Ты сведёшь меня с ума

      Распахнутая дверь в некогда роскошную залу была орнаментирована сверкающими и переливающимися на свету стёклами, которые складывались в букет белых и зелёных сумерских цветов. Через эту дверь неспешно, но очень уверенно прошла девушка с пшеничными волосами и глазами цвета мёда. Её платье было похоже на порхающее облако, свободно рассекающее по небесному своду. Чуть поодаль от Путешественницы шла маленькая, белокурая девочка, волосы которой были аккуратно заплетены в боковой хвост. Подол её одеяния был выкроен лепестками лилий, а изумрудные, полные уверенности глаза говорили, что эта малышка — Дендро Архонт. Лепестки в волосах богини под натиском уверенной поступи колосились и слегка щекотали кожу её головы; ноги, облечённые в тонкую ткань, не до конца закрывающую голеностоп, тихонько шлёпали по мраморному полу и оставляли за собой едва видимые полупрозрачные цветы. Позади девушек, не касаясь земли, летели маленькая, милая фея в белом комбинезоне, а рядом с ней — странный летающий помощник с четырьмя короткими лапами, длинными ушами, у которого на морде виднелся один сияющий механический глаз.       Зал, украшенный величественными колоннами, был выполнен в тёмных зеленоватых оттенках. Вокруг застыла зыбкая, гнетущая тяжесть болотного воздуха с примесью металла. Посреди этого пространства возвышался огромный механизм — туловище с четырьмя руками, обшитое фиолетово-золотой бронёй. Словно бы облачённый в ночное небо, внутри головы механического бога Путешественница, Нахида и Паймон заметили Скарамуччу — невысокого, стройного юношу с короткими тёмно-синими волосами. Его наряд сочетал в себе строгие чёрные шорты и сложный, многослойный верх с обилием тканевых драпировок в традиционном инадзумском стиле. На его груди поблёскивал округлый металлический диск, в центре которого красовался символ, напоминающий знак Электро. Веки Предвестника были безмятежно опущены. Казалось, что он погружён в глубокий сон в ожидании тех, кто разбудит его.       Нахида вышла вперёд, слегка задев плечом Путешественницу. Они переглянулись и ненадолго задержали взгляд друг на друге. Маленькая девочка, боязно выдохнув, развернулась в сторону механического бога, и прошла ещё пару шагов от Люмин. После этого она протянула руку вперёд, направляя кончики пальцев на Скарамуччу. В сторону спящего Предвестника посыпался изумрудный свет, рассыпанный снопом искр. В глазах Люмин засверкали маленькие вспышки, струящиеся по воздуху, тянущиеся к массивному устройству. На фоне колоссального человекоподобного робота они выглядели беззащитными песчинками, застывшими перед лицом надвигающейся стихии.       И вот, послышался глухой, скрежущий скрип огромных механических конечностей. Юноша резко распахнул глаза — казалось, что по его ресницам прошёлся фиолетовый импульс. В ту же секунду на них налетел плотный поток ветра, едва не сбивший с ног Нахиду и Люмин. Зелёные песчинки Дендро Архонта рассыпались, казалось, так и не достигнув своей цели.       Синева открывшихся глаз Скарамуччи начала отражать в себе всю ту мнимую уверенность, с которой пришли сюда девушки. Он видел лёгкую дрожь маленьких ручек Паймон, яростный взгляд Люмин, её колосящиеся под напором ветра волосы, и завидную убеждённость во взгляде совсем недавно пробудившегося Дендро Архонта. Он приковал к этой троице взгляд, и словил себя на мысли, что ему омерзительно проснуться и лицезреть их. Они были у Сказителя как на ладони — мелкие, совершенно безвредные, мошки.       — Кто бы мог подумать, — Сказитель медленно развёл выпрямленными руками в стороны, так гордо, словно подставляя свою грудь под удар судьбы. — Что мир будет с таким нетерпением ждать моего «рождения».       Он говорил пугающе спокойно, размеренно, с какой-то извращённой, обманчиво успокаивающей ноткой. Этот наполовину хриплый, вибрирующий в тишине зала голос мгновенно и безраздельно завладел застывшими внизу девушками, проникая под их кожу и прорастая мурашками. Его речи ложились на разум словно зыбкий песок, созданный лишь для того, чтобы заманить в свои сети.       — Неужели… Он-н… Стал Архонтом? — заикающе, из-за спины Люмин пролепетала Паймон.       — Нет… Я не чувствую той мудрости, что присуща Архонту… Похоже, мудрецы ещё не успели влить в него содержимое капсул знаний Архонта… — маленькая ручка Нахиды боязно приземлилась на её грудь, но голос ни капли не дрожал. — Но, вне сомнений, он стал истинным божеством…       В то же мгновение груда металла выпрямилась, заставляя зал и воздух в нём содрогнуться от низкого, граничащего с басом, гула. Механическое божество словно бы стенало от боли, но в то же время хвасталось своей непоколебимой мощью. Вибрация раздалась по всему залу так, что даже Паймон, до сих пор нависающая над плечом Люмин, ощущала тряску.       Битва вот-вот должна была разразиться. Предчувствие скорого столкновения словно застыло в воздухе. Он был пропитан ароматом тлена и элементальных стихий, стремительно густел, напористо сжимая лёгкие всех находящихся здесь. Сказитель не отрывал выжигающего взгляда от фигуры Путешественницы — как-никак, из всей этой жалкой троицы именно она представляла для него наибольшую, реальную угрозу. Маленькая Буэр, которая веками томилась в клетке Сурастаны, погружённая в благоговейную полудрёму в ожидании своего часа, в его глазах была лишена какой-либо осязаемой физической силы и не могла противопоставить его мощи ровным счётом ничего.       Пшеничные волосы колосились, словно высокая трава в огромной долине, край которой находился далеко-далеко за горизонтом, а за этим самым горизонтом царило непостоянство, усеянное тёмными тучами. Гроза, до сих пор полыхавшая где-то там, вдалеке, отражалась в глазах Путешественницы. Смотря на неё, можно было прочитать все её мысли — настолько открытая, предсказуемая, слабая…       Под жутким, давящим натиском воцарившегося хаоса руки механизма пришли в движение, концентрируясь на Люмин. Сказителю не оставалось ничего, кроме как прихлопнуть её, чтобы дело наконец завершилось ликованием его абсолютного превосходства. Когда он обрушил груду металла с намерением раздавить девичье тело об мраморный пол, неприятный трепет заклокотал в висках Скарамуччи. Механическая ладонь застыла, упрямо отказываясь коснуться пола, словно скованная невидимыми цепями, которые держала в своих исхудалых ручках Путешественница. Сказитель был взбешён, и глухое раздражение сдавливало всё его нутро.       