Von der Theorie zur Praxis

      Они договорились встретиться на том же месте в тот же час через неделю. На прощание Адольф вручил ей ключи от квартиры. Те самые, что ещё недавно принадлежали Гели.       - Так будет лучше, - сказал он, запечатлев у неё на лбу в высшей степени целомудренный поцелуй. - Приходи, когда тебе будет удобно, поешь и отдохни, только не задерживайся в подъезде и не подходи близко к окнам, чтобы не привлекать постороннее внимание. Охрану и экономку я отошлю накануне.       Ева кивнула, крепко стиснув в ладони заветную связку. Она будет умницей.       - Да, и захвати с собой, пожалуйста, сменное бельё и аптечку. Если всё пройдёт удачно, в чём я не сомневаюсь, ещё успеем в оперу ко второму акту.       Поймав её недоумённый взгляд, мужчина улыбнулся:       - Как, разве ты забыла? В субботу на Макс-Йозеф-плац дают "Парсифаль", у меня уже куплены билеты.       Признаться, это известие обрадовало Еву. Адольф, как в старые добрые времена, приглашает её в оперу, а значит, в нём проснулась тяга к прекрасному – хороший признак для погрязшего в депрессии человека. Вот только она была не слишком настроена на выход в свет субботним вечером. Как и для всякой юной девушки, потеря невинности представлялась ей грандиозным событием; после всего пережитого она бы предпочла побыть наедине с любимым, просто поваляться в обнимку, приготовить для Ади вкусный ужин...       Так размышляла Ева по наивности своей души, но у Гитлера, судя по всему, были другие планы. И она молча покорилась.       - До встречи через неделю, - были последние слова Евы, прежде чем за ней захлопнулась входная дверь.       Сегодня она впервые позволила Гитлеру оплатить своё такси. Он прикоснулся к ней – с этого дня они уже не были просто друзья или влюблённые на нулевой стадии отношений. В её сумочке позвякивали ключи от его квартиры. Через неделю она вернётся на Принцрегентенплац, чтобы подарить себя любимому мужчине.       Следующие шесть дней Ева нарочно старалась не думать о предстоящем свидании. То, что произошло на красном бархатном диване, слишком взволновало её. Собственное тело больше не принадлежало ей всецело – вкусив однажды всю прелесть интимных ласк, оно жаждало продолжения, и не с кем-нибудь, а именно с Гитлером. От одного звука его имени у Евы сладко ныло внизу живота. Несколько раз она просыпалась среди ночи в холодном поту, потому что ей снились его неутомимые пальцы у себя между ног, глубоко внутри, а потом и нечто более внушительное: то, о чём девушка стеснялась даже помыслить, но это, без сомнения, был Адольф, и она могла поклясться, что во сне достигла пика – на простыне под ней блестело пятнышко прозрачной влаги.       За целую неделю он ни разу не позвонил, не зашел её проведать, но это был тот редкий случай, когда Ева радовалась его исчезновению. Нет ничего мучительнее для жаждущих уединения любовников, чем встречи в казённой обстановке! Как сохранить голос спокойным, а взгляд равнодушным при виде того, кто дорог сердцу? Посторонний люд скор на осуждение и сплетни. Всё, что они с такой тщательностью и трепетом выстраивали на протяжении нескольких лет, по роковой случайности могло рухнуть в один момент...       И вот, наконец, настала суббота. В четыре часа пополудни, без зазрения совести солгав родителям о своих планах на вечер, Ева выскользнула из дому под дождь, в ноябрьскую неуютную серость города.       Привычная поездка на трамвае стала для девушки настоящим испытанием. Со всех сторон, казалось, на неё направлены косые осуждающие взгляды. В действительности никто не мог знать, кто она, куда и зачем направляется, но тем не менее Ева чувствовала себя словно бы прикованной к позорному столбу.       Поддавшись панике, бедняжка выскочила на две остановки раньше, чем следовало, и дальше пошла пешком, втянув голову в плечи в надежде быть как можно незаметнее. Порывистый ветер в лицо и беспрестанно моросивший дождь вскоре заставили её дрожать от холода. Кроме того, она плохо знала этот благоустроенный район и боялась заблудиться. Не вовремя возникшие сомнения гнали её прочь. А если Адольф не звонил, потому что не хотел с ней встречаться? Возможно, ему было неловко сказать об этом прямо, поэтому он выбрал молчание, уверенный, что она правильно его поймёт? Рассчитывал на её догадливость...       На самом деле это говорили комплексы и ещё с прошлого раза затаённая в душе обида. Ева не могла простить Гитлеру то, как он перепутал её с Гели имена. Назвал живую именем умершей. Ласкал одну, а представлял другую. Не нужно было обладать особым опытом в делах любовных, чтоб об этом догадаться.       Докучливый дождь тем временем превратился в снег. Крупные пушистые хлопья кружили в воздухе, и таяли, не достигая земли. Остановившись на запруженном магазинами, автомобилями и прохожими перекрёстке, Ева огляделась по сторонам. Прямо напротив неё, подпирая островерхой крышей свинцово-серое небо, возвышалась церковь святого Габриэля – величественное здание из красного кирпича, на которое она обратила внимание ещё издали. Отсюда до квартиры оставалось идти самое большее десять минут. Сердце её забилось в нетерпении, однако что-то удержало девушку на месте. Она взглянула на большие башенные часы, желая убедиться, что в запасе у неё ещё есть время, и, поддавшись неведомому порыву, зашагала по направлению к церкви.       Одинокая, съёжившаяся на ветру фигурка, точно заблудшая овца, – Ева ухватилась за возможность помолиться, как утопающий хватается за соломинку, и нужные слова нашлись сами, а вслед за молитвой, под каменными сводами храма на неё снизошли долгожданные облегчение и покой, как бывает всегда, когда доверяешь дела богу.       Перепрыгивая через несколько ступенек, с гулко бьющимся сердцем, в расхристанном плаще и шляпе набекрень, как в пору далёкой юности, Адольф взбежал на площадку третьего этажа и, силясь отдышаться, замер у дверей своей квартиры.       