Ты сведёшь меня с ума

      На пике своей жизни или глубокого, душевного слома смертных захлёстывают самые разные чувства: страх, одиночество, пустота. Человек начинает слепо метаться в догадках, зачем он родился на свет, тщетно пытаясь нащупать смысл своей ничтожной жизни. Это и есть истинная природа отчаяния — неизлечимый недуг, высеченный уродливым шрамом на человеческой душе. Столь сложное чувство существует только чтобы доказать бессмысленность человеческой жизни. И уже из отчаяния рождается возможность сломать кого угодно.       Сказитель привык к тому, что человеческая «природа» предсказуема. Достаточно лишить надежды, растоптать все привязанности, и любой превращался в безвольную, серую массу без воли к жизни. Смерть близких, физические муки, крушение иллюзий — под этим натиском ломались Архонты, рушились нации, а люди и вовсе рассыпались в пыль при первом же ударе, оставляя в угасающих глазах лишь покорное отчаяние.       Но Люмин… Люмин ломала всю его безупречную логику.       Она была заперта в сансарах, в его личном Сабзерузе, где всё вращалось исключительно по его воле. Она ползала в слезах на трупах друзей и брата, смотрела, как полыхал Тейват и её родной мир. Не десять, и даже не сотню раз мучительно умирала сама. Скарамучча играл ею, словно послушной куклой, сводил её к отчаянию и безумию с помощью самых изощрённых пыток, ожидая, когда же её хвалёная гордость, надежда и этот упрямый огонёк в глазах наконец испарятся.       Однако в каждую новую петлю, среди дыма, крови, криков и безысходности, Предвестник неизменно натыкался на один и тот же аномальный феномен. Её взгляд отказывался тухнуть. Огонь чистой, первобытной ярости в её глазах никак не желал угасать. С каждым новым кругом ада эта упрямая искра разгоралась лишь сильнее, превращаясь в дикое стремление выжить, отомстить. Она цеплялась за реальность с одной-единственной целью — вырваться из его сетей и перегрызть ему глотку.       Она находила смысл жизни в его смерти. В смерти Сказителя. И Предвестника это невыносимо раздражало.       Настанет момент, когда она сломается. Сама насадится на пруток и даст себя пожарить — ведь именно этой абсолютной покорности и добивается Скарамучча. А он всегда добивается того, чего хочет.       Возможно, что он просто щадил её, истязал не так, как того просит её «природа».       Наказания необходимо подбирать с умом и некоторой щепетильностью, чтобы сполна насладиться процессом — возможно, смерть друзей, собственная одинокая смерть для неё — это нечто привычное? Нечто такое, что она множество раз обдумывала?       Может ли так быть, что физическая боль подействует гораздо лучше, чем внутренние терзания?       Сказитель был не способен понять этого, ведь сам не умел испытывать физическую боль… В своё время Дотторе разбирал его по частям. Он просто кукла. Кукла, которую много раз бросали, как ненужный хлам — и именно это являлось тем, что сломало его. Неужели он ошибочно считал, что и других может сломать только это?       Эти временные петли были ничем иным, как развлекательными площадками для Сказителя. И ничем иным, как собственным экспериментом, в котором он сполна удовлетворял свой исследовательский азарт. Пусть эта возможность и родилась из случайности, упускать такой шанс Скарамучча был не намерен.       Размышляя над этим, он ловил свою схожесть с Дотторе. Только вот Второй Предвестник бежит ко всему, что красиво блестит, а для Сказителя была интересна лишь Люмин, и она одна.       Однако в финале их недавней игры эта девчонка умудрилась выхватить у него дирижёрскую палочку. Она сумела переиграть его на его же поле: сначала покорно продемонстрировала именно то, чего Сказитель так истово желал, а после — нанесла точный удар прямо в лицо.       «Стерва», — лицо Скарамуччи исказилось от кипящей злости. Он точно знал, что не оставит это унижение безнаказанным. Лихорадочная жажда крови и мести, предвкушение её полного бессилия, дикого тремора в конечностях и полного диссонанса женской, ранее нетронутой, совершенно чистой души, вводили его тело в состояние приятной, будоражащей дрожи.

***

      Озноб, пробирающий девичье тельце, становился всё сильнее. Застывшие конечности нуждались и тлели в ожидании хотя бы капли тепла — огня, одеяла, случайного прикосновения. Скрытые плотной повязкой глаза пытались уловить в темноте хоть какое-то движение, но всё было тщетно… Неприятно клонило в сон, но стук зубов бил по мозгам, ни на секунду не давая ему расслабиться. Адреналин, до сих пор текущий в жилах после электрических разрядов, выматывал, оставлял за собой волны мурашек, идущих одна за одной. От них было даже больно.       «Всегда ли дыхание было настолько громким? Всегда ли стук сердца издавал так много шума?».       — Я не привык повторять свои приказы, лошадка, — спокойный, негромкий голос Скарамуччи раздался совсем рядом, обдав кожу обманчиво теплым дыханием. — Я сказал: раздевайся.       Путешественница не успела даже разомкнуть губы. Её плоть мгновенно прошило электрическим разрядом, превращая кровь в бурлящий свинец, а нервные окончания — в раскалённые нити. Ощущения граничили с безумием: казалось, будто невидимые лезвия заживо сдирают с неё кожу, обнажая мышцы под укусы морозного ветра. В это мгновение она искренне желала лишь одного: разорвать себе горло собственными пальцами, чтобы прекратить эту пытку.       Она закричала — истошно, отчаянно, и молясь, чтобы это как можно скорее прекратилось. Ток, настигший её гортани, заставил крик захлебнуться, превратив его в рваное, сиплое клокотание. Одна секунда длилась вечность, а две — бесконечно долго. В мозг лавиной хлынула парализующая тьма, лишая её последних сил. Люмин окончательно потеряла опору и тяжело рухнула прямо на слегка острые камни.       Разряды прекратились ровно в тот миг, когда её безвольное тело с глухим стуком распласталось на неровном, немного шершавом полу пещеры. Сразу после падения наземь заряды прекратились. Мышцы застыли, иногда произвольно подрагивая. В момент первого вдоха всё тело скукожилось, отказываясь принимать в себя тяжёлый, влажный воздух. Внутренности скрутило в тугой, болезненный узел, и этот спазм ощущался теперь с пугающей, кристальной ясностью.       «Нельзя. Нельзя его злить. Ни при каких обстоятельствах», — панически метались мысли Люмин.       Теперь это стало для Путешественницы первостепенной задачей — беспрекословно угождать ему. Выполнять всё, что бы он ни потребовал. Сделать абсолютно всё, лишь бы никогда больше не испытывать этой адской, выжигающей тело муки.       Прерывистые хрипы и тяжёлый кашель озаряли темноту, раскатываясь по пространству пещерным эхом. Руки, а в особенности плечи, неумолимо сотрясались в безумной, смертельной пляске. Для Сказителя этот изломанный тремор выглядел презабавно.       Как только мозг снова был способен обрабатывать всё происходящее вокруг, тот сразу начал вопить: «Вставай!». Изнурённый рассудок Люмин разрывался от одной-единственной осознанной мысли, которая парализовала её сильнее любого электричества: «Он ждёт. Он стоит прямо там, во тьме, смотрит на тебя и ждёт».       Путешественница подчинилась этому внутреннему крику без малейшего промедления. Наперекор остаточным судорогам и периодическим подёргиваниям мышц, она поднялась на колени так быстро, насколько вообще позволяли силы.       — Раздевайся, — мерзко, с остервенелым нажимом повторил Сказитель, отчего Путешественница в очередной раз испуганно вздрогнула.       Женские руки послушно начали тянуться за спину. Пальцы мелко дрожали, невольно вызывая щемящую жалость у самой Люмин к собственному бессилию. Они нащупали шёлковую ленту и потянули за край банта, который тут же сдался под натиском вибрирующих пальцев. Шнуровка поддалась. Оставалось лишь немного расправить ткань, ослабить хватку плетения и стянуть мокрый корсет вперёд. Но почему-то девушка замерла, словно отчаянно пыталась растянуть эти последние секунды.       Возможно, это было запоздалое, бесполезное стеснение?       — Не заставляй меня ждать, — вкрадчиво, почти шёпотом произнёс Сказитель, и от этого обманчиво мягкого тона инстинкты самосохранения внутри девушки испуганно взревели. — Это последнее предупреждение.       Не раздумывая больше ни секунды, Люмин просто резко дёрнула ткань вперёд, сбрасывая подле себя мокрый верх.       Теперь она сидела перед ним с оголённой грудью — сжавшись в маленький, дрожащий комочек, беззащитная и жалкая. Об этом подумали они одновременно.       Люмин судорожно пыталась прикрыть руками обнажённую грудь, прижимая ладони к собственной коже в тщетной попытке удержать внутри остатки уходящего тепла. Из-за прилива адреналина реальный холод казался притупленным, смазанным, но физиология неумолимо брала своё. Она отчётливо, до болезненной дрожи ощущала, как в её затвердевшие соски упрямо врезались прохладные потоки пещерных, слабых дуновений ветра, заставляя кожу сжиматься, словно губка. Собственные пальцы казались ей чужими, онемевшими, но они оставались единственной защитой перед невидимым взором Предвестника.       — Какая внезапная стыдливость, — глумливо протянул он, останавливаясь над ней. Его голос вибрировал от тихого, искреннего наслаждения её беспомощностью. — Опусти руки. Упрямиться более не имеет смысла.       Перед Люмин встал тот самый, тяжёлый выбор: попытаться защитить собственную женскую честь или сдаться перед страхом новой вспышки боли. Мимолётного воспоминания о том, как её вены чуть было не взрывались от проходящих через всё тело электрических потоков, хватило, чтобы отбросить гордость. Она послушно опустила руки, закусив губу, и опёрлась ладонями о каменистый пол пещеры, с огромным трудом удерживая равновесие своего изнурённого тела.       