, уступая первенство отчуждённому узнаванию. Люмин не двигалась — смотрела на него, вспоминая, как копьё сначала рассекло плоть, а затем огнём въелось в ладони. Деревянный пол скрипнул где-то сбоку, холод ударил в пятки, и она мечтала только о том, чтобы это был не он. Боль, настоящая, не от жара, помогла ей удержаться в этом мире.       — Уходи, — с силой сцепив веки, бросила она. — Но не исчезай. Если у тебя есть хоть крупица совести, ты придёшь, только когда я тебя позову. Не раньше.       Люмин знала, что Сяо стоит прямо напротив неё. Знала, что кулаки его сжаты и перчатки почти трещат по швам. Но так просто позволить ему остаться она не могла. Он выпрямился. На секунду в нём проявилась прежняя сила, как будто внутри всё ещё пульсировала древняя ярость.       — Как пожелаешь, — вырвалось у него прежде, чем он скрылся в тёмной дымке.       Комната опустела. Люмин не услышала ни шага, ни шелеста одежд, ни даже тяжёлого вздоха — только слабый щелчок воздуха, словно напряжённая тетива сорвалась и отпустила. Сяо и правда исчез. Она медленно обняла себя руками, убеждаясь, что всё ещё принадлежит себе.       Свет за окном сдвинулся — тень качнулась, и несколько бликов поползли по полу, напоминая капли разлитого молока. Казалось, что даже дом, в котором она очнулась, замер, ожидая её следующего шага. Но Люмин не двигалась. Она снова улеглась, стараясь не разорвать хрупкое равновесие внутри. От сна остались не только образы — привкус. Запахи. Странное щемящее чувство, будто она потеряла что-то важное. Мать, скрипка, слова. И его лицо, слишком близкое, слишком настоящее, чтобы быть иллюзией.       Она подняла ладонь к губам, прошлась по ним перебинтованными пальцами. Поцелуй, которого не было, горел на губах.       — Это просто сон, — прошептала она вслух, пряча руки под тонкую белую ткань.       За стеной тихо прошёл Бай Чжу. Всего на секунду заглянул к ней, проверяя, всё ли в порядке, а потом снова пошёл дальше. Помещение заполнил запах дымящихся трав и горящих свечей. Он наверняка знал, что Сяо был здесь, поэтому и взялся возиться с травами, поэтому и заглянул к ней.       Ночь была беспокойной. Сны сменялись один за другим. Сначала Итэр, весь окровавленный, в чёрном одеянии, с безумными глазами. Потом тихая, спящая степь. На рассвете Бай Чжу настежь открыл окна, впуская внутрь утреннюю прохладу, аккуратно положил одежду и удалился из комнаты.       Люмин повернула голову. Свет неприятно резанул по глазам. Комната окончательно оформилась в ясные линии: низкий потолок, тень от вазы с сушёными травами, чашка воды на подоконнике.       Одежда лежала на подоконнике подле чашки, тёмная, чужая. Наверняка чистая, но пахла не тканью, а землёй и дымом. Кто-то уже носил её, жил, дышал, выживал. Сначала Люмин только смотрела на неё немигающим взглядом. Ни одна мысль не приходила до конца, не оставляла ясности. Всё, что было ночью — Итэр, кровь, степь, зрачки без белков, — оставило в теле тонкую дрожь. Самую настоящую вибрацию внутри костей, как после землетрясения, когда стены уже стоят, а ты всё ещё ощущаешь толчки.       Люмин опустила ноги на пол, ощущая шероховатость досок. Её тело не принадлежало ей полностью. В нём было что-то другое, что поселилось в ней совсем недавно и никак не хотело исчезать. Плотно наложенные бинты сдерживали жар, тлеющий, как от углей в золе. Она почти видела, как ладони краснеют изнутри, как кожа облезает от любого касания и отпадает кусками. Хотелось разодрать их, подобно корочкам от раны на коленях.       Люмин поднялась с постели. Движение вышло неловким, как у годовалого ребёнка или человека, который долго спал в одном положении и забыл, как двигаются суставы. Позвоночник хрустнул в нескольких местах, ноги подкосились. Она схватилась руками за край стола и, зашипев от боли, выпрямилась, но не до конца — наклон всё ещё спасал от головокружения.       Сняв рубашку, оглядела себя краем глаза. На рёбрах красовался не просто красный след, тусклый, будто выдавленный изнутри — это был не синяк и не рана. След от прикосновения силы, которую она не поняла и отказывалась принимать. Эта сила осталась в ней. Чистая одежда показалась до боли в горле неуместной. Чувство грязи на теле не проходило, но Люмин надела рубаху — ткань была грубой, но плотной, как кольчуга. Рукава оказались чуть длиннее. Её это устраивало — руки можно было спрятать целиком.       