Ты сведёшь меня с ума

      С момента заточения Люмин в Чайнике прошло несколько бесконечно тянущихся дней. Пространство внутри Обители с каждым восходом становилось всё мрачнее и тяжелее. Больше не было ни весёлых разговоров, ни совместных обедов — исчезли даже те крохи хрупкого уюта, которые согревали в то время, когда Нахида только-только стёрла Люмин память. Всё, что теперь окружало бывших подруг — безмолвные стены, сменяющие друг друга бессонные ночи и сам застывший воздух, — всё в совокупности ощущалось как пытка. Пленяющая тишина давила на виски, заполняя сознание всех находящихся в Чайнике изнуряющим, монотонным гулом до тошноты и острой боли в голове. Здесь медленно и неотступно заживо гнила их общая история.       Некогда великая героиня Тейвата, прославленная Путешественница, перед которой трепетали Фатуи и выказывали своё уважение Архонты, теперь безвольно коротала свои дни в самом глухом углу спальни. Спрятав лицо в колени, она часами делала лишь одно: взглядом, лишённым всякого живого блеска, гипнотизировала собственные руки. Её пальцы бережно, с каким-то материнским трепетом оглаживали бледную кожу. Люмин упрямо караулила угасающие гематомы, оставленные ей же самой, словно они были высшей драгоценностью. Её самой дорогой семейной реликвией. Израненное тело очень медленно и затяжно регенерировало, безжалостно стирая следы присутствия Скарамуччи, что причиняло почти физическую боль. Родной запах давно выветрился с подола платья и теперь каждое утро, не находя на себе нового клейма, девушка впадала в тихую, лихорадочную панику.       Она не испытывала к своему мучителю ни капли ненависти. Обида, злость и чувство предательства вспыхнули в её груди лишь у деревни Вимара, когда она только очнулась после ночи с Сёки. Но затем этот костёр эмоций перегорел, оставив после себя лишь пепел безусловного подчинения. Люмин часами прокручивала в голове его фразы, пока не пришла к единственному выводу: смертная не в силах постичь мотивы своего бога. Он выбросил её в реальность не ради расставания — это было и остаётся частью его великого замысла. А значит, ей, ничтожной и слабой, остаётся только довериться течению и покорно ждать.       Она пыталась отыскать в памяти хоть одно опровержение своей фанатичной преданности, но всегда упиралась в глухую стену — и парадоксально видела в этом высшее доказательство собственной правоты. Когда масштаб падения становился слишком очевидным, тишину Обители прорезал её надрывный, громкий смех. Путешественница пугающе хохотала в пустоту комнаты, упиваясь собственным безумием. Ей было абсолютно плевать, что за дверью от этого дикого клёкота нервно вздрагивает Паймон и бессильно сжимает кулаки Нахида.       Она заставляла себя жить. Через силу вливала в горло по паре глотков тёплой воды, давилась сухими крошками хлеба, преодолевая тошноту. Но Люмин делала это не ради спасения. Не ради себя. В голове было лишь одно, больное: «Я не имею права рассыпаться в его руках, когда он вернётся».       Он скоро заберёт её.       Как только его грандиозный план сбудется, он спасёт её.

***

      Паймон не приходила к Люмин всё это время. Единственное лицо, которое Путешественница видела за все эти дни, принадлежало Нахиде, её мерзким, слишком добрым ко всем зелёным глазам. В первые сутки заточения Путешественница не прекращала попыток накинуться на неё с одной-единственной целью — придушить, но Архонт раз за разом настигала её изнурённое тело быстрее, чем цепкие пальцы успевали схватиться за тонкое горло.       Теперь же каждый визит Малой властительницы Кусанали в спальню к Путешественнице следовал одному и тому же изнуряющему сценарию.       Нахида вошла тихо, неизменно держа в руках поднос с подкрашенной ягодами водой и свежей лепёшкой, но Люмин даже не пошевелилась. Накопившееся истощение и тщетные попытки сбежать в конце концов взяли своё. Она окончательно сдалась перед этой мягкой, усыпляющей силой.       На исхудавшем лице Люмин с искусанными губами больше не дрожал ни один мускул — застыла, словно статуя. Глаза, янтарные и пустые, безразлично смотрели на собственные руки.       Поднос обыденно опустился на прикроватную тумбу без единого звука — керамика даже не звякнула о дерево. Нахида плавно опустилась на край кровати, аккуратно расправляя подол платья.       — Ты должна сделать хотя бы глоток, Люмин, — негромко, со спокойной интонацией пролился голос Нахиды. Он звучал ровно, убаюкивающе, и был лишён какого-либо детского нетерпения. — Зачем морить себя голодом, если это всё равно ничего не изменит? Посмотри на свои раны. Без должного питания ты совсем ослабнешь.       Она не пыталась заглянуть Путешественнице в лицо, бережно уважая её отстранённость, лишь иногда её взгляд опускался на синюшные гематомы.       — Силы понадобятся тебе, чтобы сделать следующий шаг. Каким бы он ни был, — снова поразил слух девушки писклявый, добрый голос, в котором сквозила монументальная усталость. Словно в хрупкое тело разом поместили невыносимый груз прожитых веков и чужого, тёмного опыта.       Буэр не стала настаивать, не попыталась приблизиться к подруге, лишь замерла, безмолвно и пристально вглядываясь в пустоту перед собой.       Люмин проигнорировала эту напускную заботу. Её выражение оставалось полностью оцепеневшим; отлитым из хрупкого, потерявшего всякие краски фарфора.       Богиня изучала эту неподвижность с какой-то особенной, математической точностью, словно записывала в своей голове результат затянувшегося эксперимента. В ней застыло глубокое спокойствие.       — Почему ты молчишь? — шёпот детского голоса прозвучал удивительно отчётливо, заполняя собой всю комнату. — То, через что тебе пришлось пройти… это действительно ужасно. Я понимаю, каково это.       