Тёмная чёлка непослушными прядями спадает на лоб, на бледном, как мел, лице лихорадочно блестят васильковые глаза. Ну и для чего ты так торопишься, скажи на милость? Мог бы подняться спокойно, поберечь силы, ведь не мальчик уже!       Сегодня была суббота, третья суббота ноября, день средней степени загруженности. Подъём чуть свет, заранее приготовленная вдохновляющая речь по радио, сорванный голос до хрипоты, парочка организованных штурмовиками протестных акций в Саксонии, Тюрингии и Баварии, за ходом которых он следил, отвечая на сыпавшиеся как из рога изобилия звонки и телеграммы, далее званый обед у Бехштейнов – то ещё испытание на прочность, учитывая его отвращение к светскому обществу.       Очаровательная бизнесвумен Хелена Бехштейн на пару с престарелой салоновладелицей Эльзой Брукман пытались всеми силами привить своему кумиру должный этикет и манеры, необходимые для заключения крупных финансовых сделок на благо партии. Скрепя сердце Адольф в точности следовал их рекомендациям, и к этому времени достиг определённых успехов, однако само нахождение в высших кругах требовало от него морального напряжения, пожалуй, даже большего, чем некогда на фронте.       Но было сегодня ещё кое-что, с самой ночи наполнявшее каждую его клетку и каждый нерв томительным волнением. Суббота! Свидание с Евой, о котором он безбожно грезил всю неделю. Новый этап интимного сближения, такой необходимый и долгожданный для них обоих, – вот, что всецело занимало его в этот день.       По инерции мужчина поднёс руку к дверному звонку, и тотчас отдёрнул её, посмурнев лицом.       Два месяца прошло после похорон, а он до сих пор не свыкся с мыслью, что Гели нет дома. Лежит она в холодной сырой земле на кладбище Вены за сотни километров отсюда, и больше никогда не встретит его на пороге, не скажет своим звонким голоском: "Я скучала, дядя!", не обнимет, не улыбнётся... Больше никогда. Словно тысячи крошечных острых иголок разом впились в его измученное сердце!       На мгновение Адольф прикрыл глаза, глубоко вздохнул, стараясь силой воли привести себя в чувство. Забавно, не правда ли? Назначить свидание девушке, которую хотел давно и страстно, и которая с не меньшим пылом, в чём не было сомнений, хотела его, чтобы по итогу заранее начать скорбеть о другой, безвозвратно ушедшей любимой. Было лишь одно преимущество - если это вообще можно назвать преимуществом - в гибели Гели: он наконец-то перестал скрывать от самого себя свои отнюдь не родственные чувства к племяннице. Слишком поздно.       Вслед за скорбью, бетонной плитой навалилась неуверенность. А с чего он, собственно, взял, что Ева так уж ждёт встречи с ним? Может, она и думать забыла или вообще сочла их уговор ошибкой, забоялась и расхотела в последний момент? Всю неделю он целенаправленно гнал от себя эти мысли, и сознательно держался подальше, даже когда ноги сами несли на Шеллингштрассе, повидать фройляйн Браун за прилавком фотоателье. Нет. До поры до времени им лучше побыть порознь, обдумать всё как следует, и в одиночестве, на свежую голову принять окончательное решение.       "На свежую голову" – это по большей части касалось Евы, не его самого. Опытный любовник сорока двух лет отроду, он-то отлично знал, чего ему хочется! Но молодые девушки часто эмоционально нестабильны, до того переменчивы в своих желаниях, что сам чёрт не разберёт, поэтому Адольф великодушно дал ей возможность ещё раз подумать: а стоит ли?       В каком-то смысле это был побег от ответственности. Потеря девственности – шаг, который неизбежно разделит их отношения, да и жизнь девчонки в целом, на "до" и "после", не может быть принят поспешно, в момент слабости и затмевающего разум вожделения. Она имеет право выбирать, с кем, когда, и как это произойдёт.       Он убеждал себя, что имеет. Но сколь велик был соблазн воспользоваться ситуацией в прошлую субботу, когда Ева, изнемогая, полулежала на его груди с раздвинутыми ногами; просящая, готовая на любые безумства, собственной рукой направляла его пальцы, целовала в шею, в губы – как не целовала ни разу, позволила прикоснуться к...       Он вспоминал о том, какой она была в тот вечер, и у него незамедлительно шла кругом голова. Глупец, глупец! Зачем ты спасовал в шаге от цели? Фортуна улыбалась тебе, а ты так по-дурацки отказался от её даров, разыгрывая из себя добродетель.       Войдя в своё неприглядное холостяцкое жилище, Гитлер был больше, чем уверен, что не застанет здесь Евы. Она не придёт ни сейчас, ни потом, потому что образумилась, поняла, что заслуживает лучшего; суровое монастырское воспитание не прошло для неё даром, нечего и надеяться на ночь любви без обязательств – только не с этой девочкой, нет. Так убеждал себя он в полумраке прихожей, против воли всё же навострив слух. Не послышится ли ненароком из глубины квартиры какое-то движение, шелест робких, спешащих ему навстречу шагов?       Адольф нарочно не включал свет, чтобы не расстраиваться отсутствию знакомого пальтишка на вешалке; как ни старался доказать себе обратное, внутри всё так и кипело от неудовлетворённости, разочарования и... обиды? Пусто! Не пришла!..       Ева распахнула глаза, ещё сквозь обволакивающую её мягким облаком дрёму, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. Сердце забилось в сладком испуге. Только один человек мог смотреть на неё так! И действительно: на краю дивана, где она имела неосторожность прикорнуть после ванны, в свете фонарей с улицы отчётливо вырисовывался знакомый силуэт.       Увидев, что она проснулась, Адольф вместо приветствия накрыл её руку, лежавшую поверх плюшевого пледа, своей. Импульс тепла, вызванный этим прикосновением, согнал остатки сна, стремительно разнёсся от кончиков пальцев по всему телу девушки. Другой рукой обвив массивную шею Гитлера, Ева привстала, и, набравшись несвойственной себе доселе смелости, сама отыскала в темноте его рот с колючей щёточкой усов над верхней губой.       