Отчего так неприятно, почти до боли отдавало в его голове? Эти яростные, готовые всегда бороться с ним, девичьи глаза словно на какой-то миг заворожили его. Когда он смотрел на этот уверенный взгляд, в его разум бесцеремонно проникали успокаивающие картинки, пшеничное, золотое до самых горизонтов, поле. Возникали образы заполненного едой и напитками стола в вечернее время, когда за окном царит темень, а внутри — тепло домашнего уюта и запах чая с мёдом; чудились нежные поглаживания по голове с утра, сказки на ночь… Эти образы были пугающими для Сказителя, и он отогнал их так быстро, как только смог.       Ноги Люмин из последних сил выдерживали обрушившийся с новой силой гнев Сказителя, но мрамор под ней с оглушительным скрежетом затрескался, вожделея проломиться под тяжёлым давлением механической руки, и позволить ей упасть. Мгновение, и ещё одно — Люмин и Нахида в этот же миг лишились твёрдой земли под ногами. Повинуясь законам гравитации, они догоняли падающие камни в воздухе, а после — рухнули на нижний этаж.       Вторая часть массива, чем-то похожая на две ноги, завибрировала, начала переливаться светом элементальных стихий. Отсутствие пола, проломившегося под натиском удара Сказителя, позволило соединиться двум частям человекоподобной машины. Поднявшись на ноги среди клубов осевшей пыли, тяжело дышащие и изодравшие свои одежды девушки замерли от первобытного страха перед механическим божеством, сравнимым с огромной горой. Каждая частичка, каждое движение колоссального робота источали элементальные частицы. Они кружили в полном беспорядке вокруг него, обвивали и накрывали, словно одеяло. Люмин не отрывала взгляда от ужасающего «нечто» — внутри всё закипело и взревело, все её чувства обострились до предела. Сказитель источал ту же ауру, что и Асмодей, богиня, очень давно разделившая Люмин со своим братом. Кожа покрылась мурашками, сердце отбивало бешеный темп, а сбившееся дыхание не поспевало за ним. Люмин жадно глотала воздух, всё так же не сводя глаз с механизма.       Среди всего происходящего хаоса на её израненное плечо мягко, почти невесомо, упала детская, нежная ручка. Это была Паймон, которая наперекор собственному страху бросилась к ней.       — Люмин, Люмин! — вопила девочка. — Люмин! Ты не ушиблась?       Тяжёлый янтарный взгляд перешёл на летающую рядом фею, и лихорадочное сердцебиение под воздействием такого знакомого и родного голоса постепенно начало приходить в норму. Звёздный свет и ночной небосвод в глазах маленькой подруги заворожили и успокоили Путешественницу. Сделав затяжной, тяжёлый вдох, она превозмогла ноющую боль в мышцах, нагнулась и крепко сжала в ладони рукоять меча, готовая принять этот бой.       Быстро оглядев бушующий вокруг хаос, Люмин, превозмогая слабость, ринулась к лежащей чуть поодаль на обломках плит Нахиде:       — Нахида! Ты цела?       — Да, — медленно открыв глаза, негромко отозвалась Архонт, и уверенным, плавным движением сама поднялась на ноги. — Со мной всё в порядке.       Облегчение от того, что спутницы обошлись без серьёзных ран, уняло дрожь в ногах Люмин. Перехватив меч поудобнее, девушка на пределе скорости побежала прямо к основанию гигантского механизма, ведомая единственным намерением — забраться как можно выше и ударить в самое «сердце». Достать Скарамуччу.

***

      Всё было тщетно. Люмин раз за разом, отчаянно не готовая принять неизбежность собственного поражения, упрямо наступала, но атаки Сказителя заставляли её каждый раз отступать. Её обострённые боевые рефлексы буквально вопили об опасности. Безрассудство с каждой новой неудачной попыткой брало верх, но вместе с ним её всё больше и больше одолевала безысходность. Силы Скарамуччи не убавлялись, он не уставал, в отличие от Люмин. Ему не нужно было останавливаться отдышаться, не нужно было держать свои мышцы в напряжении, чтобы создавать элементальные силы в обессиленных руках, не нужно было сосредотачиваться на движениях противника — по крайней мере не так, как Путешественнице.       За любым неверным движением или ошибкой следовала рана.       Ожоги в приливе адреналина не ощущались так остро, как должны были, дрожь тела от перегрузки электричеством была незаметна, а онемевшие конечности лишь сильнее сжимали меч в руках. Сейчас она не чувствовала, что скользит на грани сумасшествия — тогда, когда инстинкт выживания вот-вот откажет.       Но финал был предрешён. Рассудок померк — этому фатальному перелому суждено было случиться. Её сознание словно отключилось и вошло в состояние неистовой пляски между жизнью и смертью. Умри она сейчас, удивилась бы позже, перед тем, как испустить свой последний, предсмертный вздох?       Обманный манёвр, и в том месте, где её видел Сказитель в последний раз, он смог разглядеть сквозь облако пыли лишь тающий, остаточный фантом.       Она исчезла.       Секунда раздумий была слишком большой, непозволительной роскошью. Краткое мгновение, вспышка, доля секунды, и Люмин с яростным криком вонзила остриё меча прямо в прочное стекло, ограждающее внутренний отсек с Сердцем Бога. Триумф длился лишь миг. Многотонная железная рука совершила резкое, дуговое движение и молниеносно тыльной стороной ладони замахнулась, направляя всю свою ярость прямиком в Путешественницу. Хрупкое девичье тельце послушно полетело в соседнюю стену.       Послышался хлопок и хруст пары костей. На несколько секунд искривлённое от боли лицо девушки замерло в спокойном выражении, после чего Люмин с грохотом упала на землю, и больше не двигалась. В панике к ней подлетела Паймон и начала трясти её маленькими ручонками, хоть бы подруга очнулась.       