Точка на стене, в которую безразлично смотрела Люмин, вдруг качнулась. Из её иссушенного горла вырвался едва слышный, задушенный смешок — рваный звук, который она попыталась, но не смогла сдержать. Взгляд янтарных глаз при этом даже не дрогнул.       — Но сейчас ты в безопасности, — продолжила монолог Нахида, мягко качнув головой. Её зелёные глаза на мгновение остановились. — Больше не будет сансар, видений. Сказитель больше тебя не достанет, если ты сама этого не захочешь. Его здесь нет. И мы искренне хотим помочь. Так почему ты до сих пор отказываешься принять реальность, нас, так тянешься обратно к нему?       Какая глупость. Какое поразительное, слепое равнодушие. Малая властительница Кусанали, великий Архонт Мудрости, рассуждала о его отсутствии с таким высокомерным состраданием, совершенно не способная постичь величие его замысла.       Люмин было глубоко плевать на вопросы божества, и она не собиралась на них отвечать. Её интересовало другое.       — А где же твоя летающая подружка? Вернее сказать… твоя новая компаньонка. Ха-ха, какая ирония, — хрипло, едва разжимая сохнущие губы, выплюнула Люмин. Она даже не назвала фею по имени, словно та была лишь безликим, мешающим предметом интерьера.       Комната погрузилась в короткую, звенящую паузу. А затем, вслед за еле слышным, сухим смешком, из уст Люмин посыпалась изощрённая издёвка. Нарочито мягким, до тошноты добрым тоном — в точности копируя недавнюю интонацию Нахиды, — она протянула:       — «Искренне хотим помочь»? Это смешно. Ведь здесь только ты одна. Летающее недоразумение дрожит предо мной, как осиновый лист, оттого и боится показаться мне на глаза?       Нахида ничуть не удивилась этой жестокости. Напротив — она спокойно пожала плечами, и в мягкости её голоса проскользнула едва заметная, грустная отчуждённость, которую испуганная фея, сидевшая за дверью, ни за что бы не уловила.       — Она действительно изрядно напугана твоей недавней… вспышкой ярости, — согласно кивнула богиня. — Ей сложно понять, через что ты прошла. И слишком тяжело видеть тебя такой.       — Бедолага, — саркастично заметила девушка, и кончики её губ снова дрогнули в презрительной усмешке.       Люмин демонстративно отвернулась к стене, шумно и хрипло рассмеявшись в пустоту комнаты. Эти вырывающиеся из груди звуки заставили бы Паймон содрогнуться от ужаса, но Нахида лишь снисходительно кивнула.       Малая властительница плавно поднялась на ноги, шурша подолом платья, и направилась к выходу. На пороге спальни она на мгновение задержалась, бросив на затихшую девушку долгий взгляд:       — Люмин… Кошмары станут бессильны, как только ты перестанешь дарить им жизнь. Подумай над этим и отдыхай.       Тихий щелчок закрывшейся двери спальни прозвучал в застывшем воздухе гостиной как громкий хлопок с последующим после него эхом. Паймон, сидевшая на диване и до боли в суставах сжимавшая в кулачках кружку с давно остывшим чаем, вздрогнула всем телом. Она со страхом и надеждой вскинула опухшие от слёз глаза на Нахиду, которая плавно, почти бесшумно скользила по ковру навстречу ей.       — Ну как?.. — прерывистым, сорвавшимся шёпотом спросила фея, заглядывая в задумчивые глаза богини. — Она… Люмин хоть что-то съела? Она поговорила с тобой?       Нахида не спешила с ответом. Она грациозно опустилась на край соседнего дивана, складывая руки на коленях. На плачущую фею она посмотрела не сразу — её внимание на секунду отвлекла крошечная, едва заметная пылинка, медленно опускающаяся на полированную поверхность чайного столика. Богиня проследила за ней взглядом, и лишь когда та коснулась дерева, вновь повернулась к компаньонке.       Её лицо оставалось безмятежным и тихим, словно затянутое утренней дымкой зеркало озера.       — Люмин нужно время, — ровным, отрешённым голосом ответила Архонт, и её тонкие пальцы изящным движением коснулись подбородка. — Голод — её осознанный выбор. Её суждения деформированы настолько, что привычные слова поддержки здесь бессильны. А против чужой воли, как ты знаешь, любое убеждение бессильно. Ей не нужны наши уговоры. Её сознанию сейчас требуется нечто… гораздо более радикальное. Сильное.       Паймон жалобно шмыгнула носом, и новые слёзы покатились по её пухлым щекам.       — И что же нам делать, Нахида? — в отчаянии Паймон замахала ручками, едва не пролив холодный чай. — Мы ведь не можем держать её здесь вечно… Она так начнёт ненавидеть нас только сильнее. Я уже не могу слышать, как она умоляет выпустить её, и как она кричит по ночам… Паймон так страшно… Если мы совершим ещё одну ошибку, Люмин окончательно возненавидит нас и никогда не простит…       Нахида на мгновение замолчала. Её пальцы, до этого мягко лежавшие на коленях, чуть заметно дрогнули. Богиня в этот момент словно ушла в глубокую, внезапную прострацию. Её изумрудные глаза на миг поднялись и медленно закатились за верхнее веко, но после сразу вернулись в исходное положение, — будто Архонт искала ответ в бескрайних архивах своего разума, и нашла.       Когда этот секундный транс окончательно прервался и она вновь заговорила, в её тихом голосе прорезался беспристрастный, чистый интерес исследователя, отыскавшего верное решение:       — Твои опасения логичны, мы для неё — лишь что-то чуждое… Незнакомое… Однако… в её памяти всё ещё должен оставаться кто-то… Тот, чьё имя способно перевесить любой её кошмар. Кто, возможно, до сих пор так же дорог ей, как и Скарамучча. Тот, ради кого она когда-то начала своё путешествие.       Паймон растерянно моргнула, утирая слёзы кулачком.       — Ты… ты имеешь в виду её брата? Итэра? — робкая, но не лишённая смелости надежда вспыхнула в глазах маленькой спутницы.       — Именно, — послушно кивнула Нахида. — Если кто-то в этой вселенной и способен пробить воздвигнутую ею стену, то только он. Возможно… встреча с Итэром — это единственное, что вернёт её к реальности.       