Вздох радостного изумления вырвался из мужской груди. Каким же дураком он был! При выходе из машины увидав тёмные окна, в считанные минуты успел накрутить себя и передумать массу больно бьющих по самолюбию вещей, тогда как его гостья, очевидно, утомлённая ожиданием, всё это время мирно спала в гостиной! Сперва Адольф принял её за мираж, плод разыгравшегося воображения, – слишком прекрасный, чтобы быть правдой. Однако ощущение реальности вернулось к нему по мере наблюдения за спящей; поцелуй же, который она подарила ему сразу по пробуждении, развеял малейшие сомнения относительно её намерений. Ева выбрала его себе в любовники, и первый опыт желала получить с ним, немедля.       Уложив трепещущую Еву обратно на вышитые подушки, он неспешно, с чувством целовал её в ответ, нависнув сверху. Та неподдельная искренность, бесстрашие, с какими она льнула к нему, в одно мгновение расположили Гитлера к ней, как никогда прежде. Нечто, похожее на раскаяние, шевельнулось в его душе. Да с чего ты вообще взял, что Ева – это нежное неискушенное дитя, с личиком и помыслами ангела, способна на обман?       - Как тебе спалось, детка? - В промежутках между поцелуями осведомился он, учащённо дыша ей в ухо. Его низкий и глубокий, с властными нотками голос заставил Еву покрыться мурашками, как на холодном ветру, – контраст льда и пламени, волнами приливавшего к лицу, к груди, к низу живота.       - Просто замечательно... Как не спалось уже давно. Только, пожалуйста, не думай, что я такая лентяйка, Ади! - Полусмущённо, полувиновато сказала она, потягиваясь в своём импровизированном гнёздышке и потирая заспанные веки при свете только что включённой им лампы. Такая смешная, домашняя и одновременно жутко соблазнительная для него в простеньком белом неглиже, видневшимся из-под покрывала.       Слушая её быструю, бессодержательную болтовню Адольф мысленно порывался откинуть его, приказать Еве раздеться догола, но в итоге решил, что сам займется этим – чуть позже, чтобы не спугнуть девчушку неожиданно сильным напором.       - Вижу, ты подсуетилась в моё отсутствие, красавица, - похвалил он Еву, окинув взглядом уютно убранную гостиную, стол с едой и напитками, свечи в старинных, до этого бог знает сколько времени пылившихся в кладовке, а теперь сиявших чистотой, канделябрах, рассыпанные по полу лепестки роз – последнее, по его мнению, было совершенно ни к чему, глупая сентиментальность да и только, но если ей так нравится, то пусть...       Растерянно почесав затылок, он пробормотал что-то о важности женской руки в доме. Впервые в жизни кто-то придумал организовать ему нечто подобное. Впечатления были двоякие. Но преобладала похоть.       - Тебе нравится? Правда? - Допытывалась она, с надеждой устремив на него доверчивые детские глаза. Ни грамма косметики на лице, стало быть, учла твои предпочтения.       - Мне хотелось, чтобы этот вечер стал особенным для нас обоих...       Нисколько не сомневаясь в искренности своих слов, Адольф ласково провел рукой по её щеке:       - Каждое мгновение наедине с тобой, моя девочка, бесценно для меня.       Потеряв счёт времени и позабыв обо всём на свете, они снова целовались, сидя в обнимку. Ева, по-видимому, находясь в самом что ни на есть игривом настроении, теперь проявляла нетерпение и недюжинный пыл, который так тщательно сдерживал в себе Гитлер. Ей доставляло удовольствие провоцировать его, из последних сил сохранявшего маску приличия, на более решительные действия, и поцелуи, вначале робкие, с известной долей осторожности, вскоре превратились в неистовый танец языков, сопровождаемый покусываниями, посасываниями – всякими дразнящими трюками, будившими в нём зверя.       Он усмехнулся, про себя назвав её способной ученицей. На протяжении двух лет под его чутким руководством она постигала науку любви, чтобы в конечном итоге обернуть полученные знания против своего учителя. В скромной на вид, маленькой блондинке пробудился неожиданно знойный темперамент. Когда-нибудь она будет с той же горячностью млеть в других объятиях...       Но он не хотел думать об этом. Сегодня, сейчас в целой вселенной не существовало никого, кроме них двоих. На языке тела Ева умоляла овладеть ею как можно скорее. И его чресла откликнулись на этот зов, наливаясь кровью. Рука, до сих пор обвивавшая хрупкую талию, опустилась ниже, к упругим, втайне боготворимым им, ягодицам. Губы нашли тоненькую трепещущую жилку на шее, стали зацеловывать уже изученное, чувствительное местечко...       - Ты голоден? Хочешь вина?       Ева, зардевшись, отпрянула от него, как будто видела впервые. Смущённая, взволнованная, с выражением безграничной услужливости на лице. "Я всё испортила, да?" - Означал её нервный вздох.       - Спасибо за заботу, милая. Может быть, позже, - мотнул головой он, и, во избежание неловкой паузы, почти тотчас вскочил с места.       - Я схожу в душ, ладно? Я быстро, обещаю.       Как только шаги его удалились, а из ванной донёсся шум воды, Ева в изнеможении плюхнулась на подушки, закрыв лицо руками. Осознание, зачем Адольф ретировался туда, и что произойдет после, явственно встало перед глазами.       Вдобавок она почувствовала и устыдилась ощущения влаги между ног – там, внизу, было так мокро, что жидкость стекала по внутренней стороне бедер, а соски, хоть мужчина и не прикасался к ним, настолько затвердели и набухли, что даже небольшое трение о ткань причиняло томительный дискомфорт. Ужасное состояние! Еве хотелось всё и ничего сразу. Она была влюблена, сходила с ума от желания близости, и вместе с тем – липкий страх сковывал её по руками и ногам. А если что-нибудь пойдёт не так?...       Мысленно сосчитав до десяти, она совершила над собой усилие и встала. Порывшись в сумочке, дрогнувшей рукой извлекла и положила на журнальный столик перед диваном упаковку латексных изделий.       Презервативами её накануне любезно снабдила старшая сестра, как будущий медик, имевшая доступ к тому, о чём Ева сама ни за что бы не осмелилась спросить в аптеке. Из тех же благих побуждений, Ильзе посчитала своим долгом прочесть ей занудную лекцию о грехе и его последствиях, из-за чего между ними едва не вспыхнула ссора, однако по прошествии времени Ева была благодарна сестре за возможность хоть в чём-то чувствовать уверенность.       