Тихие похныкивания феи на удивление воцарились на весь зал, настолько там стало тихо. Механизм с проткнутым «сердцем» неподвижно нависал в паре метров над землёй, не издавая ни единого шороха. Нахида в это время медленно начала подлетать к разбитому стеклу. Она источала немыслимое спокойствие без толики сожаления.       Оказавшись у самого «сердца» механизма, богиня протянула руку вперед. В то же мгновение зажатый внутри клинок медленно, аккуратно огибая острые грани, двинулся наружу и замер в невесомости. Архонт едва заметно нахмурилась, и потресканное стекло спустя натруженную попытку окончательно разлетелось на части. Крупные осколки на секунду взмыли вверх, закружившись вокруг Архонта, а затем обрушились вниз. Резонанс и звонкое эхо их удара о мрамор ненадолго заглушили всхлипывания Паймон. Нахиде на её обозрение вылетело Сердце Бога. Это то самое сердце, что очень и очень давно Яэ Мико обменяла у Скарамуччи на жизни Люмин и Паймон.       Небольшой, форменный флакончик едва не коснулся пальцев Нахиды, как вдруг застыл на месте. Само время прекратило свой бег: пространство застыло, элементальные потоки замерли, а звуки перестали доноситься до слуха богини — даже безутешный плач Паймон в одно мгновение смолк. Нахида посмотрела на обездвиженное тело Люмин и застывшую в одной позе Паймон.       — Глупо, Буэр, — металлический голос разнёсся из головы механизма, разрезая мёртвую тишину.       После этих слов механизм пришёл в прежнее движение. Машина выпрямилась во весь рост и лениво наклонила туловище вперёд, так, что её голова оказалась прямо перед лицом Нахиды. Маленькая Дендро Архонт обнаружила, что не может сдвинуться с места, взлететь выше или упасть. Она была намертво скована невидимыми цепями, и любое сопротивление оказывалось бесполезным. Она не могла повернуть время вспять, совершенно не понимая причин. Она была в смятении.       Механизм раскрыл две стенки, и из глубины его верхней части показался сам Скарамучча. Его спина в некоторых местах была соединена с машиной проводами, а по прозрачным трубкам, пульсирующим между его телом и распростёртым за его спиной звёздным небом, непрерывным потоком текла непонятная, зловеще мерцающая фиолетовая жидкость.       — Как… Как ты это делаешь? — едва слышно, вполголоса спросила Нахида, тщетно пытаясь разорвать сковавшие её невидимые путы.       Сказитель направил свой безумный, но довольный взгляд вниз. Архонт инстинктивно последовала его примеру, и её глаза испуганно расширились. Острые куски стекла, ранее разбитые ей, снова поднимались вверх — плавно, неотвратимо и проникновенно. И вот тогда Нахида поняла — это её смерть.       Сознание вернулось к Люмин вспышкой чистой боли, пронзившей спину и живот. Не способная сделать даже вдох, она заставила себя поднять голову. Взгляд исподлобья с трудом сфокусировался на гигантской машине.       Прямо над ней застыла обездвиженная Нахида с выглядывающим из недр механизма Скарамуччей. В руках Предвестника тускло поблёскивал знакомый клинок — её собственный меч. В ту же секунду парящие осколки стекла устремились к груди робота и с глухим щелчком встали на свои места, вновь заперев Сердце Бога внутри. Когда последний фрагмент вернулся в пазы, Люмин увидела наполненную чистым, торжествующим ядом улыбку Сказителя и… финал.       Одним молниеносным, безжалостным движением он вонзил клинок в грудь беззащитной Нахиды.       Гнев поразил Люмин, и та, на что была способна её глотка, закричала. Она не отрывала взгляда от пронзённой Нахиды и её убийцы. Крик её был наполнен бесконечным отчаянием и одиночеством, хрипота застряла в горле, в груди словно бы образовалась дыра. Маленькое тельце, казалось, застыло в момент своей смерти, и начало рассыпаться на светящиеся искры. Истошный крик не прекращался, но когда в лёгких закончился воздух, Люмин оставалось лишь беззвучно смотреть на исчезающую Нахиду и ощущать на горячих щеках слёзы. В этот миг ей было безразлично, долетел ли её голос до Сказителя. Она хотела одного — выжечь в его памяти свои проклятия и жажду мести.       «Это невозможно. Это неправда» — эти фразы раз за разом повторялись в её голове.       В ту же секунду реальность дрогнула: пространство от пола до потолка стало стремительно затягиваться в узел, сворачиваясь вокруг Люмин в плотную тёмную сферу. Медленно и неразборчиво поглощая всё вокруг. Её взгляд остановился на Сказителе — тот стоял вполоборота и созерцал её крах сверху вниз. Всё его существо источало волны искреннего, победного триумфа. Медленным, завораживающим движением он изящно провернул окровавленный клинок в ладони, словно дирижёр, завершающий идеальную симфонию, застыв взглядом на Путешественнице. На его безупречном лице отразилось мимолётное, притворное непонимание, которое в ту же секунду сменилось едкой, отвратительно-сладкой улыбкой. Он слегка наклонил голову набок, дразня её.       Внезапно Люмин почувствовала прикосновение маленькой ладошки к плечу. Через боль и некоторое усилие она повернула голову и увидела Паймон. Маленькая подруга застыла каменным изваянием, словно статуя, и уже рассыпалась серой пылью, безвозвратно исчезая в наползающей темноте. Прямо как Нахида.       Так на её глазах весь мир покрылся непроницаемой тьмой. Нахида и Паймон обратились в бесцветный прах, а силуэт Сказителя бесследно растворился в чернильном мареве. Хоть вокруг больше не осталось ни единого источника света, Люмин всё равно отчётливо видела собственные пшеничные локоны, растрёпанные и безвольно лежавшие на полу. Мраморные плиты под её телом не перестали ощущаться обжигающе холодными, гладкими и твёрдыми. Значило ли это, что она до сих пор находится в том самом зале? Наедине с растерзанным телом Нахиды и насмехающимся над её беспомощностью Сказителем?       Измученный разум отказался искать ответы. Люмин провалилась во тьму, теряя контроль над угасающими мыслями.       — Интересно, — донёсся до неё сухой голос Скарамуччи, вибрируя где-то на границе её гаснущего сознания. Это тихое, торжествующее слово стало последним, что Люмин успела ощутить перед тем, как окончательно утонуть в беспамятстве.