Фея прерывисто вдохнула в лёгкие побольше воздуха. Идея казалась безумной, ведь Итэр возглавлял Орден Бездны, но в её растрёпанных, словно клубок ниток, мыслях это был самый последний шанс. В глазах Паймон наконец-то затеплилась искренняя, живая искра. Она резко подлетела ближе к подруге:       — Нахида… Нахида, ты сможешь побыть с Люмин? Пару дней, может, чуть больше? Я… Паймон отыщет его! Отыщет и приведёт сюда…       Богиня не разделила её восторженного порыва. Она опустила взгляд и о чём-то задумалась, словно взвешивая на весах все государственные дела и обязанности, которые лежали на её плечах. Когда она вновь посмотрела на фею, в её мягком взгляде прогляделась непреклонная забота.       — Я не смогу оставаться здесь вечно, Паймон. Сумеру нужен Архонт, и дела Академии не позволят мне надолго оставить Академический совет и Ирминсуль. Однако… — она сделала едва заметную паузу, бросив короткий взгляд на закрытую дверь спальни. — Ради Люмин я смогу выкроить немного времени. Несколько дней. Но тебе придётся поторопиться.       — Прошу, это очень важно.       — Ты ведь не собираешься поступать необдуманно? — вкрадчиво уточнила Нахида.       — Нет… Нет, я точно уверена, что это сработает! — Паймон со всей силы зажала крошечными ладошками её прохладную руку, будто бы из собственного страха. — Прошу… это последнее, что я вообще могу сделать для Путешественницы.       Нахида смотрела на неё спокойно и кротко, размышляя над ценностью этого порыва. Выждав секундную паузу, богиня деликатно высвободила свои пальцы из крепкого захвата феи. Она не убрала руку, а плавно переложила ладонь поверх крошечных пальцев Паймон — мягко, но непреклонно, заставляя ту замереть.       — Тогда… Да. Я согласна, — певуче отозвалась Кусанали, и на её лице заиграла чистая, понимающая улыбка. — Но не задерживайся.       — Паймон… Паймон скоро вернётся! Обязательно! Пожалуйста, береги её! — крикнула фея и на полной скорости рванулась прочь из гостиной.       — Обязательно сберегу, — негромко донеслось ей в спину. В пустой комнате этот тихий, бесстрастный шёпот прозвучал почти как клятва.       Паймон пулей вылетела на крыльцо Обители, где у огромного здания мирно дремал Пухляш. Сердце маленькой спутницы бешено колотилось. Она не могла спать, не могла дышать все эти дни — слова Люмин клеймом выжглись и без конца повторялись в её крошечной голове.

«Когда, когда, КОГДА вы действительно думали обо мне не как о герое, за которым можно чуть что спрятаться, а как о подруге?!»

«Каково было бояться меня? Там, в сансаре Сёки, когда ты отвернулась от меня и просто ушла?!».

      Паймон окончательно осознала: они с Нахидой бессильны. Они теперь абсолютно чужие для этой новой, сломанной Путешественницы. Единственный человек, который, возможно, имеет для неё сейчас хоть какую-то ценность, и сможет помочь Люмин — это её близнец. И ради спасения подруги она решилась на самый безрассудный поступок в своей жизни.       Подлетев к хранителю Обители, Паймон прерывистым от волнения голосом попросила открыть проход во внешний мир. Пухляш послушно взмахнул крылом, и пространство перед ней раскололось, выпуская наружу. Едва оказавшись в вечерней прохладе Сумеру, Паймон, захлёбываясь слезами, ринулась в глухую чащу леса Авидья — туда, где, по слухам в последнее время бродили опасные слуги Принца Бездны.       Наконец-то крики Люмин в голове феи стихли.

***

      Поиски Ордена Бездны в джунглях Сумеру с самого начала казались чистым, самоубийственным безумием. Паймон летела сквозь глухую, непроницаемую чащу, ежеминутно вздрагивая от уханья невидимых птиц и шорохов в густых кустах. Вокруг неё смыкались исполинские деревья, а сырой, ночной туман плотной пеленой оседал на коже. У неё не было ни меча, ни элементальных сил — ничего, кроме отчаянного, выжигающего изнутри желания помочь Путешественнице.       Спустя пару часов изнурительного полёта, маленькая спутница наконец уловила издалека странные, зловещие звуки. С небольшой, открытой поляны, которая полнилась неглубокими болотами, доносилось знакомое, скрежещущее, гортанное «та-та-та» и каноничное бормотание на древнем, давно забытом языке. Паймон мгновенно запряталась в ближайших зарослях, панически сжимаясь в комок.       Только сейчас, сидя под раскидистыми листьями, она до конца осознала, какую глупость совершила. До дрожи в коленях, до ледяного пота было страшно вот так запросто, совсем без оружия выходить к этим монстрам. Паймон прекрасно понимала: маги Бездны — не те существа, с которыми можно договориться за чашкой чая. Не исключено было, что они просто сожгут или заморозят её на месте, не оставив от летающей феи и мокрого следа. Разум умолял трусливо вернуться назад, вызвав Чайник прямо здесь, но перед глазами снова и снова вставал потухший, сухой взгляд Люмин. Пути назад не было.       Пока Паймон пыталась набраться храбрости и придумать, как презентовать себя чудовищам, прямо за её спиной раздался резкий, неприятное шуршание раздвигаемых веток.       К сожалению, у неё не оказалось столь острого чутья, каким всегда обладала Путешественница. Паймон даже пискнуть не успела, как воздух вокруг неё внезапно потяжелел, навалившись на неё весом огромной горы.       — Так-так-так… У нас тут крыса завелась, — проскрежетал над её ухом тонкий, язвительный голос.       Фея испуганно обернулась и едва не лишилась чувств: прямо над кустами, зловеще покачиваясь в воздухе, парил Электро маг Бездны. Вокруг него, словно очерчивая невидимый щит, тускло искрились заряды в ночной темноте, а из-под глубокого капюшона на маленькую спутницу смотрели две горящие, безжалостные точки. Длинные, уродливые когти существа уже тянулись к ней.       