Подойдя к девушке вплотную, Предвестник плавно опустился перед ней на корточки. В наступившей тишине его вопрос прозвучал пугающе ласково:       — Замёрзла, лошадка?       Люмин замешкалась с ответом, и вновь еле заметно поджала нижнюю губу. Под плотной тканью повязки начали проступать слёзы, выражающие собственное глубокое бессилие. Но стоило было Путешественнице приоткрыть рот, как в районе живота она ощутила лёгкое прикосновение, сопровождаемое заметным приливом энергии. Касание было бесконтактным — рука Сказителя оставалось немного поодаль от её кожи. И его раскрытая ладонь источала блаженное, невероятно сильное тепло.       В этот миг в её сознании вспыхнула мимолётная, пугающая мысль, которая окончательно убивала в ней всякую надежду на спасение. Она уже ощущала боль от электричества. Слаймы, Электро маги Бездны, большие пустынные скорпионы, даже электро папоротник… Но ей никогда, ни разу в жизни не было так невыносимо больно. Почему же его сила ломала её изнутри с такой садистской лёгкостью?       Внезапно сквозь повязку пробилось сияние. Люмин увидела мягкий свет, исходящий откуда-то снизу. Этот чистый, ровный луч струился прямо от ладони Сказителя, замершей у её живота. В ту же секунду всё её истощённое тело озарило долгожданное тепло. Оно лавиной разливалось по венам, бережно окутывая каждую частичку замерзающей кожи. Словно палящее солнце пустыни, которое изредка прячется за величественными, бесконечными барханами. Остатки пролитой воды превращались на теле в едва влажные островки, а после — исчезали вовсе. Стало так спокойно. Пронизывающий холод отступил, а остаточная боль от разрядов, ранее колющая по нервам, канула в небытие, словно её никогда и не было. Люмин вздрогнула от этой внезапной, порочной нежности.       — До чего же жалкое зрелище. Знаешь, Люмин… — тихо, членораздельно и с какой-то отстранённой, пугающей лаской заговорил Скарамучча.       Он наклонился ближе, и его бархатные интонации зазвучали угрожающе близко.       — Когда я увидел тебя тогда, в Мондштадте, в моих воспоминаниях надолго отпечатался твой образ, твой взгляд. Глаза, полные девственной глупости. Я вспоминал их с некоторым отвращением. Знаешь, почему?       Юноша внезапно прервался, и в темноте пещеры повисла звенящая, давящая пауза. Он замер над ней, превратившись в неподвижное изваяние, и лишь его ладонь у живота продолжала пульсировать блаженным, почти обжигающим теплом. Время словно остановило свой бег, пока он жадно и сосредоточенно вглядывался сквозь плотную ткань повязки в её лицо. Люмин же оказалась заперта в этой плотной тишине наедине с собственными мыслями, которые хаотичным вихрем бились о стенки её сознания, не в силах остановиться.       И только когда это напряжение стало почти невыносимым, его губы скользнули к её уху, и он тихо выдохнул:       — Ты напомнила мне одного человека, так искренне верящего в любовь, что его наивность застилала ему глаза. Как яд.       Предвестник вновь утомительно вздохнул. Девушка внимательно, эгоистично вслушивалась в этот низкий, хриповатый тембр, не ощущая вокруг себя ничего больше. В какой-то момент Люмин поймала себя на безумной мысли: она отчаянно не хотела, чтобы кто-то ещё мог услышать то, что он сейчас доверяет ей. Только ей. Одной ей. Ей катастрофически не хватало этого звучания, этой гипнотической мелодии, исходящей из его рта. Забыв про недавнюю боль, её истерзанное существо всем сердцем возжелало его прикосновения. Возжелало его любви.       Дыхание Сказителя коснулось её губ, и он продолжил мягким, завладевающим душой шёпотом:       — А вокруг него вились змеи. Они шептали, вливали в его разум ложные догмы, переворачивали его сознание так, как того хотели они. И он был счастлив, искренне счастлив их присутствию и тому, что рядом с ним хоть кто-то был, — Скарамучча словно впал в забвение и опустил свою ладонь прямиком на живот Люмин, чем явно обжёг её, но девушка, мысли которой были словно связаны его голосом, пребывала в прострации, и ничего не смогла почувствовать. — Ведь до этого он слишком долго оставался совершенно один. Был разбит, беззащитен и пуст. Лестные речи, пустые обещания — всё это служило лишь фальшивой ширмой, чтобы запутать, сбить с толку, обмануть. Но он упрямо, глупо и наивно ждал. Ждал, надеялся, что его полюбят, и он станет частью семьи… Но…       На последнем слове Скарамучча внезапно замолчал. На короткое, пугающее мгновение он словно полностью позабыл о существовании Люмин и о подвале, в котором они находились. Его пальцы, согревающие её живот, замерли, а взгляд, потеряв фокус, пусто и отрешённо уставился куда-то мимо неё, в тьму — туда, где веками спали его собственные похороненные воспоминания.       — Но Вечность оказалась дороже собственного дитя, — тихо произнёс он в пустоту, и его голос сорвался на зловещий, едва различимый шёпот.       Ярость. Истинная, чистая ярость обуяла всё его естество. Жар в его ладонях стремительно рос, с новой, разрушительной силой обжигая девичью кожу.       До этой секунды та призрачная забота, которой одаривал её собственный мучитель, привораживала, заполонила собой все мысли. Это было созвучно гипнозу — настолько сладкому, в котором нет ни единого изъяна.       Но из этой прострации Путешественницу выдернуло резко, словно от внезапного толчка. Наваждение лопнуло. Внезапно Люмин почувствовала, как по её лбу катится крупная, одинокая капля пота. Её как водой окатило. Стало невыносимо, нестерпимо горячо. Раскалённые волны в области живота бурей расходились ко всем конечностям, выжигая даже душу. Её легкие начали глотать жаркий, опаливающий её гортань, воздух. Плотный зной сдавливал грудь. И даже простая попытка удержать ускользающую мысль отзывалась в голове тупой, изнуряющей болью.       — Г… Горячо… — словно жалкая, беспомощная мольба прозвучало из иссохших уст Люмин.       Огненный поток, исходящий из ладони Сказителя, внезапно стих. Рука отступила от обожжённой кожи. Люмин уже было приготовилась облегчённо выдохнуть, но темноту пещеры разорвал разъярённый, жестокий мужской голос:       — Смеешь перебивать меня?!       Его ладонь с размаху вонзилась обратно в её живот, и под кожей снова заплясало яростное пламя. Жар, по сравнению с прежним, усилился втрое, заживо сжигая Люмин изнутри. Не в силах больше сдерживать агонию, девушка конвульсивно запрокинула голову назад, и из её сорванного горла вырвался истошный, оглушительный крик.       Для Сказителя этот полный боли надрывный звук стал настоящей отдушиной. В наступившем хаосе Предвестник замер, упиваясь её страданиями с извращённым, почти религиозным наслаждением. Он вслушивался в её хриплые рыдания и ломающиеся интонации так, словно внимал безупречной игре симфонического оркестра. Каждый девичий стон ласкал его, нежно обвивал изнутри, даря благоговейное спокойствие. Его гнев окончательно стих, уступив место полному, холодному и безучастному в своём истоке отречению.       Когда крик Люмин начал захлёбываться, Скарамучча, явно не собиравшийся отступать от своей цели, пугающе спокойно, но так, чтобы девушка отчётливо его расслышала, произнёс:       — Я выжгу из тебя эту дерзость вместе с твоими связками.       Ещё несколько секунд — и она сгорит дотла. Путешественница осознавала неизбежность скорой смерти, но не знала, как это остановить. При отчаянной попытке сделать хотя бы короткий глоток воздуха она с ужасом поняла, что забыла, как дышать. Когда выдерживать эту агонию стало более невыносимо, её рука сама, подчиняясь животному рефлексу, рванулась вперёд, пытаясь оттолкнуть источник полыхающего в ней огня. Но всё было тщетно. Предплечье Сказителя ощущалось как раскалённый добела металл. Она только лишний раз обожглась, дотронувшись до его кожи.       — П-прошу! Я сделаю всё! П-прошу, прекрати! — пыталась плакать Люмин, но её слёзы моментально, с шипением испарялись под опаляющим напором огня Скарамуччи.       Немного выждав и вдоволь насладившись её беспомощностью, Сказитель наконец остудил свою ладонь. Он раздражённо цыкнул, бесцеремонно убрав руку с её живота. Ослабевшее тело девушки тяжело повалилось спиной на камни; Люмин зашлась в сухом, надрывном кашле, из последних сил стараясь набрать в лёгкие побольше прохладного воздуха.       Путешественница каждой клеточкой кожи чувствовала, как Предвестник буквально пожирает её своим невидимым во тьме взором. Как минуту назад он нещадно выжигал её плоть огнём, так и теперь он испепелял её своим взглядом.       Тяжёлые воспоминания, вспыхнувшие при созерцании её содрогающегося тела, бурным потоком охватили разум юноши. Вид её мучений заставил его вспомнить ту глупую наглость слабого и никчёмного существа, которое упорно, вопреки всякой логике хваталось за жизнь, словно упрямое насекомое, бьющееся в паутине.       Никто. Никто не смеет перебивать его. Это и была её самая большая ошибка.       Но вместо ожидаемой ярости при осознании всей тяжести и глупости её ошибки, Скарамуччу обуяло другое чувство, нечто совершенно иное и новое — пугающий, холодный и извращённый азарт кукловода. Его гнев потух вместе с пламенем, которое унесло за собой крики Путешественницы, уступив место животной потребности полностью подчинить себе эту строптивую, сломленную девчонку.       Сказитель ощутил дикое, почти физическое желание растоптать остатки её сопротивления, и он не стал сдерживать этот порыв.       В ту же секунду он мёртвой хваткой вцепился в её растрёпанные волосы и резким рывком дёрнул вверх, силой заставляя приподняться и запрокинуть лицо прямо к себе.       