Случайно взгляд девушки зацепился за бутылку спиртного. В голову пришла идея выпить, чтобы унять тревогу и, возможно, облегчить боль. Ведь Адольф предупреждал, что будет больно! Довольная своей находчивостью, Ева уже потянулась за штопором, когда голос разума остановил её от опрометчивого поступка. Идущее из глубины души стремление прочувствовать, запомнить всё - и хорошее и не очень, - до мелочей, одержало верх над мимолётным соблазном.       Ева оставила свой бокал пустым, и больше не притрагивалась к нему. Просто сидела и ждала, обняв колени руками. Мерный стук маятника на стене, недавно баюкавший её, действовал на нервы. Впервые за сегодня не без суеверного ужаса она задумалась о девушке, ныне покойной, но ещё пару месяцев назад обитавшей в этой квартире на правах хозяйки. Гели Раубаль. Куда ни взгляни, к чему ни прикоснись – всюду был её незримый след, и Еве стало муторно от мысли, что самоубийца при жизни могла сидеть на этом самом месте в ожидании Адольфа, как она сейчас.       Мысль бредовая, но ощутимая буквально кожей. Здесь, на этом обитом тёмно-красном бархатом диване с резными подлокотниками, Гели дремала в полуденный час, болтала по телефону, распивала игристое, принимала друзей, возможно, взасос целовалась с кем-то, и... ждала Адольфа. Если бы не её внезапная смерть, как бы развивались их отношения теперь? Ева не задавалась этим вопросом, потому что знала неутешительный ответ.       "Ну где же он? Почему так долго?" - Думала она, косясь на дверь и беспокойно постукивая пальцами по дереву. Решимость в ней таяла с каждой секундой, как будто прошла целая вечность, а не каких-то десять минут. "Господи! Пусть свершится, что должно, сейчас или никогда..."       Адольф и не подозревал, насколько нелепо выглядит, когда при полном параде, свежевыбритый, в строгом костюме с галстуком и тщательно начищенных ботинках, предстал перед полуобнажённой возлюбленной в созданной ею, столь непривычной для него обстановке домашнего уюта и расслабленности.       Девушка смотрела на него во все глаза, вопросительно приподняв тоненькую бровку. Наверное, ждала объяснений? И имела на это право! В прошлый раз он допустил оплошность, не обговорив одно из обязательных условий для близости, так что ничего удивительного в том, что Еву слегка сбил с толку его официальный внешний вид.       Необходимость разговаривать с ней об этом теперь напрягала Гитлера больше, нежели собственная манера заниматься любовью в одежде. Что именно её интересует? Почему ему некомфортно быть раздетым?       Вместо долгих пространных рассуждений о закрытости своей натуры, факторах, в далёкой юности повлиявших на его становление как любовника, личных заскоках и предпочтениях, он постарался отвлечь внимание Евы на неё саму.       Подсел ближе и привлёк девушку к себе, осыпая поцелуями и нежными, призванными раскрепостить её, комплиментами на ушко. Это ненадолго сработало. Всякий раз, когда Ева робко протягивала руки к пуговицам его пиджака или норовила расслабить галстук, он мягко останавливал её и перехватывал инициативу: пальцы мужчины судорожно теребили застёжку бюстгальтера, бесцеремонно проникали под покрывало, по-прежнему скрывавшее манящие девичьи формы. Ева только смущённо хихикала, не сопротивляясь. В конце концов оно вместе с бельишком оказалось на полу. Тихонько охнув, Ева попыталась прикрыться руками, но было поздно. Его сумрачный, пропитанный страстью взгляд, взгляд хищника перед прыжком, уже скользнул куда не нужно, всколыхнув в её душе самые разнообразные чувства, от горделивой радости до удушающего стыда. "Ну как я тебе? Нравлюсь?" - Хотела спросить она, но голос отказывался ей повиноваться, скрещённые руки на груди одеревенели, коленки подрагивали и никак не желали расступаться, даже когда Адольф поочередно приник к ним губами.       - Нет. Так не честно, - она отодвинулась от него, обиженно нахмурив брови.       - Ты одет. И я хочу выключить свет, - довольно безапелляционно продолжала Ева, потянувшись к торшеру вопреки его явному намерению оставить всё как есть.       - Пожалуйста, не нужно. Ты так прекрасна...       Его вежливая просьба, идущие из глубины сердца слова, произнесённые сбивчивым с хрипотцой шёпотом, вскружили ей голову не меньше, чем поцелуи до этого.       - Но я... Пойми меня правильно. Мне очень неловко. Я ещё никогда ни перед кем... В таком виде... Ты первый, кому позволено...       Она запнулась, выдавив улыбку, хотя была готова разреветься от ощущения собственной беспомощности, неопытности, внезапно накатившей слабости, которую он своими умелыми ласками вселял в неё.       - Глупышка! Тебе нечего стесняться. Ты... Если бы ты только знала, какая... Какая это честь для меня.       Бережно, но властно Адольф отнял её руки от груди, взял в свои – горячие, сильные, и вопрос неуверенности в себе для Евы разрешился сам собой при виде его с жадностью устремлённых на неё, горящих обожанием глаз. Это оказалось так приятно и естественно – быть голышом в объятьях любимого мужчины, что едва он начал целовать и тискать в ладонях её отяжелевшие от возбуждения грудки, она прошептала снова, всё с той же требовательностью:       - Разденься, Ади... Прошу. Хочу чувствовать тебя ближе.       Взвинченный не меньше неё самой, Адольф сгрёб в кулак остатки терпения.       - Прекрати. Ты просишь от меня слишком многого, девочка... Так не пойдет, поняла?       Поняла, поняла. Что же тут непонятного? Поняла, что ничего не поняла, но в отношениях с будущим рейхспрезидентом Германии уже привыкла ничему не удивляться, и просто смирилась, что остаток вечера придётся созерцать безвкусной расцветки галстук вместо рельефных мускулов.       Он искренне рассмеялся, услышав об этом.       - О, я далёко не так хорош собой, как ты воображаешь. В моём-то возрасте...       Ева практически со злостью вонзила зубки в ткань его пиджака.       - Хватит про возраст. В таком случае позволь мне кое-что... Другое. То, что понравится нам обоим.       