Паймон застыла в полном, парализующем оцепенении, зажмурившись и ожидая немедленной, скорой смерти. Однако вместо смертоносного разряда когтистые лапы Электро мага лишь грубо схватили её немного ниже плеча и волоком потащили за собой — прямо через кусты, в самую глубь лагеря.       Стоянка Ордена Бездны кишела монстрами. В полумраке костра, отбрасывавшего жуткие, пляшущие тени на деревья, копошились десяток мелких хиличурлов и трое огромных, свирепых митачурлов с топорами. Помимо державшего её конвоира, в кольце света парили ещё двое магов Бездны — Крио и Пиро, чьи маски зловеще поблёскивали в ночи. Существа мгновенно прервали своё гортанное бормотание, устремив все взгляды на незваную гостью.       Словно избавляясь от мусора, Электро маг с силой швырнул Паймон вперёд. Фея кубарем полетела в воздух, в последний момент чудом удерживая равновесие, чтобы не сделать позорное воздушное сальто, и неуклюже зависла в паре дюймов от земли. Оглядевшись, она поняла, что пути к бегству отрезаны — плотное кольцо изнывающих от жажды крови монстров сомкнулось вокруг неё. Каждый мускул её крошечного тела дрожал от первобытного ужаса, но мысль о гниющей в Чайнике Люмин, хоть и не до полного конца, но выжгла в ней захватывающую её слабость. Паймон пошла ва-банк.       — Сдаюсь! Хватайте меня! — в слезах истошно закричала она, демонстративно расправляя руки по обе стороны и упрямо зажмурив глаза, готовая к любому удару. — Я — Паймон! Спутница великой Путешественницы Люмин, родной сестры вашего Принца! Она… она в смертельной опасности! Отведите меня к вашему Принцу! Немедленно!       В самый последний миг на кончике её языка едва не сорвалось жалобное, привычное «пожалуйста», но фея вовремя прикусила губу. Паймон решила, что без лишней мольбы её слова прозвучат в сотни раз убедительнее и весомее для этих чудовищ. Она должна была заставить их поверить.       Маги Бездны переглянулись. Воздух мгновенно потяжелел от повисшего недоверия, а Пиро маг угрожающе взмахнул огненным посохом, изрыгая ругательства на древнем наречии.       Они не собирались верить фее на слово. Повинуясь резкому, скрежещущему приказу, митачурл шагнул вперёд и безжалостно, словно тряпичную куклу, скрутил Паймон, намертво связывая её крошечные руки за спиной грубой бечёвкой.       Паймон не сопротивлялась. Она лишь жмурилась, безмолвно глотая слезы, пока монстры тушили костёр и панически переговаривались, решая, что делать со спутницей сестры их лидера. Её бесцеремонно швырнули в тесную, сплетённую из сухих корней клетку, и заперли. Под охраной одного грозного митачурла и нескольких рядовых хиличурлов Паймон провела остаток этой бесконечной ночи, содрогаясь от сырости и звуков, издаваемых монстрами. Она знала: если они ей не поверили, её просто казнят на рассвете.

***

      Для Ордена Бездны маленькая фея была слишком уж ничтожной, чтобы сохранять ей жизнь, но имя их Принца заставило магов действовать осторожно. Уже к утру лагерь в лесу Авидья был спешно свёрнут. Паймон, запертую в клетке и накрытую плотной грязной мешковиной, начали перенаправлять вглубь сумерских земель. Маршрут конвоя пролегал тайно, через заброшенные подземные туннели и древние артерии. Маги Бездны уводили её прочь от зелёных тропиков, продвигаясь на самый юг региона — туда, где среди скал Долины Дахри покоились колоссальные останки древнего механического голема Каэнри’ах. Именно там, в тёмных, сокрытых от глаз Архонтов катакомбах, находилось одно из главных, сильнейших скоплений Ордена.       Из плетёной клетки её швырнули, как объедки собакам, в подвальную камеру. Она наконец-то смогла снять мешок, и теперь всё, что ей оставалось — это ждать.       Пленница потеряла счёт часам. В подземной сырости, окружённая вечным мраком и скрежетом магов Бездны, она провела почти двое суток. Без еды, без глотка чистой воды, Паймон сидела на холодном полу, прижав колени к груди. Но физические страдания не пугали её — всю эту вечность, проведённую в клетке, её маленькое сердце разрывалось от одной только мысли о Люмин, которая наверняка так и продолжала одиноко сидеть в углу в их с ней Чайнике.       На исходе второго дня зловещую тишину подземного зала нарушил странный гул. Паймон, дремавшая в углу, резко вскинула голову.       Многочисленные хиличурлы и маги Бездны, до этого шумно копошившиеся у входа, внезапно затихли. В едином, услужливом порыве они покорно опустились на колени, склоняя головы. По залу эхом разнеслись размеренные, чёткие и пугающе тяжёлые шаги. Кто-то приближался.       Пространство перед клеткой задрожало, и обожгло лёгкие пустотой, что царила вокруг. Паймон, затаив дыхание, подползла к самым прутьям решётки. Сквозь полумрак катакомб она наконец увидела его.       Золотистые волосы, собранные в длинную косу, тёмный плащ Бездны, развевающийся за спиной, и холодный, безоговорочно отстранённый взгляд близнеца Люмин. Лидер Ордена остановился в паре шагов от её темницы. Итэр смотрел на неё сверху вниз через железные прутья, и на его бледном лице не отразилось ни единой человеческой эмоции. Маска Принца Бездны казалась абсолютно незыблемой.       — Зачем ты искала меня, Паймон? — негромко, пугающе спокойно спросил он, и от его отчуждённого голоса у феи пошли мурашки. — Ты ведь знаешь, что слуги Бездны уничтожают любого, кто посмеет явиться к ним без приглашения. Что произошло?       Паймон, содрогаясь от рыданий и испуганно оглядываясь на кольцо замерших магов Бездны, вывалила на него всё целиком и полностью. На одном дыхании, с каждым предложением разливаясь слезами всё сильнее, она рассказала про битву с Сёки но Ками, про то, как Люмин спала несколько месяцев, а когда проснулась — была сама не своя. Как Нахида стёрла ей память, но кошмары всё не прекращались. Как она убежала и пропала, а после — как её нашли в лесу Авидья. Она особенно сильно дёргалась и начинала сильнее дрожать, когда вспоминала те два раза, что Люмин пыталась убить её.       