У Люмин же не хватало сил даже на то, чтобы просто ухватиться за его запястья и ослабить это давление — ладони пробирал морозный озноб, а делать каждый новый вдох, поднимая и опуская обожжённый живот, было невыносимо больно. Все её силы сейчас уходили лишь на то, чтобы как-то принять и выдержать полученные раны, не позволяя сознанию провалиться в спасительное беспамятство.       — Вот твой истинный предел, лошадка, — тихо, сочась мертвенным спокойствием, произнёс Сказитель.       Пересушенные, потрескавшиеся губы на искажённом от невыносимой муки лице девушки едва шевелились. Казалось, она хотела что-то сказать, но тщетно — звуки не пропускало её иссушенное горло. Губы беззвучно застыли на невысказанном, рвущемся наружу слове: «Почему?».       Свободной рукой Сказитель резко замахнулся и ударил Путешественницу по щеке, одновременно разжимая пальцы на её волосах. Люмин неподвижно, даже не пытаясь смягчить своё падение руками, снова грохнулась на пол. Пропитанный сыростью, неровный пол пещеры принял часть её боли на себя, начав приятно обволакивать своей прохладой живот, грудь и лицо. Словно спасительный компресс, он хоть как-то успокаивал и остужал её покрасневшую от ожогов кожу. А под коркой затухающего сознания упрямо бился лишь один безответный, разрывающий разум вопрос: «Чем… чем я это заслужила?».       Слёзы предательски потекли по щекам. Всё лицо пылало, словно от страшного солнечного ожога — даже простое желание сомкнуть веки требовало колоссальных физических усилий.       — Хм? Ты что-то хочешь мне сказать? — Сказитель бесцеремонно дёрнул Люмин за плечо, грубым движением переворачивая её на спину, пока сам оставался сидеть перед ней на корточках.       Девушка тихо, едва слышно взвизгнула от резкой вспышки боли в плечах.       Вглядываясь в искажённое девичье лицо, глаза которого всё ещё скрывала плотная повязка, Скарамучча отчётливо прочитал на нём бесконечную, парализующую жалость к самой себе. Это беззащитное, тотальное бессилие жертвы… оно внезапно приворожило его, намертво приковывая к себе взором синих глаз. Они жадно впитывали всё то отчаяние, что лицо Люмин сейчас показывало.       — Ха-ха… Похоже, я немного перестарался, — лениво протянул Сказитель.       Одним плавным жестом он сорвал повязку с её головы, воочию лицезря её раскрасневшееся лицо и опухшие от слёз веки. От этого жалкого, сломленного вида Предвестник просто не смог сдержать торжества. Едкая, сытая улыбка озарила его бледные черты. Было видно, что он абсолютно, безгранично доволен результатом своей жестокой игры.       Медовые глаза Люмин поглощали образ Предвестника: его лицо, надменное выражение мальчишеских черт, шёлковые складки кимоно. Изредка взгляд девушки становился мутным, затуманенным, выдавая полное отсутствие собственной воли. Взгляд идеальной, пустой марионетки. По её вискам непрерывно текли горячие слёзы, а воспалённые веки смыкались с огромным трудом — пересушенная кожа мучительно тёрлась о глазницы. Губы жадно, беззвучно ловили воздух в надежде обрести хотя бы каплю влаги.       — Ох, бедная, бедная лошадка… — издевательски протянул Скарамучча, возвышаясь над ней с снисходительной улыбкой. — Такая милая…       В его душе с новой силой зазвучали собственнические, ревностные ноты. В этот миг Предвестник с полным довольством осознал, что такой беззащитной и растоптанной Люмин не видел абсолютно никто. Никто во всём Тейвате, ни её обожаемый брат, ни Архонты, ни кто-то другой в остальных мирах. Только он один безраздельно властвовал над ней и мог наблюдать сейчас за её позором.       Она с болезненным хрипом, судорожным спазмом сглотнула вязкую, сухую слюну. Её гортань полыхала. Сказитель нашёл в этом звуке очередной шанс поиздеваться над Путешественницей, и никак не мог его упустить.       — Какая ирония, прославленная героиня Тейвата изнывает от жажды у моих ног, — вкрадчиво, сочась ехидством, заговорил Скарамучча. — Ты так жалко выглядишь сейчас, словно надеешься вымолить у меня хотя бы каплю снисхождения. Ответь мне, великая героиня, каково это — осознавать, что ты полностью, до последнего своего вздоха зависишь от кого-то наподобие меня? Неспособная даже самостоятельно встать и выпить стакан воды.       В ответ Люмин лишь бессильно растянула запёкшиеся губы в гримасе глубокого недовольства и обиды, пока в её груди клокотала глухая, остервенелая ярость, смешанная с горьким осознанием собственного бессилия. Не желая подпитывать его гордыню, она сделала над собой невероятное усилие и отвела в сторону свой тусклый взгляд.       — Не смей отворачиваться в убогой попытке покичиться своей гордостью, когда я с тобой разговариваю, — Сказитель мёртвой хваткой вцепился в горящие щёки холодными пальцами, и резким, грубым рывком притянул взор Люмин обратно, заставляя её смотреть исключительно на себя. — Прекрати этот дешёвый спектакль, лошадка. Если ты ещё способна соображать, ты прекрасно должна помнить цену своего непослушного поведения.       Злость всё яростнее охватывала её, но сознание и мысли не покидали воспоминания об этой ужасной боли, высеченной ожогами на её теле. Инстинкт самосохранения диктовал свои условия: она была готова сдаться. Для этого нужно всего-то просто подчиниться, переступить через остатки чести и произнести это жалкое, вымученное «пожалуйста». Её вынужденная покорность обрадует его, позволит насытиться мигом своего полного превосходства над ней. А главное — боли больше не будет. К чёрту эту гордость.       — Воды, — Путешественница с трудом растягивала последнюю гласную своим сорванным, хриплым голосом. — Прошу…       — Ха-ха, — Сказитель издал раскатистый, издевательский смешок.       Его пальцы переместились с её щёк в растрёпанные пшеничные пряди, и вцепились в них под самый корень. Рывком притянув Люмин вплотную к своему самодовольному лицу, он вкрадчиво прошептал:       — Посмотри на себя, «героиня». Интересно, лошадка: на что ещё ты готова пойти ради глотка воды? На какую грязь ты согласишься?       Взгляд сияющих во тьме глаз буквально упивался её падением. Лицо девушки исказилось от боли, но она молчала.       — И до этого ты говорила, что сделаешь всё, что я пожелаю? — Сказитель показывал наигранное уныние, жадно вглядываясь в её черты. — Ты настолько боишься боли, Люмин?       Он наслаждался тем, как менялось её лицо, любовался ослабевшим, словно под анестезией, покорным тело, тихим, прерывистым дыханием и даже обнажённой, беззащитной грудью. Она была у него словно на ладони, полностью заточенная под его нужды, не способная сопротивляться. Даже её молчание с взглядом забитого в угол, но не утратившего оскал, щенка, вызывало у юноши дикий, скрытый восторг.       — Апогей растерянности в твоих глазах завораживает, моя лошадка, — Сказитель указательным пальцем свободной руки нежно коснулся лба девушки. — Безумно интересно, что ты покажешь мне после этого.       Этот жест послужил пусковым механизмом. В ту же секунду в голове Путешественницы неуправляемым вихрем пронеслись несколько часов её жизни перед тем, как отправиться с Нахидой и Паймон в храм. Она вспомнила, что они почти смогли одолеть его, но потом он… убил Нахиду. Она вспомнила, как безучастно просто смотрела на это. Память безжалостно возвращала сотни и сотни сансар… Тысячи смертей всплыли в её памяти: Итэр, Паймон, Нахида, Нилу, Аяка, Эмбер. Как она убивала их. Как ублюдок стоял на их трупах и топтался по ним. Бесчисленное, сводящее с ума множество раз.       — Ты… — хриплый, сорванный голос девушки оставался тихим, но эта тишина вибрировала от чистой, остервенелой ненависти к своему мучителю. — Ты… ублюдок!       Обезображенные, обожжённые руки легонько вцепились в край свисающего с рук Предвестника кимоно.       — Твои попытки тщетны, — Сказитель раскатисто, безумно рассмеялся прямо ей в лицо.       Прежде чем Путешественница успела сообразить и повторить свой недавний плевок, Предвестник среагировал на опережение: он с силой швырнул её голову вниз.       — И всё равно всё вернулось на круги своя. Такая упрямая.       Сказитель развернулся и начал было отходить от неё, как его движению помешала она. Мёртвой, закоченевшей хваткой Люмин вцепилась в подол одежды Предвестника. Издавая прерывистые хрипы, она сжимала кулаки с такой дикой силой, что из-под её ногтей, из лопнувшей от напряжения кожи, медленно заструилась тёмная кровь.       — Ты… Убил… Нахиду! Я… — её хрип сорвался на отчаянный, прерывистый клёкот.       — Дай угадаю: убьёшь меня? — рассмеялся Сказитель, наблюдая за её бессильным гневом. — Признаю, я тебя недооценивал. Но наши весёлые игры только начинаются.       Ядовито улыбнувшись, смотря в растерянное лицо Люмин, он так же добавил:       — Кстати, Буэр жива.       Путешественница удивлённо, с затаённым дыханием распахнула глаза, сквозь туман страданий ловя эту внезапную вспышку надежды. Но в то же мгновение позади силуэта Предвестника она увидела его поднимающуюся руку, где средний и большой пальцы уже застыли в знакомом, неотвратимом жесте. Каждое её воспоминание, каждая прожитая петля неизменно заканчивались одним и тем же действием.       Отсюда не выбраться. Осознание этого факта мёртвенным саваном опустилось на её разум. Он может стереть ей любые воспоминания, и вернуть тоже только такие, какие захочет. Этот кошмар не закончится. Никогда не закончится. В следующий раз она проснётся, и не сможет ничего вспомнить. Она — его безвольная игрушка. Она — его абсолютная собственность.       Раздался сухой, ружейный щелчок. И сансару мгновенно поглотила беспросветная тьма.