Впервые за всё время он помедлил с ответом. Его шероховатые на ощупь пальцы продолжали дразнить сладко занывшие горошины сосков.       - Что ты имеешь в виду?       Она выразительно посмотрела на него, закусив губу.       - В прошлый раз ты сделал мне приятно. Теперь я хочу отблагодарить тебя. Только... Я не умею... Подскажи, как надо.       У Евы была удивительная способность говорить всякие пошлости совсем не пошло, а по-детски наивно и просто, как будто ничего греховного в том, чем они занимались, не было. Кроме того, её открытость новому, желание учиться и совершенствовать навыки даже в постели, и прежде всего – в постели, подкупающе действовали на него, привыкшего к некой инертности и склонности к предрассудкам у дам. Может быть, поэтому он чувствовал прямо-таки потребность вести себя с ней благородно?       - Ох, Евхен. Давай договоримся раз и навсегда. Ты ничего мне не должна. Тем более, я не сделал ничего особенного. Просто показал тебе, как устроено твоё тело, от чего сам получил немалое удовольствие...       Ошибочно расценив его слова как отказ, она настаивала:       - А я хочу понять, как устроено твоё!       - Или я, как твоя любовница, не имею на это права? Мы же любовники, Ади! Ну, почти...       Любовники! Это слово одинаково обожгло их обоих, заставило чаще биться сердца, у него – от ликования, у Евы – от страха неизвестности, как бывает, когда делаешь шаг в темноту.       - Конечно... Что за глупый вопрос... Конечно, ты имеешь право. Но пойми, мне тоже бывает неловко. Нечасто доводится слышать столь откровенные вещи от обворожительной фройляйн...       Щёки её едва заметно порозовели.       - Прости. Я не думала, что мне удастся тебя смутить.       Рывком прижав Еву к себе, он впился в её губы долгим, полным неутолённой страсти, граничащей с агонией, поцелуем, а ладонь без колебаний направил к своему паху, – туда, где болезненно пульсировал, бугром выпирая из-под брюк, член. В ответ на это она довольно простонала ему в рот, расплылась в лукавой улыбке, как ребёнок, завладевший желанной игрушкой, и чисто инстинктивно потянулась к ширинке...       С трудом оторвавшись от девушки, Адольф, стремительно теряя контроль над собой, прошелестел одними губами:       - Делай со мной всё, что душе угодно. Трогай, где хочешь и как хочешь. Хочешь доставить мне удовольствие рукой? Пожалуйста. Я весь в твоей власти.       Последние границы приличия, если таковые и были, с этого момента стёрлись между ними. Адольф не просто так позволил Еве немного позабавиться, прежде чем приступить к главному. Такая покорность, даже в некотором роде пассивность с его стороны, должна была внушить ей, как девственнице, чувство безопасности и подогреть любопытство, – пусть почувствует себя хозяйкой положения! Однако очень скоро он с удивлением и легкой тревогой осознал, что попался на свою же уловку, и мечтает об одном – лишь бы маленькая проворная ладошка не переставая двигалась вдоль окаменевшего ствола.       Как ни старался Адольф не создавать шума, глухие вздохи, учащённое дыхание всё же скрыть не удавалось. Ева, напротив, не выказывала захлестнувших её эмоций, обманчиво спокойная, немногословная. И если бы не томные искорки в серебристо-серых глазах, он бы решил, что манипуляции её имеют под собой исключительно исследовательский интерес, недаром иногда она озвучивала кое-какие вопросы и замечания по поводу мужской физиологии.       Но вот, плотоядно облизнувшись, Ева отвесила комплимент непосредственно его мужскому естеству, – смелый, исполненный чувственного восторга комплимент, и Гитлера вдруг осенило, что она, бедняжка, завелась не на шутку. С ней происходило то же самое, что и с ним неделю назад: прикасаясь, созерцая, они оба жаждали большего и оба были вынуждены обуздывать свои инстинкты. Сладчайшая, бессмысленная пытка.       - Ложись. Ложись на спину, - тоном, не терпящим возражений, скомандовал он, прочистив горло.       Чтобы было понятнее, убрал от себя её обмякшую руку. Спуская штаны вместе с бельём и пристраиваясь рядом на коленях, боялся лишний раз взглянуть на Еву. Боялся кончить от одного вида её стройных, приглашающе раздвинутых ног. На пике возбуждения она уже не стыдилась этой позы, не дожидаясь приказа, стянула трусики до колен, и без зазрения совести демонстрировала ему себя. Пухленький лобок с тонкой полоской курчавых тёмно-русых волос посредине, слегка приоткрытая блестящая нежно-розовая щель половых губ – ни дать ни взять весенний бутончик, который ему предстояло сорвать, чуть ниже – туго сжатое колечко ануса, округлые сочные ягодицы...       Осторожно, не говоря ни слова, - да и нужны ли в такие минуты слова? - он приподнял её бедра, подтянул к себе вплотную, и стал водить разбухшей головкой вдоль девичьей промежности, не предпринимая попыток войти, а только дразня снаружи, главным образом, область клитора, пока нежная плоть не начала хлюпать от влаги, а бёдра не пришли в движение, безотчётно пытаясь насадиться на него.       - Тише, тише... Так уж невтерпёж? - Сочувственно улыбался он, лёгкими поглаживаниями успокаивая Еву и одновременно настраивая её тело, словно музыкальный инструмент, на нужный лад.       Глупо полагать, что за любовными ласками и предшествовавшей им болтовнёй Адольф забыл о самом важном – о контрацепции. Возвратясь из ванной, первое, на что он обратил внимание, это лежавшие на видном месте презервативы. У него в кармане была пачка точно таких же. Сознательность девятнадцатилетней девчонки приятно впечатлила его, однако из внутренних противоречий он не торопился использовать защиту, а ждал, когда Ева сама напомнит ему об этом. Но время шло, она молчала, и ему становилось всё сложнее добровольно отказаться от гаммы умопомрачительных ощущений, которую сулил незащищённый акт с девственницей.       