***

      Пробуждение принесло с собой осязание густой, вязкой влаги, пропитавшей одежду на животе. Следом за этим в спину болезненным спазмом ударила резкая, пульсирующая боль. Открыв глаза, Люмин осознала, что распростёрта посреди огромного кровавого пятна. Густая красная субстанция заливала лицо, а пропитанная багрянцем чёлка тяжёлыми прядями прилипла ко лбу.       Попытка опереться на ладони отозвалась острой, режущей вспышкой внизу торса. Судорога, характерная для глубокого колотого ранения, охватила всё её естество. Сцепив зубы и превозмогая агонию, Люмин сумела перекатиться на бок, тут же наткнувшись взглядом на рассекающий кожу огромный порез. Рана пугала своей глубиной. Чудом было то, что внутренние органы до сих пор удерживались внутри неё. Любое, даже малейшее движение, провоцировало ещё более обильное кровотечение.       Согнуться или разогнуться было физически невозможно, но инстинкт самосохранения заставлял её действовать.       Сцепив пальцы на краю своей измятой юбки, Путешественница попыталась оторвать лоскут чистой ткани — перетянуть рану и приостановить кровотечение. Рассудок туманился, кости грудной клетки ныли от возможного перелома рёбер, а конечности отказывались повиноваться.       Ткань наконец поддалась, и послышался её рвущийся хруст. Оторвав небольшой кусок, Люмин устало прикрыла глаза, настраивая себя на неизбежную боль. Её рука, преодолевая слабость, медленно опустилась на кровоточащую плоть. Путешественница со всей силы надавила на разорванный живот. Воздух с хрипом вырвался из её лёгких, сознание на миг померкло от шока, но вскоре пульсация крови под пальцами немного замедлилась, принося минутное избавление.       Всё так же держа руку вплотную к ране, девушка начала осматриваться. Вокруг простиралась лишь беспросветная, кромешная тьма. Странный парадокс заключался в том, что при полном отсутствии света её собственная израненная фигура оставалась безупречно видимой в темноте.       Потоки крови из рассечённой плоти стали заметно слабее, но это не отменяло того, что она потеряла её слишком много. Люмин с пугающей ясностью ощущала, как сознание стремительно ускользает, грозя тем, что следующее погружение во тьму станет для неё последним.       Нужно было двигаться. Превозмогая тошноту, Путешественница слегка отползла в сторону от багровой лужи и, закусив губу, тяжело перевернулась на живот.       Ей оставалось только ползти. Первая попытка сдвинуть затёкшее, обмякшее тело закончилась ничем — одной точки опоры явно не хватало. Пришлось зажать зубы, оторвать ладонь от раны на животе и притягиваться обеими руками.       Каждая новая потуга отчётливо врезалась в каждую нервную клетку и ощущалась как биение молотка по перетруженным мышцам.       Хотелось спать. Непреодолимо, до беспамятства клонило в сон.       — На… хи… да… — сквозь сцепленные зубы выдавливала из себя Люмин, упрямо преодолевая жалкие сантиметры. — Пай… Пай… мон…       Делать каждый новый вдох становилось всё труднее, лёгкие горели, и сил не хватало не то что на движение вперёд, а даже на то, чтобы просто оторвать ладони от холодного пола.       — Пред… Предвестник, — выдохнула она в пустоту, концентрируя остатки угасающего сознания в одно финальное проклятие. — Я… убью тебя…       Голова упала, глаза закрылись, и темнота окончательно накрыла её.

***

      Люмин стояла посреди зала — того самого, в котором Скарамучча хладнокровно убил Нахиду. В её пальцах был зажат меч, а на другом конце зала стоял, довольно возвышаясь над ней, он — ублюдок. При осознании происходящего Люмин не теряла ни секунды. Каким образом она очнулась, почему до этого просто бездвижно замерла посреди залы Сурастаны и что именно происходило с ней до этой секунды — всё это стёрлось. И это было совершенно неважно. Главной, единственной целью оставалось уничтожение Сказителя.       Ноги были полны сил, руки твёрдо держали меч, а Предвестник просто стоял и ничего не делал. Он лишь созерцал её приближение со скрытым, саркастическим удовольствием. Его лицо приняло нарочито мальчишеское, почти невинное выражение, в котором сквозило абсолютное, издевательское наслаждение своей безнаказанностью.       Но Люмин было плевать на его игры. Главное — нанести удар. Отомстить ублюдку.       Она достигла Скарамуччу уже через несколько секунд, и всем весом навалилась на рукоять, поражая его грудь. Металл легко и плавно вонзился в плоть, разрывая ткани и органы. Лицо Люмин не выдавало ни единой эмоции, а взгляд был направлен мимо, через плечо Предвестника — всё, лишь бы не лицезреть его.       В её голове внезапно прозвучала колючая, торжествующая фраза Сказителя: «Какая потрясающая, слепая ярость… Браво. Из тебя вышел великолепный палач». Он приправил свои слова безудержным, диким и продолжительным смехом. Этот голос искренне забавлялся её ложной победой, жадно смакуя каждую секунду то отчаяние, которое расцветало в выражении лица Путешественницы.       — Обернись и созерцай плоды своего безрассудства, — бесстрастно, с ленивым величием разнёсся его шёпот уже откуда-то сверху.       В ту же секунду Люмин услышала прерывистое детское дыхание у себя над ухом, а меч в её руке задрожал. Девушка медленно повернулась, молясь Архонтам, чтобы не увидеть рядом с собой кого-то кроме Сказителя.       Перед ней стояла Нахида. Из груди маленького Архонта торчала рукоять оружия, а с обратной стороны тускло поблёскивало окровавленное остриё.       