Близнец слушал молча. Маска отстранённого Принца Бездны по-прежнему казалась сухой и безэмоциональной, но в моменты, в которые Паймон рассказывала про попытки Люмин убить фею, уголки его золотистых глаз едва заметно опускались. В его взоре не было той свирепой, ослепляющей ярости, которую так часто источала теперь его сестра. Это была глубокая, затаённая холодность, смешанная с едва уловимой, горькой обидой — взгляд, пугающе похожий на тот, которым Люмин когда-то смотрела на Паймон после их редких, мелких ссор.       Сохраняя непроницаемое лицо перед своими подчинёнными, Лидер Ордена медленно повернулся к павшим ниц монстрам. Он отрывисто, властно произнёс несколько фраз на древнем, мёртвом каэнрианском языке. Маги Бездны испуганно закивали, и в ту же секунду все слуги Ордена бесшумно растворились в воздухе, оставляя пещеру в звенящей тишине.       Оставшись наедине с пленницей, Итэр медленно опустился на одно колено перед решёткой. Его тёмный плащ тяжело метнулся по сырому полу. Из-под его складок юноша извлёк кусок чёрствого, подсохшего хлеба и стяжку — тяжёлую кожаную флягу, наполненную водой. Он аккуратно просунул их сквозь железные прутья.       — Извини, смог принести только это, — тихо, с какой-то глубокой, надломленной нежностью произнёс Итэр. Его голос впервые за всё время потеплел.       Паймон, до этого умиравшая от жажды, даже не посмотрела на еду. Она лишь прерывисто вздохнула, утирая мокрое лицо:       — Нахида сейчас с ней. Мы спрятали Люмин в Чайнике… Там… безопасно… Но Люмин… она умирает на глазах. Мы бессильны. Пожалуйста, пойдём со мной. Ты — единственный, кто может помочь ей. Прошу…       Тот посмотрел на неё, казалось, со всей тоской, что у него была.       — Набирайся сил, Паймон. Поешь и попей, отдохни, а мне нужно сначала разобраться с некоторыми делами. Я вернусь чуть позже.       Юноша положил хлеб и стяжку с водой недалеко от знобящегося тельца, и неторопливо поднялся во весь рост, его плащ взметнулся. Он размеренным шагом скрылся в тёмном переплетении коридоров.       Паймон сначала смотрела на еду с некоторой тоской. После роскошных сумерских блюд сухая горбушка выглядела сиротливо, но голод, мучивший её двое суток, взял своё. Фея набросилась на угощение и принялась уплетать всё за обе щёки. Подсохший хлеб в её воображении в одно мгновение показался как сочная, нежная курочка в медовом соусе, а заветные глотки прохладной воды были на вкус как парное молоко. С каждым проглоченным куском к ней медленно возвращались силы, а вместе с ними — и твёрдая, отчаянная решимость.       Спустя некоторое время шаги Итэра снова эхом разнеслись по катакомбам. Он вернулся один. Взгляд близнеца сделался строгим и сосредоточенным. Взмахом руки он заставил дверь клетки послушно отвориться, выпуская маленькую спутницу на свободу.       — Доставай Чайник, Паймон, — приказал он, протягивая руку. — Пойдём к Люмин.       Его голос неестественно, словно в небольшом приступе паники, подрагивал.       Дрожащими пальцами фея призвала Обитель. Глиняный предмет мягко засиял в полумраке катакомб. Итэр сделал шаг вперёд и властно коснулся пальцами его золочёного горлышка. Из его ладони вырвался жгучий, иссиня-чёрный поток энергии, который мгновенно вступил в резонанс с магией Адептов. Пространство вокруг них с сухим треском раскололось, преобразовываясь в переливающийся портал.       Вот-вот наступит долгожданная встреча.

***

      Паймон слишком отчётливо запомнила прошлую встречу с Итэром в глубинах подземных руин, когда Люмин была ещё здорова. Когда они вдвоём путешествовали по Тейвату. Фея помнила непреклонную, гордую спину, окутанную шлейфом Бездны, и то, как Путешественница — её сильная, всегда улыбающаяся Люмин — впервые на её памяти разрыдалась, оседая на колени от сокрушительного горя. Никогда ранее она не видела подругу такой. В то страшное мгновение ей показалось, что перед ней находится совершенно другой, незнакомый человек. Сломленная, растоптанная, слабая — полная противоположность той великой Путешественнице, которую Паймон знала и любила.       Горечь липким узлом стянула горло феи. Страшная догадка, словно ядовитое жало, вонзилась в её мысли.       Возможно… её подруга и впрямь искусно прятала какую-то тёмную, израненную сторону себя всё это время? Что, если их долгое, совместное путешествие по Тейвату, миллиарды неважных, примитивных поручений, которые они изо дня в день выполняли ради чужих людей, каждый сделанный шаг навстречу новым друзьям — на самом деле Люмин глубоко, искренне презирала?       Что, если всё, в чём она отчаянно и всегда нуждалась с момента их разлуки, — это только её близнец?       Мысль развивалась, превращаясь в больное откровение. Паймон содрогнулась от подступившей к сердцу тошноты. А вдруг Люмин действительно настолько сильно не нравилось то, что они бесцельно слонялись по миру, растрачивая вечность на глупые городские праздники, пустую болтовню и бессмысленную расстановку мебели в Обители? Вдруг за этой фальшивой маской вежливого согласия скрывался лишь один-единственный, выжигающий её душу ориентир — Итэр?       Крошечная спутница панически пыталась вспомнить хоть один счастливый момент из их прошлого. Смотрела ли она вообще на выражение лица Люмин, когда вокруг происходило что-то хорошее? Паймон всегда искренне радовалась сама, ей нравилось проводить время с Путешественницей и их многочисленными приятелями со всего Тейвата. Но замечала ли она ту глухую, затаённую грусть на дне янтарных глаз? Видела ли мысли об Итэре, которые невидимой тенью пробегали мимо неё каждый божий день, пока Люмин послушно кивала головой, соглашаясь на очередной квест?       Она не замечала. Она была слишком слепа. И осознание этой вины перед сломанной Люмин теперь душило её сильнее любых оков.