Она была чиста и невинна, и потому Адольф не слишком волновался относительно нежелательных последствий. Он будет осторожен – ровно настолько, чтобы ни у кого из них потом не возникло проблем. И нежен, чтобы у неё остались только приятные воспоминания от первого раза. В глубине души он хотел, чтобы Ева запомнила его как своего лучшего мужчину – ни много ни мало для человека, стремившегося лидировать во всём: в политике, в искусстве, в постели. И если в отношении двух первых пунктов ещё можно было поспорить, то третий, интимный, точно не имел ничего общего с тщеславием.       - Ну-ка, закинь ножки мне на спину. Так тебе будет удобнее, - дабы не смущать девушку просьбой пошире раскрыться для него, бормотал Адольф, накрыв её всем телом, но не сдавливая.       Дважды его сочащийся смазкой член неглубоко проскальзывал в неё, раздвигая налитые кровью срамные лепестки, и каждый раз Ева вздрагивала под ним не то от дискомфорта, не то от новизны ощущений, пока он заново учился дышать, всего на треть погружаясь в пылающее, до невозможности узкое лоно; оно выпускало его так же неохотно, как и принимало внутрь, но с третьей попытки, благодаря их обоюдным стараниям, ему удалось войти до половины, вырвав из её груди слабый стон.       - Всё в порядке? Мне остановиться? Детка, ты только скажи... - Адольф обеспокоенно вглядывался в побледневшее лицо Евы, зная наперёд, что у него не хватит самообладания это прекратить, потому что он уже нащупал внутри хрупкую преграду, и едва держался, чтобы сию секунду не начать вколачивать её в диван.       Бешено. До хрипов. На полную глубину.       Ева, по малолетству и недостатку общения с противоположным полом трактуя его поведение с точностью до наоборот, поспешно замотала головой.       - Нет-нет. Продолжай... Я готова, - лепетали, потянувшись к нему за поцелуем, ненасытные губы.       Расстояние между ними сократилось до нуля. Она обняла его за плечи; доверчиво и пылко, точно была неотделимой частью его самого, вжалась в мужчину, и затихла перед неизбежным.       Она ждала боли, как чего-то очень естественного, даже необходимого на этапе своего становления как женщины; много думала об этом последнее время и мысленно подготавливала себя, боясь в ответственный момент показаться трусихой, и самое страшное – разочаровать любимого; она в шутку говорила себе: "Закрой глаза и думай о Германии!", с кротостью агнца дожидаясь уготовленной ей участи, но, как выяснилось, совершенно напрасно.       Испуг, оцепенение, внезапный прилив тепла, непривычное, но отнюдь не неприятное чувство заполненности, распирания, мурашки по коже и быстро уступившая любовному томлению паника при первых же размеренных толчках – вот что испытала Ева, упустив из внимания такую мелочь, как боль. Скудные сведения о первой ночи, почерпнутые из книг и от старших подруг, оказались неверны. Увещевания Адольфа – безосновательны.       Больно не было в принципе. Ни в начале, ни потом, когда он входил по самое основание и двигался более размашисто, разрабатывая под свои немалые размеры её рефлекторно спазмирующее отверстие. Было ли ей при этом хорошо, Ева ещё не разобралась как следует. Руководившее ею до сих пор слепое влечение ослабло. Украдкой наблюдая за Адольфом, она с усмешкой задавалась вопросом, а что, собственно, такого мужчины находят в сношениях, и почему женское тело доставляет им столько радости.       В тот раз, от его ласк пальцами она была на седьмом небе, а сейчас получала скорее моральное, нежели физическое удовлетворение. Ей нравилось знать, чей именно член буравит её нутро; нравилось осязать в себе его мощь и силу, каждую взбухшую венку и пульсирующий конец; любоваться суровым, сосредоточенным лицом, вслушиваться в его низкие вздохи, довольное сопение, вдыхать пряный самцовский запах; запах страсти и секса, будоражащий кровь; подставлять шею и грудь под алчущий рот, понимать, что выглядит соблазительно в любимых глазах, и нарочно подначивать Адольфа просящим хныканьем. У неё мелькнула идея помочь себе рукой или, что ещё лучше, попросить любовника оказать ей эту услугу, но сколь ни была Ева раскованна внешне, у неё не хватало духу выражать свои желания так же свободно, как он – свои.       В надежде, что Адольф вспомнит о ней и без слов догадается обо всём, Ева покорно выполняла его прихоти, то задирая выше, то прижимая ноги к животу, дабы обеспечить мужчине максимально глубокий для него угол проникновения, хотя тогда фрикции действительно становились болезненными.       Но он и не думал угождать ей в ответ. Убедившись, что вначале был достаточно ласков и терпелив, и что девушка, судя по всему, быстро пришла в себя, Гитлер действовал теперь исключительно в собственных интересах, как того требовал инстинкт. И надо признаться, ему приходилось непросто. Неподатливая девственная щёлка настолько тесно сдавливала его член, что он был готов взорваться, не продержавшись и полминуты, – досадное открытие, учитывая, что и движения в ней, наряду с растущим сексуальным напряжением, по той же причине давались с трудом.       Наконец, тело Евы мало-помалу подчинилось ему. Точно гуттаперчевая кукла, полностью расслабленная и доступная, она нанизывалась на его стержень, издавая умильные звуки в доказательство того, что он всё делал правильно. Сжимая в ладонях подпрыгивающие в такт его толчкам мячики грудей, он чувствовал, как тяжелеет, то и дело ударяясь о её промежность, мошонка, переполненная семенем. После ряда неудач, постигших его, в том числе на фоне самоубийства Гели, он снова был мужчиной. Секс с Евой вернул ему жизненно важное чувство полноценности. Надолго ли? Адольф был благодарен судьбе и за это.       Судьбе, но ни в коем случае не самой девушке! Личный вклад Евы в его благополучие не слишком интересовал эгоистичную натуру Адольфа, а её немигающий, полный теплоты и пьянящей загадочности взгляд, направленный на него, смущал мужчину, и оттого казался несколько раздражающим.       - Не смотри на меня так, - прохрипел он, с удвоенным остервенением вторгаясь в неё по мере приближения к финалу.       Она игриво сощурила глаза, выгнувшись в спине, как кошка, нежащаяся на солнце.       - Мм?       "Так, как будто между нами что-то серьёзное!" - Чуть со злобой не вырвалось у него, захлёстнутого вихрем непонятных, в какой-то мере враждебных для себя чувств.       Миссия выполнена. Ева стала женщиной в его руках. Сознание этого наполняло Адольфа гордостью и особым трепетом по отношению к ней, далёким от преходящей влюблённости. Он боялся себе признаться и всячески отрицал, что привязался к Еве. Это делало его таким... Таким уязвимым перед ней, а он больше всего ненавидел быть слабаком. Даже его скорбь по Гели с некоторых пор носила оттенок ненависти. Достаточно он настрадался из-за любви.       - Не смотри так, иначе я не удержусь и кончу в тебя.       В этом тоже была доля правды. Взять хотя бы кокетливые взмахи её ресниц и непрекращающуюся стрельбу глазами! Ева удерживала зрительный контакт с ним всё время, что они любили друг друга, побуждая Адольфа на новые безумства, и безмолвно восторгаясь им.       Чувствуя, что уже вот-вот будет на пределе, он уложил блондинку на бок, и сам прилёг сзади, почти тотчас возобновив поступательные движения. Таким образом ему больше не приходилось выдерживать на себе гнетущий взор милых глаз, а можно было в исступлении целовать кудрявый затылок, тонкую шею, молочного цвета, ещё по-детски острое плечико. Ева была так юна, так сладка и послушна ему, что Адольф на какой-то миг пожалел о том, что костюм на нём мешает ощутить её полностью, кожа к коже, и к тому же создает скованность, которую он попросту не замечал с другими. Возможно, в следующий раз...       Ева вскрикнула, в беспокойстве приподнялась на локте, когда внутри неё задёргался, подозрительно увеличиваясь, и без того крупный мужской орган; казалось, ещё немного, и он порвёт её насквозь – такими частыми, бешеными сделались его толчки. В это же мгновение, словно сжалившись над ней, шершавые твердые пальцы легли на клитор, крошечный наэлектризованный бугорок, заждавшийся внимания.       Раскрыв рот в немой мольбе, она наслаждалась тем, как сладкая судорога вспыхивает в животе и пробирает её всю с ног до головы; порядком растраханные, скользкие от влаги стенки влагалища тугим огненным кольцом сжались вокруг готового извергнуться ствола, не желая выпускать его наружу, – только не теперь, когда они оба доведены до крайней точки.       Вопреки опасности и ранее установленным правилам, ей вдруг до безумия понадобилось ощутить в себе семя любимого человека, ведь без этого, казалось, насыщение будет неполным, неярким. Но не успела Ева и глазом моргнуть, как над ухом раздался утробный рык, и вязкое, горячее нечто залило её поясницу, попу и дрожащие бёдра. Самец пометил свою самку. Этого было более чем достаточно, чтобы, мечтательно зажмурившись, обмякнуть следом с именем Адольфа на устах.       - Интересно, сколько фрау побывало на этом диване до меня?       Продолжая поглаживать Еву по плечу, Адольф уставил глаза в потолок, пытаясь осмыслить её неожиданный вопрос.       До сих пор они шутили и переговаривались о всякой ерунде, дескать, как там поживает господин такой-то? Не обижает ли мою девочку? А госпожа такая-то? Видел бы ты, как она, святоша, вырядилась в церковь. Ну, не завидуй. Я куплю тебе точно такие же. Что, хочешь другие? Уже показывала? Извини, я мало сплю и слишком забывчив. Ну так выбери, какие нравятся. А снегу, снегу-то навалило...       Оба, смущаясь, ни словом не упоминали о только что произошедшем. Но вдруг Ева ни с того ни с сего подняла тему бывших, а значит, косвенно коснулась и своей с Адольфом близости.       Он испытующе вгляделся в нависшее над ним лучезарно улыбающееся личико. Для чего ей понадобилась эта информация? Как повлияет его ответ в дальнейшем?       - До тебя – ни одной.       Она, похоже, была сбита с толку. Она не ожидала от него кристальной честности, но и не желала слушать откровенную ложь.       - Ты сейчас серьёзно?       Её посмурневший вид позабавил Адольфа. Он не сдержал смешка:       - Да, если вас, фройляйн Браун, интересует конкретно этот предмет мебели.       Демонстративно отстранясь от мужчины, девушка показала ему язык, и с нежностью прильнула щекой к бархатистой обивке.       - Так значит, я не ошиблась в своих симпатиях! Твой роскошный диван потерял со мной невинность. Я его не скоро забуду.       В любой другой раз он бы лишь отмахнулся от очередной порции глупостей, расточаемых ею направо и налево, но состояние величайшей легкости и неги, – посторгазменное состояние сделало его чуточку таким же безумцем, как сама Ева. Он был не прочь повеселиться, пококетничать с ней, если она того желала.       - Отлично. Спасибо, что заставила почувствовать себя третьим лишним. А я-то думал, что диван в нашем тандеме – лишь подручный инструмент...       Завязалась шуточная потасовка. Ева, заливисто смеясь, швырнула в него подушкой; Адольф, не собираясь оставаться в долгу, отвесил ей шлепок по пятой точке, – несильный, но слишком красноречивый, чтобы быть безнаказанным.       Сцепившись в клубок, они пытались поцеловать друг друга, но извечная борьба за первенство превращала эту нехитрую ласку в противостояние рук, губ, и сердец, колотившихся так громко, что было не разобрать, где чьё.       Под конец Ева обнаружила себя лежащей на нём сверху: сильные руки блуждали по её телу, самым наглым образом изучая каждый миллиметр, как свою собственность, но что удивительно, это ощущение физической и душевной принадлежности мужчине, своему мужчине, – ему и только ему одному, было ей приятно до мурашек, и хотелось, чтобы оно не заканчивалось никогда.       - Я так счастлива, Ади! Так счастлива... - Совсем тихо прошептала она, положив голову ему на грудь.       Уверенности в том, что он слышал её, не было, но Ева и не нуждалась в этом: природная застенчивость мешала ей в проявлении чувств. Её отец был строг и не признавал телячьих нежностей – Адольф, должно быть, точно такой же, не зря же она выбрала его!       - Я тоже очень счастлив, моя девочка, - в его голосе послышалась снисходительная улыбка, но то была снисходительность показная, используемая им для самозащиты.       