***

«Сёки, ты вернулся!» — словно иллюзия, нечто давно позабытое, прозвучало в голове Сказителя, больно кольнув его прямиком в грудь. Он отринул всё то омерзительное, что напоминало ему это имя, и более не желал вспоминать.

***

      Первое, что вернуло Люмин в сознание — ощущение невесомости собственных ног. Ступни беспомощно резали сырой воздух, не находя опоры, а темнота перед глазами двоилась: она смогла увидеть лишь грязное пятно света, бьющего откуда-то со свода пещеры. Плечи ныли от веса собственного тела. Руки, туго стянутые в запястьях, удерживали её в подвешенном состоянии. Чувство первобытного страха прошлось по всему её нутру, отдаваясь тремором в ногах. Люмин дёрнулась — слепо, отчаянно, пытаясь выломать суставы из жесткого плена веревок, но путы лишь сильнее въелись в кожу.       — О, ты проснулась, — вкрадчивый, обманчиво мягкий и такой знакомый голос соткался из темноты прямо перед ней. В этой интонации сквозило пугающее, извращённое радушие хозяина, встречающего гостя. — Как спалось?       — Скарамучча? Что… что это значит? — зубы стучали, а кожа мгновенно покрылась мурашками: только сейчас Люмин осознала, что на ней нет ничего, кроме тонкой, прозрачной сорочки и нижнего белья. Холод подземелья лип к почти обнаженному телу. — Где Нахида?       — Твоя забота о чужих жизнях начинает утомлять, — ровный, бархатный тон мгновенно растерял фальшивое тепло, став острым, как хирургический скальпель.       Сквозь мутную просвечивающую ткань повязки Люмин увидела, как к ней приближается знакомый силуэт. Огромные поля шляпы скрадывали его лицо. Он шёл неспешно, подчёркнуто изящно, словно в голове его играла задиристая мелодия, а ногами он попадал в такт.       — Что ты сделал с Нахидой, мерз.?! — вскинулась Люмин, но сорвавшийся на крик голос захлебнулся, оборванный на полуслове.       Тонкий, ледяной палец бесцеремонно и нежно прижался к ее губам, запечатывая выкрик. От прикосновения кожи, лишённой человеческого тепла, по спине пробежал электрический разряд.       — Я ведь ясно сказал: её имя — последнее, что должно беспокоить твою очаровательную головку, — прошептал Сказитель прямо ей в лицо.       Люмин оцепенела, чувствуя, как внутри всё каменеет под этим невидимым, но почти физически осязаемым взглядом. В темноте за повязкой угадывалось остервенелое, больное сияние глаз психопата. Насмерть перепуганная, она крепко сжала губы, с трудом сдерживая рвущийся наружу плач.       Скарамучча отстранился и неспешно двинулся в обход, уходя за ее спину. Его шаги по-прежнему чеканили тот самый зловещий, рваный ритм.       В один миг все звуки резко стихли.       — Зачем… зачем тебе все это? — Люмин изо всех сил старалась придать голосу ровность, отчаянно цепляясь за остатки самообладания.       — Ты уверена, что именно на этот вопрос жаждешь услышать ответ? — юноша приятно, смакуя каждую букву, оттягивал шипящие согласные. Его шёпот у самого уха казался удушливо близким, порочно интимным.       Девушка тяжело сглотнула, с трудом протолкнув застрявший в горле ком. Тишина пещеры сделалась осязаемой, тяжёлой, как могильная плита. Лопатками она улавливала малейшие колебания воздуха, слабое дыхание за спиной, но Сказитель молчал, намеренно растягивая её пытку ожиданием. Он замер, уподобившись хищнику, который лениво изучает бьющуюся в силках жертву.       — Я… я не сделала ничего плохого, — пролепетала она, пытаясь защититься этой жалкой, бессмысленной правдой.       — Какая трогательная, искренняя простота, — моментально отозвался Сказитель, и в его голосе прорезался тихий, искренний смех, от которого волоски на её теле встали дыбом. — Великая героиня Тейвата, гордая гостья из далёких звёздных миров… а мыслишь категориями банальной рыночной сделки. «Я ничего плохого не сделала», — передразнил он её тончайшим, издевательским писком. — Твоя вина, лошадка, не в поступках. Твоя вина в том, что ты дышишь со мной одним воздухом. Омерзительно.       — Я не понимаю…       — О, в этом-то и вся прелесть, — его ладонь медленно, почти невесомо скользнула по её обнаженному плечу, поднимаясь к шее и едва уловимо оглаживая беззащитную ключицу. — Тебе и не нужно понимать, моя милая. Тебе достаточно посмотреть на себя: межзвёздная Путешественница, способная прожигать миры, бездумно бегающая, как бездомный щенок, за своим драгоценным Итэром. Если твой брат — планета, то ты — лишь его орбита. Бесконечно, одержимо кружишься вокруг него, не видя ничего более. Ты лишена собственной воли, лишена высшей цели, ты — лишь пустое, лишнее звено в чужой цепи. Ты никто. Безделушка, забытая на обочине мироздания, неспособная осознать даже каплю той бездны, в которую тебя столкнули.       Его силуэт снова пришел в движение, плавно выплывая из-за её спины.       Он остановился прямо перед ней, полностью загородив собой то единственное, грязное пятно света, что пробивалось сквозь ткань. Теперь перед глазами Люмин царила его широкая, тёмная тень. Сказитель наклонился почти вплотную, обдавая ее лицо морозным дыханием. Он чуть задрал голову, высокомерно, с безумным прищуром разглядывая её сверху вниз, даже будучи на одном уровне.       Люмин отчаянно поелозила в путах, пытаясь съежиться, превратиться в крошечную точку, лишь бы не чувствовать этой извращенной, опасной близости. Его тело не пахло человеком — от него веяло озоном и старыми чернилами.       — Но так и быть, — вкрадчиво протянул Предвестник, мазнув мизинцем по её дрожащему подбородку. — Раз уж тебе так не терпится поболтать о чём угодно, лишь бы не заполнять пустоту в своей голове… я явлю милосердие, и подарю тебе право на два вопроса.       Он замолчал, наслаждаясь тем, как участилось её дыхание, а затем добавил с тихим, безумным предвкушением:       — Ну же, прояви изобретательность, моя послушная лошадка. И не разочаруй меня. Будет очень жаль, если ты растратишь столь щедрый подарок на глупости.       Девушка почти до крови прикусила нижнюю губу. Со стороны это могло показаться девическим смущением, но подлинная причина была куда более горькой: её душил уродливый, липкий стыд от собственной беспомощности. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько уязвимой. Только сейчас, в этой сырой темноте, Люмин до болезненного ясно осознала, какой парализующий ужас испытывала Паймон, когда в моменты опасности крошечной тенью пряталась за её спиной. Но теперь защитить было некому именно её.       И в то самое мгновение, когда осознание безысходности окончательно раздавило её волю, Люмин вздрогнула от вкрадчивого, щекочущего прикосновения к бедру.       Сказитель опустил руку. Острый ноготь медленно, с едва уловимым нажимом очертил контур нежной кожи у самого основания ноги. Смертельно опасный, неторопливый жест. Юноша плавно продвигал пальцы выше, забираясь под подол тонкой сорочки, явно упиваясь каждым мимолетным содроганием её тела.       — Я не отличаюсь терпением, чтобы ты знала, — его голос заметно охрип, растеряв напускное изящество.       Эти слова, пропитанные тёмной, порочной страстью, тяжёлой петлёй опускались на её шею, перекрывая доступ к воздуху и затягивая капкан.       — Советую не заставлять меня ждать, — выдохнул он в самую кожу.       В голове Люмин воцарился хаос. Мысли путались, метались между сотнями вопросов, которые ей жизненно необходимо было озвучить. Из-за дикого внутреннего напряжения эти обжигающе холодные касания к чувствительной коже ощущались втройне острее, превращаясь в изощрённое истязание. Думать становилось невыносимо. И вдруг сквозь панику проросло дикое, противоестественное влечение — непреодолимое желание рвануться навстречу этим рукам, прижаться ближе к своему мучителю, поймать его дыхание обнаженным животом…       «Стоп. Что за безумие?.. О чем я думаю?!» — внутренний крик на мгновение протрезвил её, заставляя похолодеть от ужаса перед собственной сломленной психикой.       — Мне так нравится твоё милое личико, — едва слышным шепотом, похожим на шелест змеиной чешуи, произнес Скарамучча. — Невероятно интересно, каким оно станет, когда…       Под задранным подолом сорочки, прямо там, где замер его палец, внезапно зародилась странная, колющая вибрация. Воздух вокруг зазвенел от статического напряжения. Люмин не почувствовала резкой боли; это ощущение скорее напоминало медленное, мучительное погружение в крутой кипяток. Сначала кожу обожгло нестерпимым жаром, но мгновение спустя по телу разлилась противоестественная, вязкая истома, туманящая рассудок.       — …Когда тебе станет по-настоящему больно, — договорил Сказитель.       В ту же секунду сквозь её бедро пробил яростный разряд электрического тока. Импульс был коротким, но выверенным с хирургической точностью — чистая, концентрированная агония вспыхнула в каждой нервной клетке.       Люмин инстинктивно попыталась откинуть голову назад, чтобы закричать, но вздёрнутые вверх руки сковали движение, превращая попытку в жалкий излом. Пальцы до хруста сжались в кулаки, челюсти свело так сильно, что зубы заскрипели, а в животе заклокотал панический, ледяной мандраж.       С её подрагивающих губ сорвался рваный, прерывистый выдох.       — Это явно мешает, — недовольно цыкнул Сказитель, демонстративно дёргая за сорочку.       Его пальцы намертво вцепились в тонкую ткань. Одним резким, презрительным движением он рванул скрывающий ранее всё естество девушки, верх. Ткань со свистом лопнула надвое, обнажая девичье тело, и её обрывки, подхваченные сырым пещерным сквозняком, лениво опустились на грязный пол.       — Как думаешь, так ведь гораздо лучше? — вкрадчиво поинтересовался он.       Люмин осталась висеть перед ним с полностью обнаженной грудью. Беспомощная, скованная темнотой повязки, она ощутила, как к горлу подступает волна жгучего, девического стыда. В её положении это казалось абсолютно бессмысленным и глупым, но инстинкты было не обмануть: она была полностью открыта его порочному, жадному взгляду, и этот ментальный позор ранил едва ли не сильнее, чем электрический ток.       — Скажи, лошадка, что именно ты сейчас чувствуешь? Боишься меня? — Сказитель принялся нерасторопно, кругами расхаживать вокруг её подвешенного, беззащитного тела. Она чувствовала жадный взгляд каждым сантиметром на своей коже. — Или, быть может, в твоем сердце зреет благородная, ядовитая жажда мести? Мечтаешь в один миг отсечь мне голову? Скажи, что произойдет, если я сниму эти путы и отпущу тебя? Что ты сделаешь, когда мы снова окажемся лицом к лицу? Ринешься ли ты в безумную атаку с обнажённым клинком, или покорно примеришь роль «хорошей девочки»? Манерно, фривольно махнешь рукой на прощание и бросишь мне вслед трусливое: «Не смей больше приближаться ко мне»? А может, ты просто обратишься в бегство и станешь жалко избегать любого упоминания обо мне?       Эти бесконечные, вкрадчивые науськивания Скарамуччи отдавались в ушах Путешественницы ублажающей, гипнотизирующей мантрой, пока он фривольно расхаживал вокруг неё. Смертоносное песнопение, слетающее с его губ, странным образом расслабляло её истерзанные мышцы, заставляя забывать былые обиды, ярость и переживания. Прошлое Люмин стремительно блекло, стиралось, превращаясь в нечто иллюзорное; вся её прежняя жизнь, странствия между мирами и приключения с Паймон теперь казались лишь чужим, бессмысленным сном. Удерживать ускользающий рассудок на тонкой грани безумия становилось непосильной задачей. Силы покидали тело, а мысли безвозвратно путались, переплетаясь в тугой, неразрывный узел.       Внезапно эту вязкую полудрему разорвала вспышка боли: Люмин почувствовала, как ее щёки грубо сдавили длинные, костлявые пальцы. Сказитель с силой вдавил подушечку большого пальца в одну сторону её лица, а остальной ладонью намертво зафиксировал другую, вжимая нежную кожу в челюстную кость. Люмин попыталась отвернуться, опустить голову, чтобы спрятаться от этого издевательства, но юноша жестокой, железной хваткой встряхнул её, заставляя сквозь плотную ткань повязки смотреть прямо на свой тёмный, зловещий силуэт. При этом его локоть едва уловимо скользнул по её обнаженной груди, и Предвестник тут же дёрнулся, подчёркнуто брезгливо отводя руку в сторону — создавалось пугающее ощущение, что он до омерзения сторонится любого случайного контакта с её нагой плотью.       — Ха-ха… — Люмин сокрушённо, безнадежно сделала еще одну попытку опустить взгляд. — Никакого шанса на то, что ты честно ответишь на мои вопросы, изначально ведь не было, верно? Это просто… очередная ложь.       — Довольно проницательно, — в тоне Сказителя прорезалась искренняя, обжигающая нотка восхищения, и он едва заметно ослабил свои цепкие пальцы. — Признаю, я снова тебя недооценил. Как и всегда.       — Как и… всегда? — в резком, сорвавшемся голосе девушки проступила пронзительная, болезненная острота.       Эта случайная фраза мучителя, словно ржавый гвоздь, царапнула по её заблокированной памяти, пробуждая смутное, леденящее предчувствие, что эта пещера и этот кошмар повторяются с ней уже далеко не в первый раз.       Сказитель убрал руку с её лица и потянулся к повязке. Чёрная полупрозрачная ткань скользнула вниз, собравшись складками на шее. Глазам Люмин открылось его лицо — утончённое, с мягкими мальчишескими чертами, застывшее в довольной, слегка натянутой улыбке. Юношеский облик безупречно маскировал то абсолютное безумие, что бушевало внутри Предвестника. Не окажись Люмин в этих жутких застенках, не знай она его подлинную, хищную натуру — она снова, как когда-то в Мондштадте, приняла бы его за обычного бродягу. В синеве его бездонных глаз, которую девушка теперь могла рассмотреть во всех пугающих деталях, ключом било чистейшее наслаждение: он упивался её беззащитностью. На подсознательном уровне Люмин понимала — более зловещего, пронзительного выражения лица ей не доводилось видеть никогда в жизни.       — Верно. Как и всегда, — тихо подтвердил он, слегка наклонив голову в флиртующем порыве.       Тыльной стороной тех же пальцев, что только что сняли повязку, Скарамучча принялся медленно оглаживать её нежную кожу.       Сказитель смотрел прямо в её медовые глаза, которые глядели на него отрешённо, безмолвно умоляя прекратить этот кошмар. Её зрачки метались в панике, отчаянно пытаясь избежать прямого столкновения с его тяжёлым взором. Они дрожали, тщетно пытаясь отыскать хоть каплю тепла или спасения. Эта картина будоражила его до предела. Память о пережитом Люмин ужасе заставляла вибрировать самые потаённые струны его души, и он сам не мог до конца понять, откуда в нем эта непреодолимая, порочная тяга к истязанию её хрупкого тела.       В его мыслях отчётливо зазвучала упоительная мелодия её прошлых криков — тех секунд, когда яростное пламя обжигало даже самого Предвестника. От этих воспоминаний по коже пробежал странный озноб, одновременно сладостный и раздражающий. Сказителю до безумия хотелось узнать, какие мысли бились в её голове в те мгновения агонии. Раскаивалась ли она в своем упрямстве? Осознавала ли, что весь этот ад — лишь прямое следствие её собственного выбора? Наблюдать за её бессмысленным, гордым сопротивлением, которое неизменно сменялось изможденным, потускневшим взглядом, было его главным наркотиком.       Он захотел снова испытать на себе это ощущение чужой безысходности и боли. Ни одно достижение в жизни не оставляло в его существе настолько глубокого, пьянящего послевкусия, сравнимого с абсолютной властью над чужой судьбой.       Свободная рука Скарамуччи медленно опустилась к ее обнаженному животу. Боковым зрением Люмин уловила, как между его пальцами с треском зарождаются искрящиеся фиолетовые разряды. Маленькие, злые молнии срывались с его ладони, готовые безжалостно поразить её естество. В этот миг Сказитель полностью подчинил себе её восприятие, затягивая девичьи мысли в паутину своих тёмных, извращённых желаний. Люмин казалось, будто его взгляд источает остервенелое, непреодолимое стремление безраздельно завладеть ею: подчинить каждую мышцу, впитывать аромат её кожи, сокрушить границы между ними и стать с ней абсолютным целым.       На деле же она уже давно была закована в невидимые цепи, превратясь в безвольную, податливую куклу в его руках. Игрушку, лишённую права на собственное «я».       Скарамучча возвышался над ней, подобно грозовым тучам, которые стремительно разрастались, вбирая в себя каждую каплю её боли. Люмин же оставалась неподвижной землёй — не способная защититься или сбежать, обречённая лишь безропотно содрогаться под расширяющимся, деспотичным напором Предвестника. Фиолетовые молнии, в первые мгновения едва теплившиеся у самых кончиков его пальцев, постепенно овладевали всей юношеской ладонью. Пылающая электричеством область разрасталась, пока не превратилась в сплошной мерцающий кокон, который неумолимо приближался к беззащитной, трепыхающейся коже её живота.       