***

      Переход из сырых, пахнущих скверной подземелий Бездны в Обитель Адептов ощущался как резкий, болезненный щелчок по барабанным перепонкам. Паймон вывалилась из пространственного разлома первой, беззвучно хватая ртом тёплый, неподвижный воздух. Вслед за ней из чёрной пустоты портала беззвучно соткался и Итэр. Его тёмный плащ тяжело опал на собственные плечи, но сам Принц Бездны не сделал ни единого лишнего движения. Он замер у порога, мгновенно осматривая взглядом окружающую их обстановку.       Юноша не собирался доверять мнимому уюту этого места. Он лишь коротко, требовательно повёл подбородком, приказывая фее показывать дорогу. Паймон, не смея поднять глаз от земли, безмолвно полетела вперёд, ведя Итэра мимо деревянных перил к входной двери дома.       Когда дверь распахнулась, на диване у камина их уже ждали. Малая властительница Кусанали сидела неестественно прямо, застыв в идеальной, статичной позе, словно фарфоровая статуэтка, забытая хозяевами. Её веки были плотно сомкнуты, но стоило тяжёлым сапогам Итэра коснуться половиц, как Архонт Мудрости распахнула глаза.       У Нахиды едва заметно расширились зрачки, но не от привычного удивления или испуга перед грозным правителем монстров. Наоборот – богиня уставилась почти голодным взглядом на юношу, жадно впитывая каждую черту его лица, так сильно напоминавшего облик Люмин. Пусть Итэр и двигался иначе — в его осанке, развороте широких плеч и давящей ауре сквозила монументальная сила завоевателя, нельзя было не заметить их как внешнюю схожесть, так и цвет ауры.       Они обменялись короткими взглядами. Никаких приветствий, никакого фальшивого этикета — тишина в гостиной стала настолько плотной, что в ней, казалось, можно было увязнуть. Все трое прекрасно понимали, зачем они здесь собрались, поэтому лишние слова или движения были не нужны. Итэр, демонстративно проигнорировав присутствие божества, сделал шаг мимо дивана, направляясь за Паймон к лестнице на второй этаж.       И в этот момент Нахида плавно, без единого шороха поднялась со своего места.       Она пристроилась сзади, бесшумно следуя за Итэром шаг в шаг, чётко сохраняя дистанцию в два-три метра. Паймон, летевшая впереди, не видела этого, но Итэр — воин, прошедший тысячи битв — спиной почувствовал, как Дендро Архонт смотрит на него исподлобья. На её бледном лице застыл извращённый, лихорадочный азарт. Это было выражение лица игрока, который со скукой наблюдал за чужими ходами, но теперь наконец-то дождался по-настоящему сильного противника и приготовился к финальной, кровавой партии.       (Она?) закрывала им единственный путь к эвакуации, отрезая от выхода.       Вдоль позвоночника Итэра пробежал ледяной, покалывающий озноб. Его элементальное чутьё, натренированное выживать в самых тёмных глубинах руин Каэнри’ах и Бездны, взвыло от яростного сигнала тревоги. Магия Адептов в этом доме была цела, но воздух вокруг пах… предгрозовым штормом и мокрой сталью. Чужой, едкой силой, которая мимикрировала под доброту Дендро.       «Что-то… Что-то здесь не так», — беззвучно заключил Принц Бездны.       Ступеньки жалобно скрипели под тяжёлыми сапогами Итэра. Наконец-то, разрушая стабильные звуки поскрипываний половиц, они зашли на второй этаж. Паймон летела впереди в коридоре, содрогаясь от давящего ощущения, словно стены дома сужались, пытаясь раздавить их троих в этой замкнутой камере. Время замерло, превращаясь в липкую, серую патоку.       У самой двери спальни фея резко затормозила. Не решаясь коснуться дверной ручки, она послушно отлетела в сторону, безмолвно предоставляя Итэру право первого шага. Лидер Бездны напоследок заглянул в её уставший, абсолютно выжатый взгляд и, натянув своё самообладание через глубокий вздох, с силой толкнул створку внутрь.       В лицо вошедшим вдарила могильная, мёртвенная тишина.       Медовые, точно такие же, как у сестры, глаза Итэра мгновенно оглядели полумрак спальни. Хрупкий силуэт Люмин неподвижно застыл на деревянном стуле у распахнутого окна. Она невидящим взором смотрела куда-то вдаль, глухо и полностью проигнорировав звук открывшейся двери. Все трое беззвучно переступили порог. Паймон и Нахида отошли и застыли у свободной стены, превращаясь в безмолвных свидетелей, пока Итэр медленно сокращал дистанцию.       Подходя ближе к ней, всё отчётливее становились видны страшные гематомы по всему телу. Брату было страшно подумать, через что прошла Люмин, и в груди закололо пока что непонятное для него в своём истоке чувство безысходности.       Повисла пауза, в которой было слышно лишь прерывистое дыхание феи. Сильнейший воин Каэнри’ах, прошедший сквозь ад и вековые войны, сейчас испытывал самый что ни на есть настоящий страх. Он боялся заговорить с ней. Боялся окликнуть это хрупкое существо, от которого веяло смертью. Но этот момент был неизбежен.       — Люмин, — вырвалось из его груди, и этот голос полнился такой оглушительной нежностью, какую Путешественница слышала от него только в их далёком, беззаботном детстве.       Девушка вздрогнула всем телом, словно от удара током, и оживилась. Она резко, с безудержной порывистостью развернула к нему голову. Её взгляд многотонным грузом повис прямо на лице Итэра. Зрачки Люмин расширились до предела, затапливая янтарную радужку неудержимым экстазом одержимости.       Опираясь ладонью о деревянный подлокотник, Люмин заставила свои ослабевшие от голода ноги подскочить. Молниеносной, смазанной походкой, сохраняя на лице выражение неописуемой тоски, она буквально подлетела к Итэру. Пальцы её левой руки вцепились в его предплечье.       Тёплое.       Её кожу обожгло живое человеческое тепло.       Её обожгла горячая кровь, бьющаяся под кожей, чужой, обжигающий пульс. Настоящий. Смертный. Горячий.       