Ведь счастье – тоже в некотором смысле слабость, эфемерная материя из мира грёз; серьёзному человеку, если он хочет хоть сколько-нибудь добиться в жизни, не к лицу быть счастливым...       - Я отлучусь на минутку, и мы продолжим? - Не то вопрос, не то утверждение из соблазнительных девичьих уст вырвало его из кратковременного забвения, в которое он был погружён по её же милости.       Бедра Евы снова елозили на нём, вызывая в голове очень недвусмысленные ассоциации, а вставшие цвета спелой вишни сосочки упирались в грудную клетку. Во рту, как в пустыне, тут же пересохло от желания припасть к ним губами.       Не успел Адольф кивнуть, как она уже исчезла, завернувшись в полотенце и шлёпая босыми ногами по полу. Она вообще когда-нибудь перестанет это делать, – стесняться меня, как постороннего?       Опустив взгляд вниз, он с удовольствием убедился в своей довольно-таки крепкой эрекции. С Евой он словно помолодел на двадцать лет. Забытые чувства и желания проснулись в нём почти с той же силой, что когда-то. После долгих месяцев внутреннего опустошения, оцепенения, Адольф снова дышал полной грудью и чувствовал себя живым. Рука сама собой потянулась к презервативам. Не стоит надеяться на авось в этот раз...       И тут взгляд его упал на простыню, где только что лежала девушка, – та всё ещё хранила небольшую вмятину и остатки тепла, и... Ничего больше. Ослепительная белизна постельного белья резанула ему глаза. Никогда до этой минуты белый цвет не был так ему ненавистен. Изменившись в лице, он натянул брюки и поднялся, чтоб удостовериться наверняка. Ни капли крови. Ева солгала ему! Обвела вокруг пальца как последнего идиота...       Напряжение повисло в воздухе. Выйдя из уборной, Ева шестым чувством догадалась, что что-то не так, только пока не могла понять, что именно. Умонастроение хозяина словно бы передавалось его дому. Со всех углов на неё внезапно повеяло холодом и негостеприимностью. Столь резкая, а главное, беспричинная перемена расстроила Еву больше, чем если бы она действительно была виновата. Тогда она могла хотя бы сказать что-нибудь в своё оправдание...       Заложив руки за спину, Адольф стоял у окна мрачнее ночи, и не шелохнулся, когда нежная рука опустилась ему на плечо.       - Ты грустишь, - робко заметила Ева после минутного замешательства. Ей показалось или он язвительно фыркнул в ответ?       - Ну прекрати. Мне нужно знать, что тебя мучит, чтобы вместе мы могли исправить ситуацию.       Она обращалась к нему с предупредительной любезностью, как мать к капризному ребёнку. "Мужчины – как дети", - кажется, только теперь до неё начал доходить смысл этой избитой фразы.       - Ладно. Не хочешь разговаривать – твоё право. Я тогда пойду, Ади. У тебя, наверное, ещё куча дел, - отвергнутая, Ева со вздохом отошла от окна и стала одеваться, больше не говоря ни слова.       На душе скребли кошки от обиды и непонимания, почему он так поступает. Они же договаривались быть предельно честными друг с другом! Неужели так трудно хоть раз подумать не только о себе любимом?       - Я у тебя не первый, - точно в ответ на её мысли, было внезапно брошено ей в спину обвинение.       - Почему не сказала сразу? Я понимаю, с моей стороны было глупо ждать каких-то гарантий... Я тебе не муж и даже не жених. Но и ты должна меня понять, Евхен. Не очень-то приятно надеяться на одно, а получить...       Ева не поверила своим ушам. Застыв посреди комнаты в одном чулке, медленно обернулась к нему, вся похолодев от негодования. Она не злилась на него, нет. Просто захотела треснуть по башке чем-то тяжёлым. Не со зла. Любя. Может быть, это поможет?       Адольф отступил на шаг, как будто слегка сконфуженный. Или напуганный.       - Я имею в виду, я не увидел доказательств. Ты же знаешь, что кровь у девственниц – довольно распространённое явление... Разве бывает как-то иначе? Возможно, это я неполноценен как мужчина?       Она пристегнула чулки, оправила платье, – маленькое чёрное платье, длиной по щиколотку, и, круто повернувшись на каблуках, вышла из комнаты.       Что бы это значило? Как ему надо реагировать на ребяческий уход Евы от серьёзного диалога? При виде её грустных и прекрасных глаз Адольф совершенно растерял былую суровость. Сомнения роились у него в голове, но он по-прежнему дорожил этой девушкой; вне зависимости от того, обманула она его или нет, он по-прежнему вожделел её; при мысли, что она сейчас уйдёт навсегда, не попрощавшись, что-то болезненно сжалось в его груди. Окликнув Еву по имени, он ринулся следом...       Они столкнулись в дверях гостиной. Рукояткой вперёд Ева протягивала ему кухонный нож. Если бы не предательская дрожь в голосе, Адольф и не догадался бы, как она обижена.       - Если тебе хочется крови, ты знаешь, где её добыть... Ты же этого хотел? Причинить мне боль, да?       Сказать, что Адольф опешил, – не сказать ничего. Ничего себе эксцентричный поступок! Неизведанная тёмная сторона Евы приоткрылась ему. Он был подавлен и в то же время очарован ею. Эта девочка, сама того не ведая, видела его насквозь, как на ладони, – все его страхи, потаённые желания, достоинства и комплексы. Она знала, как разжечь в нём огонь, и умело поддерживала пламя. Оставалось только гадать, откуда у Евы в неполных двадцать столько женской силы и глубины.       Адольф осторожно взял из её рук нож и от греха подальше отложил в сторонку. Подхватив Еву на руки, обнимал и целовал её куда придётся, бормоча нескладные извинения, пока она не начала хлюпать носом, а потом не улыбнулась, – сначала коротко и натянуто, но постепенно улыбка её стала светлее и шире. Как проблеск солнца после дождя.       - Я не знаю, почему всё случилось так, а не иначе. Видимо, мой организм решил быть не как все. И уж конечно, ты тут ни при чём, - сказала она, когда успокоилась окончательно.       Привычным жестом он ущипнул её за щёчку, как ребёнка.       - Ну разумеется. Давай забудем о плохом. Нас с тобой сегодня ещё ждёт Вагнер...

Northern Valkyrie ©2023