Стоило Путешественнице посмотреть на неё, как из рта девочки выплеснулась тёмная жидкость, а безжизненный взор устремился в пустоту. Маленькое тело лишилось сил, но Люмин успела перехватить его, падая вместе с ним на колени.       — Нахида… Нахида, о нет… — судорожно, ловя губами слёзы, она прижимала тело подруги к себе, свободной рукой поглаживая голову, перетекая дрожащими пальцами на щёки, грудь подруги. — Прости меня… Прости…       — Прости? Какая глупость, — тихо, пугающе близко прошептал Скарамучча, чьё холодное дыхание она ощутила на своей шее. На его губах блуждала едкая, до тремора кулаков самодовольная ухмылка. — Она мертва, Люмин. И это твоя заслуга. Бедная, бедная Буэр…       — Замолчи, — Люмин резко развернулась, нацелившись всадить локоть прямиком в кадык Сказителя. Но его фигура за секунду до удара растаяла, как дым.       В воздухе, сразу во всём пространстве вокруг Люмин, зазвенел упивающийся её отчаянием, смех. Зловещие, высокие ноты этого звука поразили кожу Путешественницы вбивающимися в поры мурашками.       — До чего жалкое зрелище. Пустышка, возомнившая себя героем, неспособная спасти одного-единственного ребёнка… Зато бахвалы столько, что не уместить и в бездонной чаше, — Сказитель словно вынырнул из невидимого угла прямо перед Путешественницей и взгляд его остановился на выражении лица девушки. Юноша жадно, с упоением затаил дыхание, наслаждаясь её отчаянием. — Ха-ха, знаешь, мне чертовски нравится твоя бойкость. Крепкие безделушки ломать гораздо приятнее.       От вида глумящегося Предвестника нутро Люмин сковывало от ярости, и его взгляд вызывал у девушки тяжёлую тошноту. Презрение к нему росло с каждой секундой, выжигая остатки рассудка.       — Сама ведь не понимаешь, ради чего так отчаянно рвёшься в бой, верно? — Сказитель лениво склонил голову набок, прищурив глаза, словно разглядывал забавный экспонат. — О, я вижу этот растерянный, пустой взгляд. Ты бездумно ползёшь вперёд через горы чужих трупов, свято веря в собственное благородство. Но правда в том, Люмин, что тебе плевать и на этот мир, и на его несчастных жителей. Твой разум слеп, но мой видит тебя насквозь. Тобой движет самый обыкновенный эгоизм.       Пальцы Люмин сжались до белизны в суставах. Острые ногти, впившиеся в ладонь, которая до сих пор лежала на груди Дендро Архонта, постепенно прорезали плоть — но, увы, девушка не чувствовала боли. Адреналин и жалость заполонили её кровеносные сосуды, а вены чётко тарабанили ритм сердца.       — Циничная и лицемерная эгоистка, — Сказитель сделал шаг вперёд, и его интонация стала вкрадчиво-бархатной. — Штампуешь фальшивую заботу, кормишь ею своих «друзей», а всё для чего? Ради какой цели ты так упрямо ползёшь по чужим головам, Люмин? Кому на самом деле принадлежит твоя преданность?       Не успела она разомкнуть губы для ответа, как Предвестник рванул вперёд. Одним стремительным и властным движением его бледная ладонь тяжело опустилась на её шею, перехватывая горло мёртвой хваткой, ненадолго перекрывая кислород. Воздух с хрипом застрял в гортани Люмин. В то же мгновение длинные, изящные пальцы той же руки Скарамуччи скользнули выше по её коже, с силой вдавливаясь в девичьи щёки. Он заставил её запрокинуть голову, подчиняя одним этим жестом. Скарамучча притянул её лицо к себе и немного подтянулся к ней сам, заставляя девушку заглянуть прямиком в свои антрацитовые глаза. В эту секунду ей показалось, будто в зрачках её мучителя, зажжённых посреди окружающей их тьмы, яростным фиолетовым огнём разгорелась порочная, тёмная похоть и какой-то выстраданный, маниакальный интерес. Их губы находились в считанных миллиметрах друг от друга, улавливая чужое прерывистое дыхание.       — Не смей врать мне, мысли всё равно выдадут правду, — тихо, гипнотически потребовал он.       Порочное, ломающее волю смущение на миг парализовало её ярость. Люмин попыталась судорожно дёрнуться вбок, но тщетно: тело связывали невидимые путы. Она застыла в той же позе, в которой держала остывающий труп подруги. Когда Скарамучча заметил сопротивление, его пальцы вдавились в кожу до хруста, заново подняв взгляд янтарных глаз на себя, а голос сорвался на яростный, оглушительный приказ:       — Смотри на меня!       Скарамучча безжалостно читал её скрытое, парализованное страхом «я». Из самых потаённых, тёмных закромов её разума он выудил самое её постыдное откровение — ту самую грязную тайну, которую она тщательно скрывала от всех. Наплевать на всех, на Тейват, Паймон, спасение этого мира. Пусть он бы горел непотухаемым огнём. Ведь всё, что ей нужно было на самом деле — воссоединение с братом. Ею двигало только это одно эгоистичное стремление и желание навсегда позабыть про «друзей», сбежать вместе с Итэром, оставив сгорать всё, что было здесь, в руинах.       Предвестник довольно улыбнулся, брезгливо разжимая пальцы на её лице:       — Какая ирония. Великая Героиня Тейвата… Мне почти жаль тех жалких ничтожеств, которых ты собрала вокруг себя. Ты ведь готова предать их всех без тени сомнения.       Лицо Путешественницы исказила бешеная, остервенелая ярость. Слова Предвестника попали в самую уязвимую точку, и её психика ответила дикой вспышкой агрессии.       — Что за чушь ты несёшь?! — сорванным, грубым голосом закричала Люмин, теряя остатки самообладания.       Ладонь, испачканная в тёплой крови Дендро Архонта, наотмашь полетела в сторону его бёдер. Воздушный вихрь, последовавший за её резким движением, мгновенно рассеялся — Скарамучча испарился в воздухе, будто его там и не было. Единственное, что он оставил после себя — тихий смех с разрастающимся от него эхом в огромной зале.       — Ох, ну надо же какая жалость… Снова мимо, ха-ха! Обидно, наверное, лошадка? — Сказитель снова возник из ниоткуда прямо перед её взором. Он стоял к ней боком и выглядывал из-за своего плеча: на его бледном лице заиграла коварная, ехидная улыбка. — Мне ты можешь не врать. Я вижу тебя насквозь. Лучше ответь: каково это — выпустить кишки собственному брату? Было весело?       В ту же секунду её предплечье ощутило прикосновение мягких, распустившихся прядей. Щекочущее чувство скользнуло по коже, а давящая на её руку тяжесть резко увеличилась. Неосознанно Люмин оторвала свой взгляд со Сказителя и переметнула его вниз — на её коленях лежал мёртвый Итэр. Его глаза застыли в одном мгновении и не отражали ничего, кроме тусклых бликов на потолке, а из груди торчал всё тот же меч Люмин.       — Нет… Нет! — сдавленный, хриплый шепот сорвался с её губ, прежде чем она успела это осознать.       Глаза Люмин расширились от шока, а зрачки судорожно задрожали, отказываясь верить в увиденный кошмар. Пальцы, испачканные в крови, мертвой хваткой вцепились в ткань его одежды. Путешественница до боли прижала к себе безжизненное тело брата, зарываясь лицом в его плечо. Разум Люмин затопила паника, и она, словно в бреду, монотонно повторяла у себя в голове, что это невозможно. Что это лишь кошмар, жестокая шутка.       На секунду она заставила себя поднять искаженное от невыносимой боли лицо. Сквозь пелену подступающих слез её дикий, умоляющий взгляд метнулся вверх, к торжествующему божеству.       — Пожалуйста… Пожалуйста… Прекрати это… — сорвалась она на едва слышный, ломающийся плач, полностью сломленная этой иллюзией.       Она понимала, отчётливо понимала, что это всё обман. Это всё неправда… Но… Как утихомирить свои чувства, когда всё вокруг настолько реально? Как проснуться от этого кошмара?       — Несчастная лошадка, — Сказитель продолжал лить яд прямо в её сознание, упиваясь каждым вздохом жертвы. — Так горько плачешь, так удручена и так растеряна… Жаль, что ты ставишь жизнь своего настолько горячо любимого брата, которому на самом деле на тебя полностью наплевать, гораздо выше всего остального. Глупое, слепое безрассудство.       Она была не в силах прекратить эту пытку, не способна выпустить тело Итэра из рук, чтобы подняться на ноги. Скарамучча же, который твёрдо стоял на своих двоих, наконец сдвинулся с места, неспешно подходя к хныкающей Путешественнице. Сломленные душещипательные крики надломленного высокого голоска были словно песня, ласкающая всё естество Предвестника.       — Каждый день кто-то умирает за твои извращённые убеждения, — вкрадчиво возобновил монолог юноша, подходя почти вплотную. Он неспешно присел на корточки, и его тонкий указательный палец подобрал чёлку девушки, нежно заправляя растрёпанные пряди за её ухо. Его губы оказались чуть ли не вплотную к органу слуха. — Но их ты не оплакиваешь так же горько, как и своего брата. Какие чувства играли бы в твоей душе, если бы та карлица, вечно летающая рядом с тобой и бесконечно пищащая, как комар, умерла бы за возможность тебе встретиться с братом?       Довольно отодвинувшись от лица девушки, Сказитель сам же и ответил на свой вопрос:       — Ничего.       Шёпот сказанного слова постепенно перетёк в полуголос, а звон отголосков нежного баритона застыл в ушах Путешественницы. Он завладел её сознанием, его грязные мысли и завладевающая всем телом неудержимая радость стали видны как на ладони.       Так странно и так необъяснимо ласково. Украдкой его губы словно ложились тёплым одеялом на мысли Люмин. Стало так безразлично, так спокойно и блаженно… Подобно заискивающей змее, Сказитель удержал баланс на тонкой грани и до умопомрачения легко заставил девушку забыть свои чувства, начисто стерев память о том, кто она есть.       — Такая жалкая, — апатично отреагировал Сказитель. — Так быстро сломалась. Только посмотри на себя, ничтожество. Несчастная лошадка, расколовшаяся на миллионы осколков после каких-то пары иллюзий.       В какой-то момент окружающая обстановка плавно сменилась, заменяя ужасающую тишину зала на томные, вкрадчивые шёпоты. Нежные и прохладные пальцы рук Сказителя потянулись к подбородку Люмин. Первое прикосновение было словно кощунство — совершалось пугающе бережно, стараясь не разрушать «видимое» положение дел, и так, чтобы девушка ничего не почувствовала. Пальцы аккуратно завладели подбородком Люмин, и ласково начали поднимать взор девушки к потолку — чтобы Скарамучча смог сполна насладиться лицом, разлившимся мёртвенной бледностью.       Все его конечности сводило до дрожи от предстоящего зрелища.       Зрачки Люмин не двигались, глаза словно бы потухли, потеряв привычный жизненный огонёк. Сказитель запрокинул её голову как можно выше, чтобы девичье лицо было полностью освещено светом, исходящим от стеклянного потолка. Свечение мягко ложилось на редкие участки кожи её шеи и груди. Перед Путешественницей же распростёрлось материальное самодовольство, исполненное лицом Предвестника.       Смесь гордости и очарования происходящим полностью убили в нём настороженность.       Озарив Люмин безобидной улыбкой, рука Скарамуччи скользнула с её подбородка ниже, оглаживая беззащитную, выгнутую шею. Это движение вызвало странную волну колючих мурашек по всему девичьему телу. Подозрительно нежные прикосновения кончиком пальца вызывали приступы эйфории — настолько хотелось отдаться его еле заметному напору, навстречу и своему желанию завладеть… Им?       