Путешественнице становилось тошно от своих собственных мыслей. От того, с каким позорным, животным вожделением её естество отзывалось на эти робкие касания пальца Сказителя. Кожа с извращённым удовольствием впитывала в себя колющие, жалящие разряды тока. И самое страшное — ей хотелось больше. Им обоим хотелось больше.       — Пожалуйста… — пролепетала она, глядя в безжалостные, сияющие безумием глаза Предвестника и бессознательно, мелко подёргиваясь всем телом под его ладонью. — Зачем ты это делаешь?..       И едва эти слова сорвались во тьму пещеры, Путешественница с ужасом осознала, сколько пагубной, приторной сладости таилось в её собственном голосе. Едва слышные, интимные стоны сходили с её губ совершенно непроизвольно, предавая её волю. Она отчаянно пыталась поймать ртом ускользающий воздух, высоко вздымая оголённую, подрагивающую грудь. Люмин уже не отдавала себе отчёта в том, что этот беззащитный жест служил лишь дополнительной, изысканной усладой для взора Сказителя.       — Ты была слишком непослушной, моя лошадка, — буквально пропел юноша, и его жадные, затуманенные экстазом глаза дугообразно выгнулись в зловещей усмешке. — А непослушных надо наказывать.       После этих слов Сказитель вплотную прижал искрящуюся ладонь к её обнажённой коже, и Люмин до самых кончиков пальцев прошила яростная, ослепляющая волна электрического тока. Жёсткие, хлёсткие спазмы мгновенно одолели каждую мышцу; тело безмолвно вопило от невероятного, математически выверенного напряжения, запертого внутри. Сокрушительная боль мгновенно выжгла остатки сознания, и Люмин больше не могла думать ни о чём другом. Только о собственной беспомощности. О безысходности. Об отчаянии. И об обжигающем прикосновении ладони Сказителя к её беззащитному телу.       Её настигло чувство дежавю. Боль от электричества не была ей незнакома. Совсем наоборот — электро монстры, Чайльд, столько врагов было повергнуто ей и её мечом. Но нынешние ощущения кардинально отличались. Прежние противники били током грубо, хаотично, огромным слепым шлепком, который воспринимался лишь как единичная, поверхностная вспышка. Так почему же энергия Сказителя так глубоко, так изощрённо разрушала её изнутри?       В сознании, балансирующем на грани обморока, ответ промелькнул мимолётно и тут же скрылся за осколками разума: Скарамучча действовал иначе. Он истязал её расчётливо, точно и удивительно дотошно. В своей больной голове он держал каждую частицу, каждую крошечную клетку девичьего тела. Он знал тело Люмин лучше, чем она сама. И, сам того не осознавая, заставлял её нервные окончания трепетать в каком-то порочном, подсознательном созвучии.       По мере того, как безжалостный ток отступал, Люмин поняла, что навзрыд рыдает, не в силах больше сдерживать плотину слёз. Дикая усталость и глухое одиночество внезапно обрушились на неё под видом чужих, далёких воспоминаний — о первой встрече с Паймон, об их тернистом пути, пройденном рука об руку. О былых триумфах, после которых всегда наступал вечер покоя, когда можно было согреться у костра и разделять простые радости с друзьями.       Но Путешественница с ужасом осознала, что больше не может вспомнить деталей. Темы былых бесед, любимые блюда в ресторанах Ли Юэ или Инадзумы, даже их вкус — всё кануло в небытие. Когда живёшь вечными битвами и победами изо дня в день, подобные мелочи кажутся незначительными и не удерживаются памятью. А теперь их у неё отобрали.       Только сейчас, здесь, под пытками, она до боли ясно осознала, насколько была слепа до этого момента. Как не ценила возможность просто заснуть в мягкой постели под мирное сопение уставшей Паймон. Как не дорожила свободными минутами, когда могла в тишине посмотреть на собственные ладони, не скованные веревками. Она вспомнила, как глупо ссорилась с Паймон по пустякам, а та уже через пару часов летала рядом, как ни в чём не бывало, преданно заглядывая в глаза. Теперь эта потерянная свобода казалась ей недостижимым раем.       Ей стало страшно за свою жизнь. Искренне, до животного ужаса страшно от мысли, что она погибнет здесь и сейчас, так и не успев отыскать брата.       И снова её сознание безраздельно занял Итэр. Снова вспыхнула отчаянная потребность ухватиться, уцепиться за него, как за последний спасительный якорь. Всегда, когда мир вокруг рушился и ей было невыносимо плохо, она вспоминала именно своего близнеца. Их пришествие в этот мир, явление Асмодей, испуганные, полные отчаяния глаза Итэра за мгновение до того, как неизвестная богиня заключила его в багровый куб.       И в этот момент сквозь угасающий разум резким разрядом пробилась страшная мысль: а ведь Сказитель был прав. Она действительно неотрывно, слепо, как бездомный щенок, бежала по чужим следам. Итэр — её планета, а она — лишь пустая, безвольная орбита, обреченная одержимо кружиться во тьме вокруг чужого величия. Стоило миру вокруг пошатнуться, как она тут же, позорно и рефлекторно, хваталась за образ брата, подтверждая каждое ядовитое слово своего мучителя. На долю секунды Люмин показалось, что все её долгие странствия с Паймон — лишь несущественные мелочи, блеклая ширма на фоне этой космической зависимости. Но она отринула эту кощунственную мысль так же стремительно, как та и возникла.       Но… Что действительно ждёт её после того, как она наконец найдет свою планету? Нужна ли она будет Итэру так же сильно, как он нужен ей сейчас?       Её конечности неумолимо подёргивались, содрогаясь от остаточных импульсов тока, мышцы просто не успевали расслабиться.       — Смотри на меня, — Сказитель жёстко схватился за её подбородок и сокрушительным движением вздёрнул ее лицо кверху, заставляя медовые глаза встретиться со своим взором.       Полузакрытые, тяжёлые веки скрывали половину девичьих зрачков. Разум Люмин медленно угасал, её неудержимо клонило в сон.       — Тебе не разрешено сейчас засыпать, моя лошадка, — Сказитель произносил эти слова тихо, словно зачитывал древнее, удушливое проклятие. — Мы ведь только начали наши игры.       И это проклятие безумно, порочно нравилось девушке, проникая под кожу сладким наслаждением.       — Ты ублюдок, — выдохнула Путешественница, и её веки предательски, бессильно сомкнулись.       В ту же секунду её обожгло острой, унизительной болью в щеке. Сказитель наотмашь ударил её по лицу.       — Я ясно сказал: смотри на меня, — из всего диапазона своего голоса Предвестник выбрал самую низкую, утробную ноту, от которой вибрировал воздух. Но Люмин лишь сильнее зажмурилась, отчаянно и глупо пытаясь спрятаться в этой внутренней темноте. — Похоже, прошлого урока тебе оказалось мало.       Его напористые движения жёстко, безжалостно сжали чувствительную плоть на её груди, заставляя девичье тело испуганно, импульсивно дёрнуться в путах. Ногти Скарамуччи едва ощутимо царапали кожу вокруг, а сами пальцы целенаправленно мяли и крутили затвердевший сосок, причиняя изощрённую муку. Новый сладостный спазм волной отозвался внизу живота и мгновенно перерос в неудержимую дрожь всего тела.       — Ч… что ты делаешь? — Люмин с трудом приоткрыла глаза и с постыдным, пьянящим упоением уставилась на развернувшееся пред ней действо.       Сказитель заворожённо созерцал эту прекрасную, порочную картину, которая посекундно перерисовывалась под его руками. Его собственное нутро захлестнуло тёмное возбуждение — дикое, непонятное в своем истоке для сознания и сдерживаемое лишь жёсткими рамками роли мучителя. Он ведь должен был карать её, ломать чужую волю, а не даровать наслаждение. Но остановить этот запущенный механизм ему уже было не под силу.       Холодные пальцы, терзающие грудь, начали источать едва заметные, покалывающие заряды тока. Они заставляли всё естество Люмин трепетать, неумолимо приближая её к той зыбкой грани, за которой сознание окончательно ускользнёт. Каждое прикосновение юноши, каждое пугающее воспоминание, намертво связанное с ним, теперь кричали, вопили о безумном желании пережить их снова. Перед ней стоял он — Сказитель. Тот самый жестокий, эгоистичный Предвестник, который хладнокровно уничтожал её друзей, а теперь издевался над ней самой. Но, как бы девушка ни пыталась сопротивляться этой противоестественной связи, её податливое тело, интимные звуки, слетающие с уст, и лихорадочная дрожь — все было напитано такой невыносимой, концентрированной сластью, что ей хотелось скорее умереть, чем перестать ощущать на себе эту пытку.       — Тебе ведь нравится это, маленькая потаскушка? — Сказитель ласково, томительно провёл пальцем по её коже от основания шеи к подбородку, вызывая новую дрожащую волну напряжения. Его прикосновение казалось подозрительно, пугающе нежным. — Я же вижу.       — Ты... меркантильный психопат, ты… — Люмин не успела договорить: рука Скарамуччи мёртвой хваткой сжала её челюсть, бесцеремонно притягивая лицо девушки почти вплотную к своему.       Пальцы Предвестника, до этого пускавшие покалывающие разряды тока в её грудь, скользнули ниже, к трепыхающемуся лону. Резким, собственническим движением он пробрался под тонкую и, как оказалось, уже влажную ткань белья, бесстыдно овладев податливой девичьей плотью. Его губы, мгновение назад стиснутые в ярости, расплылись в сдержанной, измывающейся улыбке — порочная утеха не сходила с его лица. Массирующими, но ощутимо сдавливающими движениями он размазал смазку Люмин по нежной коже, заставляя её лихорадочно сотрясаться от каждого прикосновения холодных пальцев к набухшему клитору. Похотливые, безумные мысли окутывали её разум, точно медленный яд, поражая каждую клеточку тела и заставляя искренне обожать всё то, что сейчас творил с ней Сказитель. Она была абсолютно бессильна перед этими сдавленными, бесстыдными стонами, которые сами собой вылетали из её рта.       Закончив, юноша приставил два пальца перпендикулярно её промежности. Неторопливыми круговыми движениями он растягивал кожу, подготавливая влагалище к неизбежному, глубокому проникновению.       — Скажи это, — весь его облик, торжествующий взгляд и издевательский тон без слов давали понять: он немедленно уберёт руку, если она прямо сейчас не попросит его продолжить.       Люмин сотрясалась от одной лишь мысли, что он действительно отстранится, что вся эта мучительная ласка закончится ничем, оставив её наедине с вспыхнувшим голодом. Но признать своё окончательное поражение она была не готова. Она до крови терзала зубами нижнюю губу, сгорая от досады и удушливого стыда.       — Значит, не хочешь, — недовольно промурлыкал Сказитель, хищно наклонив голову набок. Он тщетно ждал от неё снисхождения, но её упрямство лишь сильнее разжигало в нём собственную, неутолимую и пугающую потребность.       Ему самому до безумия, до дрожи в суставах хотелось обладать ею, проникнуть внутрь, подчинить себе это непокорное естество, увидеть лицо, которое она ему покажет. И это дикое, тёмное желание, нахлынувшее вопреки его собственной воле, лишало Предвестника рассудка. Не дождавшись мольбы, ведомый этим яростным, эгоистичным импульсом, он резко двинул рукой вперед.       Его холодные пальцы мучительно медленно погрузились в неё, выбивая из девичьей груди громкий стон. Бёдра Люмин судорожно вздрогнули, когда он сжался внутри неё. Остатки девического стеснения, обескураженность и лихорадочный озноб пробили брешь в её восприятии — ей стало так невыносимо приятно, так необычайно, порочно взбудоражено. По всему обнажённому телу пробежала волна колючих мурашек, обостряя каждое прикосновение Сказителя. Но он, вопреки бушующему внутри пожару, сдерживал свои движения, буравя её своими тёмными, исполненными странного, больного трепета глазами. А она всё молчала, упрямо поджав губы, всеми силами разума отрицая то, что ей это нравится. Безумно, до умопомрачения нравится.       Недолгое, зловещее затишье пещеры внезапно разорвалось наэлектризованным треском. Тело девушки резко содрогнулось, когда знакомый смертоносный импульс пронзил её естество, вынуждая выгнуть спину высокой дугой. Из горла вырвался истошный, полный абсолютной безнадёжности крик.       Бёдра Люмин затрепыхались в путах, инстинктивно пытаясь отпрянуть, избавиться от источника этой острой боли — пальцев Сказителя. Искры проникали глубоко внутрь, колосились и переливались в самой глубине её плоти, отдаваясь нестерпимой агонией. Обильно смазанные вагинальные стенки мгновенно передавали электрические разряды друг другу, словно соревнуясь в том, кто быстрее настигнет матки. Молнии струились всё глубже, поражая всю её сущность, всю душу и ипостась Путешественницы. Ток захватывал орган за органом, поднимаясь выше, к груди, плечам и выгнутой шее.       Сказитель видел каждую фиолетовую искорку под её кожей. Он мог контролировать их ход, извиваясь внутри девушки так, чтобы причинить ей как можно более изысканную муку — ему стоило лишь пожелать. Его это будоражило, но в этой безумной картине по-прежнему отчаянно чего-то не хватало. Лошадка не была сломлена до конца, её дух всё еще сопротивлялся.       В его больном сознании промелькнула параноидальная, уродливая и ложная догадка: она молчит не из гордости. Прямо сейчас, утопая в этой концентрированной агонии, Люмин мысленно тянется к своему брату. В её глазах по-прежнему существует лишь один истинный бог — Итэр, и она безмолвно, отчаянно зовёт его на помощь. Эта мысль, что даже под пытками её разум принадлежит другому, нанесла сокрушительный удар по его ущемлённому эго. Осознание этого ментального неповиновения выжгло остатки его самообладания. Скарамучче хотелось выцарапать себе глаза от застилающей разум ярости.       — Отвечай мне! — взбешённо закричал он, окончательно потеряв самообладание перед лицом её бессмысленного, гордого упорства. — Ты ведь боишься предательства?! Боишься?!       Юноша чуть ли не рвал глотку, пытаясь перекричать истошные стоны и крики Путешественницы, но внутри себя был твёрдо уверен: в этой звенящей тишине подземелья она прекрасно ловит каждое его слово.       — Ты ещё не поняла, глупая, слепая сука?! Тебя уже выбросили! — лицо Предвестника исказилось в жуткой гримасе, а в глазах блеснули слёзы яростного бессилия. — Твой драгоценный, святой близнец больше знать тебя не хочет. Для него ты — отработанный мусор, который не стоит и паршивой моры. А жуки... которые окружают тебя, и того хуже: ты нужна им только пока ты герой. Как только наступит момент, в который помощь понадобится тебе, все твои так называемые «друзья» окажутся слишком заняты. Или слишком бессильны.       Вторично подстёгнутые его бешеной ревностью фиолетовые заряды внутри неё начали бить еще сильнее, жалящими импульсами прошивая плоть. Скарамучча словно пытался выжечь из неё саму память об Итэре и её друзьях, заглушая её болью собственное отчаяние и одиночество.       — Итэр... Ха-ха... Даже я... Даже я понимаю, что он давным-давно променял тебя на этот мир, — из уст Сказителя это прозвучало как зловещая мантра, наполненная едким и больно щипающим кожу изнутри ядом. — Твое «солнце» давно погасло, пока ты, точно слепая, преданная сучка, скулила и ползала в приятном оцепенении, развивалась в приятных конвульсиях на его остывших следах! Если бы ты была ему нужна, если бы твоё глупое, ничтожное существование имело для него хоть какую-то ценность… неужели ты думаешь, он оставил бы тебя гнить здесь?! Ему наплевать, ведь он давно отрёкся от тебя!       «Обрати уже свой грёбаный взор только на меня, Люмин».       Сказитель буквально с мясом вырвал искрящуюся ладонь из непосредственной близости к лону Люмин. Окончательно захлебнувшись собственной удушливой злобой и так и не добившись от неё покорного взгляда, он, раздражённо цыкнув, резко отвернулся, пряча дрожащие от ярости пальцы.       Бессильно опустив голову, Люмин тяжело, прерывисто дышала. Она отчаянно пыталась собрать воедино осколки разорванных мыслей и привести их в порядок, однако от этого усилия невыносимый звон в её ушах лишь нарастал, превращаясь в сплошной гул.       — Ты… ты не прав… — полушёпотом, сквозь душащие слёзы прохрипела измученная Путешественница.       — Неужто? — медленно обернулся к ней Сказитель, одарив девушку обманчиво мягкой, снисходительной улыбкой.       Он демонстративно держал испачканную руку пальцами вверх. Клейкая, полупрозрачная смазка лениво стекала по его ладони, а кукольные пальцы с тихим, влажным звуком тёрлись друг о друга, оставляя между собой тонкие, тягучие ниточки.       