Ромашка

5 утра. Выслушав выговор Джисона о том, что тот ждал его с самого утра, Минхо решил поставить будильник намного раньше, чем вчера. Вставать по утрам словно какая-то пытка: кровать не выпускает из своих теплых, мягких объятий, одеяло кутает всё тело и становится так до жути комфортно, что хочется провести так ближайшие денёк-два. И, вообще-то, Минхо бы так и сделал, но вот мысль о том, что совсем недалеко его Хан-и ещё лежит и невинно посапывает, дожидаясь прихода старшего, не даёт этого сделать. И вот Минхо, витая в этой мысли, быстренько выскочил из кровати, бегом захлопывая дверь в ванную минут так на двадцать, чтобы успеть хорошенько умыться и подвести глаза уже почти кончившемся маминым карандашом. На сборы ушло всего ничего час. Чан еще глубоко спит, так что можно незаметно проскочить через кухню, чтобы не отхватить еще и за вчера. Обувшись, Ли поднял глаза на зеркало, висевшее кое-как на старенькой бедной стенке в цветочных обоях. Сегодня точно нужно выглядеть как никогда лучше. На довольно широких плечах растекалась ровными волнами белая шелковая рубашка, обхватывая тонкие запястья идеально правильно, будто так и должно быть, будто она на него и шилась, будто руки это джисоновы. Сидело так, что наглядеться ею было невозможно, хотя, если бы рубашка эта была на том же Чане, выглядело бы совершенно иначе, не так правильно, не так идеально. На подкаченных ногах болтались широченные черные брюки, иной раз при ходьбе задевающие колени, до которых доходили чисто белые носки, ведь других быть иначе не может! Ступни обхватывали черные кеды с белыми шнурками, идеально вклинившиеся в образ Минхо. Осталось только шоппер на плечо закинуть и пройтись пальцами по фиолетово крашенным волосам, на которые то и дело падали джисоновы глаза, мечтая о таких же. Или желая дотронуться до них? Да черт его знает, не суть. Тихонько прикрыв за собой дверь, Ли вынырнул на улицу. Солнце еще глубоко спало где-то за горизонтом. Минхо знает точно: Хан проснется тогда, когда проснется оно, так что времени было по меньшей мере еще час-полтора. Или это солнце встает вместе с Ханом? Да, скорее так. Мин побрел по тропинке, которая вела прямиком через озеро к цветочному лугу. Он хотел собрать букет из сотни ромашек для своего Хан-и, он точно будет рад этому. Ветер тихонько обдувал лицо, а трава чуть заметно колыхалась под ногами от малейшего дуновения. Вот Минхо уже дошел до озера, вспоминая о первой встрече с любимым его Джисоном, но вот…думает ли Джисон о нем также? Однако пока его ладонь в руке старшего, пока он так трепетно расцеловывает его макушку и тихо-тихо нашептывает себе под нос забавные, иной раз серьезные, порой грустные, довольно печальные, трогающие, истории или, то, как Ли действительно ему дорог, или малейшее «пойдем, Чан ждет», Минхо это устраивает. Не до конца, конечно, ибо сердце не может как обычно преспокойно настукивать необходимый ритм, сейчас оно то и дело задевает ребра, почти выпрыгивая наружу в руки любимого Хана, легкие практически не дышат, глядя на объект восхищения и обожания, руки трясутся ужасно, ощущая в себе чужие мальчишеские, прикасаясь к которым все-все замирает, а в голове крутятся мысли о том, как было бы здорово почувствовать на губах губы младшего. Погружаясь в свои мысли, Минхо и не заметил, как добрался до луга. Он выслеживал глазами самые красивые, правильные ромашки, срывая одну за другой, пока не собрался целый букет. Подняв глаза, Минхо увидел, что солнце уже проснулось и понял, что Джисон тоже открыл глазки: пора бежать. Опять та же тропинка, то же