Убийцей. Точнее — его жизнью.       Это был шанс. Её шанс проучить ублюдка.       Ощущение сдержанных, гипнотических ласк плавно потянулось к плечу Люмин. Скарамучча всё ближе и ближе притягивал свои губы, своё лицо к лицу девушки. Добравшись до тонкой лямки платья, его палец бесцеремонно и нежно сдвинул ткань, заставляя её сползти с округлого плеча.       — Такая послушная… — томно выдохнул юноша. — Возможна ли мимолётная страсть между двумя игрушками Архонтов? Ты — моя, а я — безделушка Академии и Селестии, м? Ты сможешь забыть, кто ты и кем была раньше. Ты станешь свободной, не привязанной ненужными узами к другим людям. Тебе больше не надо будет фальшивить.       Он осыпал сознание девушки вкрадчивыми умозаключениями, словно мазал сладкий мёд на хлеб и насильно кормил её этой иллюзией. Мелодия вибрирующего баритона ворожила, внушала фальшивое умиротворение и заставляла отрекаться от собственного «я».       Под его сладострастными, ломающими волю речами покорно лёг бы кто угодно, но не Люмин. Только не она.       Наконец, оказавшись на критически близком расстоянии, Сказитель получил хлёсткий, прицельный плевок в лицо — неожиданно, мокро и точно в глаз.       — Чёртова сука! — дико, громко прохрипел Скарамучча, мгновенно отпрянув и зажав пострадавший глаз ладонью.       Вторая его рука тыльной стороной ладони, наотмашь, выставив вперёд острые костяшки, со всей силы врезала прямиком по бледной щеке Люмин. На его лице отражалась чистая, неугасаемая ярость.       — Стерва… — рявкнул он сквозь зубы.       Рухнув на пол, еле-еле успев подставить под себя руки, Люмин слегка стукнулась головой. Ещё тёплое тело её брата свалилось с колен девушки и перед законами гравитации пролетело совсем небольшое расстояние в ту же сторону, куда упала сама Путешественница.       Смятую ударом щёку невыносимо жгло, кожа горела, стремительно наливаясь пугающим багровым, синюшным румянцем.       — Как жаль, ублюдку досталось по заслугам, — прорычала Люмин, не отпуская ладонь с горящей щеки.       Сказитель стоял спиной к распластанной на полу девушке, замерев посреди наползающей тьмы. Его бледная ладонь, которой он только что бесстрастно вытер следы её плевка со своего лица, медленно опустилась и безвольно повисла около бедра. В его позе больше не осталось прежней суеты — лишь пугающее спокойствие хозяина этой сансары. Личного ада, приготовленного для Путешественницы, и только для неё.       — Жаль здесь только тебя, глупая лошадка, — бесстрастно, сочась чистым превосходством, отозвался он, даже не оборачиваясь.       Девушка было открыла рот, чтобы выплюнуть новое проклятие, но Сказитель быстрым движением вскинул руку выше головы, соединил средний и большой пальцы. Послышался щелчок, и — пустота.

***

      Холод. Первое, что врезалось в органы чувств — холод. Сырой, подвальный запах. Следующее, что последовало за этим и поразило её слух — звуки капающей воды и гул, стягивающий пещерный воздух. Плечи сводило непонятной судорогой, будто что-то препятствовало свободному движению. Во рту находился толстый кляп. Стараясь подвигать челюстью или сжать её, скулы беспощадно стянуло острой болью. Люмин попыталась открыть глаза, но увидела лишь тёмную завесу. Чёрная, плотная повязка обвивала её глаза. Ткань платья не ощущалась — Люмин была одета в нижнее бельё с пышными панталонами и корсетом. Босые ноги ощущали зябкость ледяного, слегка влажного и шершавого каменного пола.       Живот скрутило чувство первобытного страха, а пронизывающий холод заставлял конечности биться в частой дрожи.       Отталкиваясь от неровной, и даже немного колючей поверхности, на которой она до этого лежала пластом, Люмин с трудом привстала.       Руки оказались свободны, и девушка сразу же потянулась ими к голове, чтобы снять повязку. Но не успел кончик пальца коснуться ткани, всё тело одолела продолжительная конвульсия. Остро ощущалось судорожное сокращение мышц как от удара электричеством. Всё тело взревело и резко подняло свою температуру, высокочастотные разряды раз за разом всё больнее поражали каждую частичку тела Люмин. Та снова рухнула на шершавый пол, более не в силах держать положение тела вертикально. Последовал удар головой, а после — тишина. Электричество отступило. Путешественница лежала и жадно глотала воздух, стараясь восстановить дыхание.       — Не советую больше так делать, лошадка, — эхо пронзило слух девушки откуда-то из помещения, в котором она находилась. — Второй заряд будет гораздо сильнее предыдущего. Прояви благоразумие и веди себя как хорошая девочка.       Голос, до боли напоминающий своей хрипотцой кого-то, говорил злостно, в нём чувствовалась остервенелая гордость, упивающаяся чужой беспомощностью. Люмин было страшно. Панический ужас сковывал горло, лишая возможности издать сквозь кляп хотя бы один членораздельный звук. В наступившем затишье Путешественница уловила шаги — размеренные, неторопливые и неотвратимо приближающиеся к её распластанному телу.       Сердцебиение ощущалось как никогда ярко, отдаваясь дрожью в ушах. Сглотнув скопившуюся слюну, она обожгла горло резкой болью. Языком девушка отчётливо почувствовала омерзительный вкус отсыревшей, грубой ткани во рту. Пытаясь осмыслить захватившее её чувство паники, параллельно она упорно старалась вспомнить, как оказалась в этом месте, и могла ли чем-то заслужить такое жестокое отношение.

Она забыла. Забыла всё.