Стоявшая к Паймон вплотную Нахида нелицеприятно, с глухим, едва сдерживаемым раздражением очень тихо цыкнула губами. Она сделала это настолько незаметно, что услышать этот звук смогла только Паймон, но маленькая фея не смогла остановить свои мысли на этом, чтобы обдумать её действие. Паймон была полностью, без остатка поглощена движениями подруги. Лицо Люмин, ещё секунду назад бывшее каменной маской, вдруг расцвело такой искренней... живостью. Хоть какой-то эмоцией, кроме гнева и раздражения, какую Паймон не видела на ней долгие месяцы. Люмин стояла, затаив дыхание, и казалось, ещё один дюйм — и она с самыми горячими, исступленными объятиями набросится прямо на шею брата, окончательно выныривая из своего адского транса.       Неужели… Сработало?       У Паймон внутри всё замерло в благоговейном восторге и предвкушении исцеления подруги. Но эта иллюзия спасения просуществовала ровно до того момента, пока Люмин не разомкнула губы.       — Итэр? — тихо, едва слышно вырвалось из её стянутого горла. Звук получился надломленным, похожим на последнее, предсмертное щебетание почти мёртвой птицы.       Этот вопрос казался диким и абсолютно неуместным. Кто ещё мог стоять перед ней? Но искажённое судорогой лицо Люмин показывало противоположное — казалось, от его ответа прямо сейчас зависела вся её жизнь. Она отчаянно цеплялась за последний шанс, молясь, чтобы этот тёплый пульс оказался лишь очередной, изощрённой шуткой её бога.       — Да, это я, — выдохнул юноша, и его суровые черты на миг смягчились. Итэр был искренне, до щемящей боли в груди рад наконец-то услышать голос родной сестры.       И снова в комнате повисла глухая, плотная тишина, долбящая по ушам всем присутствующим. Время тикало вокруг сломанными часами.       Для Паймон и Нахиды, стоящими по сторону, в котором они видели их профили, внешне ничего не менялось — Люмин продолжала неподвижно стоять перед близнецом. Но сам Итэр с каждой новой секундой физически ощущал, как девичьи пальцы превращаются в стальные тиски. Обезумевшая Люмин сжимала его предплечье с такой свирепой, нечеловеческой силой, что её ногти, прорывая ткань, начали медленно и глубоко впиваться когтями прямо под мясо. Чем дальше разум Путешественницы продвигался к осознанию истины, тем больнее становилось Итэру. Но он не шевелился.       Наконец, её боль проступила на лице. Губы Люмин мелко, лихорадочно задрожали, а предчувствия в голове завыли ранеными зверями. Это не сон. Это не спасительная сансара. Это суровая реальность. И перед ней стоит её кровный брат, который снова пришёл всё, что она с таким трудом приобрела, что полюбила, — всё разрушить.       Её брови изогнулись в страдальческой, уродливой гримасе, дыхание намертво спёрло, а лёгкие словно насильно вырывало из собственного тела. Мир Люмин, в котором существовал только один любимый человек, затрещал по швам. И её мозг, защищая остатки выжженной личности, без устали начал отдавать один-единственный, пульсирующий кровью приказ: «Убить. Убить. Убить. Убить. Убить».       И Люмин не стала его игнорировать. Её подчинение голосам в голове было безропотным.       В области её правой руки, безвольно опущенной к бедру, воздух внезапно взорвался золотыми искрами. Элементальные частицы с сухим треском начали сгущаться, с остервенением выковывая из пустоты силуэт её клинка. В янтарных глазах Люмин вся оставшаяся надежда в долю секунды испарилась, уступая место свирепой и неукротимой жажде крови.       Итэр мгновенно уловил это колебание энергии. Маска любящего брата слетела с него в то же мгновение — инстинкты воина сработали безупречно. Поняв, что сестра собирается снести ему голову, Итэр резко рванул руку назад, и в его ладони из чёрного дыма начал образовываться его собственный меч. Назад дороги не было.       Замкнутое пространство спальни мгновенно пропиталось металлическим, лишающим рассудка запахом крови. Словно предвещая чью-то скорую, неизбежную смерть, этот воздух врезался в сознание Паймон страхом: если их прямо сейчас не остановить, случится непоправимое.       Не успела эта мысль у феи перетечь в какие-то действия, Люмин, сорвавшись с места с диким, звериным рыком, обрушила на брата свой золотой клинок. Оглушительный, звенящий скрежет металла о металл заставил задрожать стёкла в окнах. Итэр заблокировал её удар в самый последний миг от своего лица, выставив клинок вперёд.       Фея в панике обернулась назад, ища спасения и защиты у Малой властительницы Кусанали.       Но то, что она увидела, заставило её сердце испуганно пропустить удар.       Лицо Нахиды было уродливо искажено всеми красками жадного насыщения происходящим безумием. В её изумрудных глазах полыхало дикое, торжествующее пламя, а на губах играла устрашающая, порочная улыбка, которую богиня тщетно пыталась скрыть маленькой ладошкой.       — Нахида?! — в панике истошно закричала Паймон, совершенно не осознавая, что перед ней находится чудовище. — Нахида, сделай же что-нибудь! Останови их! Люмин убьет его! Помоги!..       Раздражённая этим назойливо пищащим над самым ухом звуком, богиня даже не повернула головы.       Мелкая девчонка мешала ему наслаждаться величайшим спектаклем в его жизни.       Одним коротким, небрежным взмахом руки «Нахида» сотворила мощный импульс сжатого воздуха. Сильнейший удар швырнул Паймон через всю комнату прямо в стену рядом с ними. Фея с глухим стуком врезалась в деревянные доски и безвольно соскользнула вниз, оказываясь на грани глубокого обморока. В глазах потемнело; она потеряла способность говорить, лишаясь последней возможности закричать Итэру, что они попали в смертельную ловушку.       Из-за разверзшегося ада в комнате ни Итэр, ни Люмин не смогли заметить других движений, кроме своих собственных — они оба были сосредоточены друг на друге, и только.       Их клинки снова скрестились, высекая снопы искр. Люмин нападала с остервенелой, слепой яростью, вкладывая в каждое движение весь свой хлещущий через край адреналин. Она наносила удары один за другим, пытаясь пробить его защиту, снести ему голову, уничтожить саму память о своём человеческом прошлом. Но Итэр — опытный воин, прошедший тысячи битв — защищался безупречно. Он сохранял хладнокровие, без проблем блокируя удары, и умудрялся не покалечить её саму.       