озеро, и вот, наконец, деревня. Миновав пару домов, Ли быстро прибыл к нужному. Джисон открыл дверь с первого же стука. Весь еще заспанный, встрепанный, волосы в разные волосы, как бархатец весь такой светлый, ненаглядный, мальчишка еще совсем в свои то шестнадцать. Глазки блестят, глядя на старшего, неподдельно умиляясь каждому действию, слову, прикосновению Михно. – Доброе утро, Хан-и, – сказал Ли, протягивая свой правильный, идеальный, как казалось только ему, букет Джи. – Ты так рано проснулся, чтобы на луг успеть сбегать? – Хан засмеялся по-детски без всякого лишнего умысла, держа немного растрепанный, избитый букет, и улыбался. Надо же было так… - дурак ты, Хо. Спасибо. Но ты беги домой, я сегодня не выйду, извини, – на прощание сказал Сон, чмокнув старшего в щёку. – Не выйдешь? – Минхо чутка расстроился, однако виду старался не подавать, – не извиняйся, пожалуйста, если так, то увидимся завтра, хорошо? Смотри, не влюбись в меня, Сон-и! – Договорились, милый Хо, беги, – закрывая дверь, напоследок крикнул Хан. – Минхо приходил? Чего выпроводил? – спросил Ян, параллельно собираясь в оранжерею. – Он мне нравится. Чонин, я люблю его, до ужаса сильно люблю, я не могу так. Но не думаю, что это взаимно. Мне больно, сердце сжимает, глядя на него дышать сложно, я не могу видеться с ним вот так. Он дразнится со мной, обнимая и даря цветы, это ужасно. Думает, что смешно, для него это – шутка, не более, он не любит меня, Чонин, – Хан стоял, перебирая ромашки в руках, срывая один за другим лепестки, и приговаривал, как ребенок «любит, не любит?» Любит. Лепестки кончились. Плакать не хотелось, но сдержаться не получалось. – Ну-ну, милый Сон-и, не надо. Ты, в таком случае, слеп, раз не видишь его любви. Да он светится как лампочка при виде тебя, почему же ты один не видишь этого света? Иди к нему, Сон-и, скажи, что чувствуешь, он не отвергнет тебя. – Думаешь? – Это факт. Беги, а я буду ждать твоего рассказа. Удачи! ✧⁠*⁠。 Минхо пришел домой довольно опечаленный. Чан уже проснулся и готовил что-то на кухне, а запах растекался по всему дому. – Ну и где ты был в такую рань? – Бан ни разу не злился, нет, он был немного расстроен, что Ли его просто не предупредил и сбежал. – Я ходил за цветами. И к Джисону. Он прогнал меня. – Чего так? – В том то и дело, что не знаю. – А цветы что дарил? Он тебе нравится? – А если и так? – Почему не признаешься? Видно ведь, что тот тебя любит ужасно. – Мне страшно. А вдруг не любит? Вдруг мы перестанем общаться? Пускай лучше так. – Хо, все будет нормально. – Не будет. Чан, как ты вообще понял, что любишь Чонина? Как ты понял, что нравишься ему? – Крис усадил младшего на диван и сел рядом, начиная свой длительный, бессмысленный монолог. – Ох, знаешь, я всегда доставал фантики, кучу фантиков из его карманов. Там были и чупа-чупсы, и различного вида шоколадки, и такие конфеты, которых мне видеть никогда не приходилось. Он рассказывал мне всё-всё об этих конфетах, держа мои руки и отбирая все фантики обратно, чтобы выбрать самые лучшие и положить в свою драгоценную коробочку, в которой их и хранил. Чони ужасно дорожил ими всеми и показывал мне, рассказывая о каждом. Причем о каждом удивительно подробно и так трепетно..