      Она продолжала попытки вспомнить хоть что-то из её прошлого и поняла, что не в силах сделать даже это — всё тщетно. Её звали Люмин, где-то в пустоте существовала летающая подруга по имени Паймон, а дальше — лишь бездна. Память была выжжена. Единственное блёклое воспоминание, которое ощущалось скорее как сон и которое ей хотя бы удалось удержать в сознании — это яркие огни праздника в честь дня рождения Малой властительницы Кусанали, Нахиды…       Постой, Нахида…       Люмин всё время сидела замеревшей. Её горло сдавил спазм, а губы упрямо сжались под тканью кляпа — она не издавала ни звука, отказываясь пойти на уступку, которую всё это время ожидал незнакомец. Казалось, она и вовсе забыла про него.       Осознав, что тишина слишком затянулась, под кожу плеч снова хлынул новый, мучительный поток электричества, выжигая остатки сил. Люмин глухо закричала в отсыревшую ткань, и её тело снова беспомощно рухнуло на холодный пол. Напряжение отступило, оставив после себя лишь дикий тремор в мышцах.       — Нужно отвечать утвердительно, когда тебе приказывают, — надменно процедил разозлённый голос прямо над её головой. — Стоном, кивком, неважно чем, а не сидеть в глупом ожидании. Так, глядишь, я сочту тебя за извращенку, которой просто нравится испытывать боль.       Где… Где же она могла слышать этот голос… И почему имя Нахиды отзывалось внутри такой щемящей, постыдной виной?       — На колени. Живо, — голос незнакомца прозвучал излишне спокойно, почти небрежно, но в этой тихой, непреклонной твёрдости слов таился пугающий приговор. Она слышала в этом тембре угрозу и приказ безропотно подчиняться.       Люмин начала приподниматься, опираясь на ослабевшие, содрогающиеся от дрожи ладони. Сейчас руки повиновались ей хуже любой другой части тела: электрические разряды в первую очередь выжигали именно их.       Наконец, превозмогая слабость, она сумела зафиксировать туловище вертикально, застывая на коленях посреди звенящей темноты. Каждая клеточка её существа параноидально сжималась в ожидании новой вспышки агонии. Интуиция подсказывала: тот, кто сейчас невидимой тенью возвышается перед ней — настоящий безумец, упивающийся своей абсолютной властью.       — Запомни этот урок, лошадка. Твоя боль — не моя прихоть, а плата за твоё упрямство. Я тебя не одарю ей незаслуженно, — силуэт незнакомца плавно опустился перед ней, и Путешественница замерла, почувствовав его близкое, контрастно тёплое дыхание на своей обнажённой шее. Юноша замолчал, словно затаив дыхание в ожидании её покорного ответа.       Люмин, стараясь дышать как можно тише, медленно кивнула.       — Хорошая девочка, — тихо протянул он, и Люмин даже сквозь плотную ткань повязки отчётливо увидела ту коварную улыбку, которая сейчас искажала лицо Скарамуччи.       Да, она узнала его голос. И вспомнила его. Но в её голове по-прежнему была пустота. Последнее воспоминание о нём было таким далёким… Это было тогда, когда они встретились в Мондштадте, около двух лет назад, во время падения проклятых метеоритов. И больше ничего.       Иссохшие, потрескавшиеся губы девушки ощутили прикосновение тонких кукольных пальцев, которые бесцеремонно коснулись её лица, расправляя ткань. Спустя несколько секунд Скарамучча одним резким движением выдернул пропитанный слюной кляп наружу.       — Ну как, лошадка? Стало полегче? — вкрадчиво поинтересовался он, и в его тоне сквозило ленивое превосходство.       — Что… — Люмин зашлась в сухом, надрывном кашле, чувствуя, как воспалённая гортань болезненно слипается от невыносимого желания сделать хотя бы глоток чистой воды. — Что… Кха-кха! За что ты так со мной? Что я тебе сделала?       — Ха-ха! — Скарамучча откинул голову назад, и его громкий, надменный хохот раскатистым эхом затопил каменное пространство подвала. В этом смехе бурлило безумие. — Какая потрясающая дерзость! «Что я тебе сделала?». Скажи спасибо, что твоё глупое неведение меня повеселило, иначе за этот жалкий лепет ты бы заплатила ещё одной болью. Если ты, конечно, всё-таки не мазохистка.       По телу девушки пробежались вбивающиеся в кожу мурашки. Рисковать и проверять на себе пределы его жестокости ей не хотелось до умопомрачения, поэтому Люмин мысленно умоляла себя держать рот на замке и покорно молчать. Её внутренние уговоры прервал сухой звук шагов Скарамуччи, лениво удаляющегося вглубь темноты, а затем до её слуха донеслись мерные, тяжелые всплески воды. Словно из одной глубокой ёмкости шумно переливали жидкость в другую.       — Пей, — Скарамучча чуть ли не впихнул в рот Люмин горлышко стеклянного стакана.       Его шаги не были слышны. Совершенно. Девушка не услышала даже шороха. По её телу снова пробежали болезненные мурашки — то ли от страха, то ли от кратковременного прилива чистого наслаждения от ощущения капель воды на губах. Было ли это скрытым предупреждением не совершать лишних движений? Вполне возможно.       Люмин перехватила зубами стеклянный стакан и начала жадно запрокидывать голову, ненасытно вбирая в себя прохладную воду. Измученная гортань отказывалась принимать столько жидкости сразу; захлебнувшись, Путешественница надрывно поперхнулась, вылив часть содержимого прямо на грудь. Вода тонкими струйками стекала с подбородка и вниз по шее, полностью пропитывая ткань тугого корсета.       Повисла звенящая тишина. Люмин непроизвольно скукожилась, ожидая порцию боли. Несколько секунд казались истязающей вечностью, но наказания так и не последовало. Её ошибка… Показалась ему незначительной?       В темноте раздался тихий, утомлённый вздох юноши.       — Раздевайся, — с ленивым упоением приказал Скарамучча. — Мы ведь оба не хотим, чтобы моя драгоценная безделушка замёрзла и ослабла?       Шелест его одежды стих, и Сказитель растворился в темноте, оставив Люмин один на один со звенящей тишиной. Время словно замедлило свой бег, пока она в абсолютном одиночестве взвешивала и примеряла на себя всевозможные ситуации: совершить очередную глупость и гарантированно получить новую боль, или покорно подчиниться, растоптав остатки собственной женской гордости.