Люмин бросила мимолётный взгляд на его лицо, застывшее в выражении нескрываемого, порочного восхищения, и тут же в ужасе отвернулась. В её измученное сознание лавиной хлынули безвыходность и очевидное поражение перед этим психопатом. Она до болезненного ясно представила себе, насколько жалко, грязно выглядит сейчас со стороны и насколько она на самом деле слаба и беспомощна перед его непоколебимой и всеобъемлющей властью.       Невнятные, размеренные шаги донеслись до её слуха, но тотальная погруженность в собственные страдания застелила взор, заставив девушку полностью отринуть реальность на несколько томительных мгновений. И в эту секунду из состояния глубокого шока её вывела мокрая, холодная ладонь, бесцеремонно прижатая к её щеке. Рука Скарамуччи, пахнущая чужим телом и озоном, приземлилась прямо на девичье лицо, покорно, с извращённой нежностью оглаживая покрасневшую кожу и размазывая по ней влажные следы. От этого позорного ментального унижения Люмин едва не потеряла сознание.       — Ты можешь сколько угодно отрицать очевидное, но ты не можешь быть полностью ослеплена своей глупостью, моя лошадка, — Скарамучча щепетильно, брезгливо убрал руку с её лица и отряхнул пальцы, мгновенно сменив маску восхищения на ледяное, презрительное высокомерие. — Чёрт, как же это грязно. Человеческая плоть отвратительна.       Конечно, он безбожно лукавил. На самом деле Предвестник упивался ею без остатка, смакуя каждую секунду её позора и своего триумфа, но его извращённая натура требовала этой жестокой, театральной игры. Ему нравилось путать следы, маскировать своё дикое, тёмное вожделение за фасадом божественного отвращения, лишая Люмин даже малейшего шанса разгадать его истинные мотивы.       В сыром подземелье повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Секунды растягивались, превращаясь в давящую пытку. Люмин висела неподвижно, оглушённая звоном в ушах, пока его слова медленно, удушливой пеленой оседали в её сознании. Прошло слишком много времени, прежде чем тишину нарушил тихий, надрывный всхлип.       Из-под закрытых век по испачканным щекам крупными каплями потекли горькие, бессильные слезы. И в этот миг было невозможно понять, что именно окончательно доканало её волю: безжалостная ложь Скарамуччи о том, что Итэр навсегда отрёкся от нее, или же этот внезапный, брезгливый укол, внушивший ей, что она — со всем своим податливым телом и непроизвольной сладостью — глубоко отвратительна своему мучителю.       — Итэр… Итэр не такой… — полушёпотом, сквозь душащие рыдания прохрипела измученная Путешественница, отчаянно цепляясь за имя брата, как за ускользающий призрак.       — Тогда какой же он на самом деле, Люмин? Заботливый, ласковый, безгранично преданный тебе? Сколько раз ты попадала в смертельные переделки, сколько раз твоя жизнь висела на волоске? — Скарамучча подчёркнуто трепетно, почти нежно вытирал испачканные пальцы маленькой белоснежной салфеткой. — Ты ведь даже встречалась с ним лицом к лицу, помнишь? Молила, захлёбываясь слезами, чтобы он вернулся к тебе. И что же сделал твой благородный брат? Просто повернулся спиной.       — Ты ублюдок… Откуда… откуда ты всё это знаешь?! — сорвавшийся выкрик Люмин утонул в сырости пещеры.       — Все твои никчёмные друзья смотрят на тебя с глубоким, молчаливым сожалением. Втайне они молят Архонтов лишь об одном: чтобы тебе не было слишком больно, когда твой обожаемый Итэр в очередной раз швырнёт тебя в грязь, — юноша брезгливо бросил испачканную салфетку на заплёванный пол подземелья. — А ты — обыкновенная, чёрствая эгоистка, которую не заботит абсолютно ничего, кроме собственного упрямства и личных амбиций. Представь, как невыносимо больно будет той летающей карлице, что неотлучно витает вокруг тебя сутками напролет, когда тебя хладнокровно прирежет родной брат? Или когда он выкинет тебя, словно изношенную, старую вещь, а ты будешь жалко забиваться в угол, упиваясь своим мазохизмом и оплакивая бедную себя?       — Чушь! Это все чушь!       — Чушь — это твоя феноменальная, непробиваемая способность отрицать очевидное. Твоё неумение видеть то, что мельтешит перед твоим носом каждый божий день, — Сказитель плавно подошел к ней вплотную.       Он притворно, глубоко вздохнул и безжалостно опустил ладонь на её обнажённый живот — прямо туда, где на нежной коже алел свежий, пульсирующий след от его недавней пытки. Люмин вздрогнула, когда его холодные пальцы коснулись растерзанной плоти.       — Как думаешь, моя милая лошадка… будь у него выбор: принести тебя в жертву или продолжить идти к своей цели… что именно он бы выбрал?       — …       Люмин молчала. В её голове воцарился глухой вакуум. Мысли налились свинцом, перед глазами всё окончательно помутилось, а реальность уплывала, не оставляя сил даже на то, чтобы дышать. Она больше не могла сопротивляться этой выматывающей логике.       — Ты сомневаешься, лошадка. Что и следовало доказать, — лицо Предвестника буквально сияло от упоения собственной правотой.       Но вопреки этой триумфальной ухмылке, внутри него по-прежнему клокотала ярость. Его до безумия злило, бесило слепое, отчаянное упрямство этой напористой девки. Обречённое молчание Путешественницы, её тихие, надрывные всхлипы, наполненные абсолютным внутренним одиночеством, острым ножом резали его слух. Скарамуччу раздражали эти звуки, раздражало то, как жалко дёргалось её тело в тщетных попытках спрятаться от его тяжёлого взора и от его удушливой правды.       Всматриваясь в её сломленный облик, он с пугающей ясностью видел в ней самого себя. Некогда слишком доверчивого, беззащитного, всеми покинутого ребёнка, который до боли в груди искал хоть каплю искренней любви. Но всегда, без исключений, за его привязанностью следовало безжалостное предательство. Всегда. Так почему же в глазах Люмин никак не мог потухнуть этот мерзкий, искрящийся, полный глупых надежд огонёк? Что-то неведомое, но невероятно, космически важное для Сказителя ускользало от него — что-то, что он раз за разом упускал. И не только в этих бесконечных, замкнутых петлях, проведенных наедине с девчонкой, а на протяжении всей его сознательной, мучительной жизни.       Почему она продолжает оставаться преданной чужим идеалам? Почему не теряет эту слепую надежду перед лицом неизбежного предательства? Почему в ней не затухает это яростное, первобытное желание жить?       Ладонь Сказителя, до этого неподвижно покоившаяся на животе Люмин, внезапно пришла в движение. Он с силой сжал пальцы, безжалостно вдавливая их в свежий, пульсирующий ожог. Люмин притупленно, хрипло взвыла от вспыхнувшей боли. От резкого толчка её голова качнулась, и крупные слезы, сорвавшись с испачканных щёк, застучали по полу.       — Ты никогда… никогда не сможешь понять, — голос Путешественницы до краев полнился отчаянием, неподдельной тоской и пугающим величием. — Что значит верить.       Те рамки, которые сам себе ставил Скарамучча, с грохотом обрушились под сокрушительным неистовым натиском его бешеного гнева — настолько глубоко его задели эти слова.       Его ладонь, только что терзавшая пульсирующий ожог на животе, молниеносным движением взметнулась вверх, намертво захлестнув тонкую, беззащитную шею Люмин. В ту же секунду девичьи лёгкие сковало спазмом, и Путешественница всеми остатками сил принялась отчаянно ловить сдавленным горлом ускользающий воздух.       Она почувствовала, как на её запястья перестал давить вес собственного тела — изрезанная путами кожа на руках словно облегченно выдохнула, отзываясь тупой, ноющей ломотой в плечевых суставах. Тело Сказителя оказалось гораздо сильнее, чем она могла себе представить: он одной рукой удерживал её за горло навесу, продолжая с глухим остервенением сдавливать хрупкие шейные позвонки.       Лицо юноши пылало уродливой жаждой крови и искренним, маниакальным желанием убивать. Презрение, смешанное с пугающим триумфом мучителя, читалось в его широко распахнутых, диких глазах. Он был не в силах постичь природу её стойкости, и этот экзистенциальный тупик вынуждал его искать выход в чужих страданиях. В её абсолютной, концентрированной боли.       Скарамучча притянул её хрипящее лицо к своему, обдавая губы морозным дыханием, и прорычал прямо в приоткрытые девичьи уста:       — Если я убью тебя прямо сейчас… потухнет ли твоя вера?