я всегда этому поражался. Чонин.. он всегда таскал мне конфеты. Я был знаком с ним ещё с самого детства, наши матери очень хорошо дружили и дружат до сих пор. Он всегда казался мне ужасно маленьким и худым. Ходил вечно в большущих рубашках и длинных, широких чёрных брюках, которые скрывали его тоненькие линии ног и выпячивающиеся, крошечные колени. У него приятное, нежное, даже детское лицо, улыбка его самая-самая, а глаза замечательнейшие, две маленьких пропасти, в которые так хочется провалиться, забыться с головой в их неземной красоте. У Чонина блестящие волосы, чернее угля и его длиннющих брюк. Они до жути гладкие, мои руки то и дело пропадали в этих прядях. Запястья у него тонкие, пальцы длинные и красивые, он ужасно любит переплетать их с моими, а сам улыбается и заглядывает, нет, тонет в моих глазах, тихо приговаривая "Чан-хён, люблю", смеясь по-ребячески абсолютно искренним, звонким смехом. Иногда, когда выпускает свои руки из моих, оставляет в ладони моей конфету. «Чани-хён, это мои любимые. Но знаешь, они никогда не сравнятся с тобой». И целует до жути нежно, ведя ладонями по моему лицу и шее, иногда прикусывая мои губы и улыбаясь в них. Поцелуи с Чонином сладкие, искренние, чудесные. Его губы хочется целовать вечность, если не больше. Я любил его и люблю до сих пор, кажется, больше никогда и не забуду, это чувство покинет моё сердце только тогда, когда исполнит свой последний стук, я более, чем уверен в этом. Минхо, прошу, не оставляй Хана. Вижу ведь, что он тебе нравится. А ты ему тем более, я видел его глаза...знаешь, они горели. Горели ярче всех звёзд, что я видел. Хватай эту звезду, Мин, я в тебя верю, без неё сюда приходить не смей. Прощай и иди, я буду ждать тебя. ✧⁠*⁠。 Минхо решил пойти на озеро, нет, к Джисону он не мог никак. И вот только подойдя на место, он увидел, что сам Джисон уже сидит там, где они встретились в первый раз. – Почему ты здесь? – тихонько спросил Минхо, аккуратно присаживаясь рядом. – Тебе то какое дело, Хо? Почему сам пришел сюда? – ответил Сон, вытирая рукавом остатки слез, чтобы старший не спросил чего лишнего. – Чан послал меня к тебе. Я не пришел, ты ведь отправил меня домой сегодня. А теперь отвечай ты, Хан-и, иначе так нечестно. – Послал ко мне? Зачем? – Сначала ответь на мой вопрос. – Чонин сказал мне идти к тебе. Доволен? – Для чего? – глаза Минхо заметно округлились. – Теперь ты! Так ведь нечестно, не думаешь? – Ты прав, однако. Но я не могу ответить тебе. Закончим на этом? – Ладно, я сам не смогу. – Тогда секретик, дорогой Хан-и? – Минхо протянул младшему мизинчик, в ожидании того же жеста Джисона. – Секретик. ✧⁠*⁠。 Оранжерея Чонина место восхитительное. Он выращивает цветы различных форм, цветов и размеров, начиная обыкновенными лилиями и заканчивая фрезиями, розами, гвоздиками. Тут можно ходить целый день, если не больше, хочется любоваться и любоваться. А если и устанешь, то можно без проблем отдохнуть, присев на одну из лавочек или за столик. – Долго ты ещё собрался пропадать здесь, цветочек? – Чан усадил Чонина на стол, сплетая их пальцы и расцеловывая щёки младшего, пока тот смеялся. – Чани-хён, мне ужасно здесь нравится, но знаешь, ты нравишься мне гораздо больше, – лисенок подставил вместо щеки свои губы, улыбаясь в поцелуй. – Слушай... – Крис неохотно оторвался от желанного Яна. – М? – хитрый Чонин-а облизался, глядя старшему в глаза и намереваясь продолжить. – Знаешь, в другой раз, – пальцы проскользнули на талию младшего, иногда немного сжимая её, а губы впились в чужие мальчишеские. – Нет уж, говори, – оттолкнув Чана, ответил брюнет. – Ах, Чони, ну. – Говори, мне интересно! – Тебе Джисон ничего не говорил? – В плане? – Ну, Минхо. – Ах, да. Надеюсь, эти мальчишки додумаются признаться друг другу. А теперь, наконец, обрати внимание на меня, – руки потянулись к шее старшего, ставя метку, казавшуюся пышной, яркой, красной гвоздикой на белоснежном бархате кожи.