Шаги за стеной, ритмичные, неспешные, затем лёгкое покашливание. Половицы не скрипнули, но она почувствовала, как пространство снаружи меняется. Бай Чжу остановился, но не вошёл.       — Завтрак на кухне. Отвар остынет, если не выпить вовремя, — сказал он.       И тишина. Никаких шагов назад. Он дал ей выбор.       Люмин вышла, осторожно ступая, до конца не зная, выдержит ли мир её вес. Здесь было холоднее, чем она ожидала. Воздух дымный, с терпким запахом дубовой коры и чего-то вяленого. Этот запах отпечатался на рубахе. Возможно, он остался от человека, который носил её до неё. Возможно, от Сяо.       Она вздрогнула. Подумала об этом неосознанно. Имя всплыло само, против воли.       «Я не звала его», — успокаивала она себя. — «Не звала».       В глубине кухни сидел Бай Чжу, склонившись над ступой. Перекладывал травы и зёрна из одной коробочки в другую. Движения его были точными и медленными, как у человека, который давным-давно смирился с чужими историями, но всё ещё готов слушать бесчисленное количество рассказов. Он не поднял взгляда, когда она вошла. Только сказал:       — Видно, сон не отпустил тебя.       В казанке что-то кипело. Люмин прошла к окну и села в кресло из бамбука. Бай Чжу протянул ей пиалу, зелёную, чуть сколотую у края.       — Выпей. Вкус будет мерзким.       Люмин сперва понюхала жидкость — запах был горьким, с чем-то пряным внутри. Выпила залпом. От привычки, оставшейся ещё с давних времён, когда горькое значило спасение. Поморщилась, чувствуя покалывание на языке.       Бай Чжу усмехнулся.       Она поставила пиалу на столик и посмотрела в окно. Там, где лес отходил склонами, в ветвях игрался ветер. Никакого Сяо. Только утро, похожее на сотни других. Но ей казалось, что, если она сделает шаг — шаг наружу, — всё изменится. Она опять станет Падшей. Чужеземкой. На плечи снова свалится тяжесть в виде ответственности за себя и брата, за пребывание в этом мире и за силу, которой она пользовалась.       — Он приходил. Рано. — Бай Чжу снял очки и откинулся на спинку кресла. — Не вошёл. Стоял под деревом и ушёл, когда первый луч коснулся земли. — Пауза. — Боялся, что увидишь его.       — Я сказала ему не приходить. — Голос был хриплым, почти чужим для неё. Она прочистила горло и повернулась к Бай Чжу. — Сколько прошло времени?       — Два дня.       Люмин неспешно разогнула пальцы. Паймон не появлялась всё это время? Где она? Почему не появляется даже сейчас? Но ей нужно было думать совсем не об этом — послание не доставлено, задание не выполнено.       — Мне нужно уходить, — тихо молвила она.       — Уходи, — коротко ответил Бай Чжу, переставляя баночки на стеллаже сбоку от него. — Я позову Сяо. Он отведёт тебя назад.       Люмин вжалась спиной в твёрдый бамбук и замотала головой. Она не была готова сталкиваться с ним лицом к лицу. Не сейчас, не когда раны ещё пылают, а разум настроен враждебно. На миг она перестала слышать шум ветра, и тогда уловила движение, лёгкое, как если бы рядом пролетела птица. Бай Чжу стоял у неё за спиной, перебирая коробки с сушёными корнями, мельком поглядывая на бинты. Не ждал вопроса — знал, что она сама для него созрела.       — Боишься? Хочешь понять, что произошло?       Люмин сжала пальцы и едва заметно кивнула. Бай Чжу вздохнул, неустало, а глубоко.       — Всё, что пережито, становится прошлым. Иногда оно продолжает жить внутри. Гнить, пульсировать, как раскалённая игла под кожей.       — Это была его сила? — Голос её дрогнул. — Или я настолько слаба, что даже рукоять оружия может причинить мне вред?       — Ты была сильной, когда не вернула ему ненависть, — мягко, почти по-отечески сказал Бай Чжу. — И глупой, если считаешь, что карма — удар. Она цепь. Обоюдоострая. И как только ты схватилась за одно звено, она схватилась за тебя.       — Я проклята, — шепнула она.       Бай Чжу кивнул. Поставил коробку и сел напротив, оставляя между ними солнце и запах розмарина. Он говорил не как врач, не как существо, пережившее множество войн и бедствий, а как тот, кто сам прошёл сквозь что-то похожее.       — Думаешь, тебя тронуло зло? Не печалься, ведь на самом деле тебя тронула чужая боль. Тысячелетняя. Глубокая и тяжёлая.       Люмин сжала пересохшие губы. Тело отозвалось жаром в ладонях, боль снова пробежала по нервам.       — И что теперь? — спросила она.       — Теперь либо ты выгонишь её, — сказал Бай Чжу, вставая, — либо она останется с тобой навсегда. Ты примешь её, и она больше никогда не сможет ранить тебя так, как впервые. Она научит тебя либо жалости, либо ярости.       — Но я не хочу её принимать.       — Сяо тоже не хотел ни клейма раба, ни титула Адепта, — мягко улыбнулся он. — Мальчику никогда не очиститься от кармы. Прости его за тот поступок, уж сильно болит ему.       Он ушёл, оставив за собой открытый проём. А Люмин осталась сидеть и впервые с того момента, как проснулась, не чувствовала себя одинокой.       Последующие полдня она не нагружала себя ни мыслями, ни действиями — дремала, пила отвар, приготовленный Бай Чжу, и старалась гнать прочь назойливые образы. Мысли, подобно мухам, всё равно возвращались, и все до одной приводили лишь к исчезновению Паймон. Её отсутствие не могло быть связано с тем, что Люмин доверилась Сяо. Здесь явно было что-то, чего она не могла развидеть. Что-то, что жалом впилось в кожу и пульсировало внутри.       К закату она попросила ванну. Бай Чжу наполнил её горячей водой, бросил туда сушёные ромашки и пыльцу закатника. Сяо должен был прийти до наступления темноты, и потому Люмин не медлила — погрузилась в воду, уложив руки на деревянные бортики. По одному кивку Бай Чжу понял: можно. Он начал осторожно поливать её из ковша.       Люмин не смущалась своей наготы. Бай Чжу, как лекарь, давно был к такому нечувствителен. Он лишь осмотрел шов на руке, тот самый, что наложил тем вечером, и задержал взгляд на красном отпечатке на рёбрах. Люмин хотела было прикрыть след ладонью, но остановилась. Это не стало бы защитой, только выдало бы страх перемен, всё ещё живущий в ней.       После ванны Бай Чжу вытер её мягким полотенцем и помог одеться, сложил в дорожную сумку мази, настои и велел пить лекарства вовремя. Сяо появился, когда наставления были закончены. Его нежелание оставаться в доме без нужды ощущалось почти физически. Он смерил Люмин взглядом, молча поднял сумку у двери и первым вышел из хижины.       Люмин не стала задерживаться. Поблагодарила Бай Чжу и пошла следом.       Они шли молча.       Сегодня Сяо был без копья и маски. Сумка с лекарствами висела на его крепком плече, и каждый её мягкий шорох напоминал Люмин, зачем она здесь. Земля под ногами была чуть влажной. Лес встречал их запахом мха, сухой коры и неразгаданными тайнами.       Сяо обернулся, лишь когда хижина совсем затерялась среди деревьев. Он будто был частью пейзажа — тенью от клёна или шорохом сухой травы, который исчезает, как только сбавляешь шаг.       — Я понесу тебя, — холодно молвил он. В его взгляде отчётливо проскальзывала отрешённость.       Люмин не спешила отвечать. Каждое движение отдавало глухой болью не только в теле, но и глубже, под кожей, где всё ещё хранился след сна, прикосновения, поцелуя. Её ладони пульсировали, как если бы под бинтами оставался не ожог, а сердце.       Иногда казалось, что Сяо хочет сказать что-то, сделать всё по-своему — без разрешения взять её на руки и продолжить путь. Но он сдерживался. Люмин это чувствовала слишком остро, будто кожа обрела слух. Она знала: уже поздно. Не для всего, но для слов, прощения. Для попытки сказать: я не виню и я прощаю. Люмин не знала, винит ли. Но тем не менее разрешила. Где-то внутри всё ещё ныло колючее «не надо». Но тело устало сопротивляться.       — Хорошо, — на выдохе произнесла она, в ту же секунду ощущая прикосновения обидчика.       Его руки были холодными. Чужими. Ни разу не сжали её крепче, чем нужно. Ни разу не дрогнули. Он будто держал не живое существо, а хрупкий сосуд, полный чего-то невыносимо тяжёлого. Дыхание его было ровным, и весь он, в отличие от Люмин, казался спокойным.       Солнце склонилось к горизонту, и тени потянулись по тропе, становясь длиннее. Люмин вдруг поняла, что боится темноты — не ночной, а той, что между ними. Чужой и глубокой, как пропасть между шагами.       Она оглянулась на тропу, ведущую к хижине, и отчётливо услышала слова Бай Чжу.       «Ты либо выгонишь её, либо она останется с тобой навсегда».       Она пока не знала, что выбрать.       Когда шаги Сяо начали звучать ровнее, почти сливаясь с тишиной леса, Люмин склонила голову ему на плечо не из доверия, а потому что иначе было слишком тяжело держаться на поверхности. Ветви деревьев медленно проплывали перед глазами, воздух становился гуще. В этой тишине она уловила: Сяо дышит не так уж ровно. Где-то под спокойствием его тела дрожала тонкая, почти незаметная ниточка напряжения. Люмин не знала, кому из них труднее — тому, кто несёт, или той, кого несут.