С каждой новой секундой этой свирепой схватки Лидер Ордена всё больше осознавал, насколько слаба его сестра. Её движения, поначалу казавшиеся молниеносными, стремительно замедлялись. Изнурённое голодовкой, истощённое тело Люмин сдавало позиции. У неё дрожали колени, дыхание со свистом вырывалось из груди, а из свежих кровоподтёков на рёбрах, возникших из-за воздействия Крио Сказителем несколько дней назад, сквозь ткань измятого платья начала сочиться кровь.       Она держалась исключительно на чистом, безумном фанатизме.       Поймав момент, когда Люмин занесла клинок для очередного выпада, Итэр совершил круговое движение своим мечом.       Послышался глухой, резкий удар. Клинок Путешественницы с металлическим звоном вылетел из её пальцев, прорезал воздух и с хрустом вонзился остриём прямо в бревенчатую стену спальни, оставшись там дрожать.       Сил создать новое оружие у Люмин больше не было. Наступила мёртвая тишина.       Девушка осталась стоять на ногах, но её бёдра, руки и колени сотрясались от такой нечеловеческой, выжигающей усталости, что она едва удерживала равновесие. Люмин выглядела как наполовину мертвец, из которого насильно выкачали жизнь. Из её груди вырывался рваный хрип; лёгкие горели, а тело судорожно покачивалось, словно она была готова прямо сейчас испустить дух и замертво рухнуть на пол. Итэр, видя её страшное истощение, инстинктивно подался вперёд, немного опустив свой меч. Он был готов в любую секунду подхватить её, если её ослабшие ноги окончательно откажут.       Маска Принца Бездны на его бледном лице слетела от удушающей, братской боли.       — Почему, Люмин? — сорвавшимся, дрожащим от невыносимого горя голосом спросил он, заглядывая в её осунувшееся лицо, оставаясь на небольшом расстоянии. — Почему ты так отчаянно… так сильно хочешь убить меня? За что?       Казалось, в девичьем теле не осталось энергии даже на то, чтобы просто издавать звуки. Но Люмин не собиралась сдаваться. Её спина неестественно, уродливо ссутулилась, а плечи приподнялись, превращая её позу в позу загнанного в угол дикого хищника, который готов грызть чужие глотки до самого победного конца.       Она медленно подняла голову. Сквозь взъерошенные, потускневшие пшеничные волосы Итэр наконец-то увидел её взгляд — и в этот миг по его позвоночнику пробежал леденящий ужас.       В янтарных глазах сестры, глядящих на него исподлобья, полыхала чистая, концентрированная ярость. Но самым страшным в том, что распростёрлось перед взором брата, были её зрачки. Они больше не походили на человеческие. По их окружности, словно нарисованные чьей-то одержимой, панической рукой, хаотично пульсировали жуткие, рваные чёрные лучи, превращая её взор в две зловещие, расколотые звезды. Эти бездонные сверхновые хищно разрастались в такт её рваному дыханию, затягивая в себя остатки света. В глубине мёртвых светил плясала первобытная тьма обмана и сгоревшей дотла души, не оставляющая места ни для жалости, ни для воспоминаний об их общем прошлом. От этого зрелища внутри Итэра поднялась волна дикой, неконтролируемой паники. Перед ним стояла не его нежная сестра — перед ним высилось чудовище.       — Заткнись… ты… ты… — расторопно, жадно глотая ртом воздух, сквозь зубы пыталась протиснуть через себя слова Люмин. Каждый слог, каждая произносимая ей буква давалась с адской болью, но её оскал был безжалостен. — Предатель… Ты… Убью. Всё равно убью.       Юноша застыл, полностью разбитый этим зрелищем, не в силах сделать и шага. Чем дольше он смотрел в эти глаза, тем больше приходило осознание, что слова здесь бессильны.       — Я не понимаю, Люмин… Прошу… — сорвавшимся, умоляющим шёпотом выдавил Итэр, и его меч едва заметно опустился к полу. — Прошу, давай просто поговорим.       — Мне не нужна… слышишь, не нужна… твоя ложь, — свирепый оскал и омертвевший взгляд не спадали с её лица. Люмин в спазмах запрокидывала голову кверху, пытаясь насильно протолкнуть воздух в горящие лёгкие. — Уже слишком поздно. Слишком. И всё это… Всё это… Ха-ха...       Люмин внезапно вскинула руки в стороны, словно была готова в следующее мгновение раскрыть объятия для брата. Но это был изощрённый, обманный манёвр. Этим изломанным жестом она лишь наглядно демонстрировала ему всю свою порочную, уязвлённую и очернённую суть. Она выставляла напоказ своё измятое платье, свои израненные запястья и кровоточащие на рёбрах синяки.       — Посмотри. Смотри на меня, братец! — её голос сорвался на зловещий, торжествующий клёкот. — Смотри, что вытекло всего из одного твоего решения отвернуться от меня.       Глаза Итэра ещё сильнее наполнились ужасом и страхом, а в голове панически крутилась лишь одна мысль: он не узнавал собственную сестру. Это казалось чьей-то злой шуткой.       — Да… Да… Ха-ха! ХА-ХА-ХА! — внезапный, истеричный смех вырвался из её груди, и Люмин согнулась надвое, едва не падая от мучительного кашля. — ДА! Смотри на меня таким своим взглядом и дальше! Пяться от меня! Смотри на меня, как на монстра! ХА-ХА-ХА!       Этот нечеловеческий смех заставил сознание Паймон содрогнуться и вынырнуть из подступающей тьмы. Полусидя у стены, превозмогая тошноту и звон в ушах, фея сквозь пелену слёз выхватила взглядом искажённое сумасшествием лицо Люмин — та стояла напротив неё, полностью открытая под ответный смертельный выпад брата, чья широкая спина заслоняла половину обзора феи. В панике она метнулась глазами к Архонту Мудрости. Нахида по-прежнему стояла в стороне, небрежно прислонившись спиной к деревянным доскам, словно зритель в ложе театра. В её изумрудных глазах полыхало ненасытное, порочное упоение, а маленькая ладонь всё так же пыталась скрыть устрашающую улыбку безумца.       Хохот Путешественницы всё не кончался, и с каждой секундой только сильнее полнился абсолютным, непроглядным безумием, но вместе с тем сквозь него сочилась такая оглушительная, загнанная внутрь боль, что у Итэра заложило уши. И не только у Итэра — у всех находящихся в этой комнате.       И в этот самый миг, когда близнец оказался уязвлён сильнее всего, когда его пальцы окончательно ослабили хват рукояти, Люмин решила действовать со всей злобой, что копилась в ней всё это время. Рвано вдохнув остатки воздуха, она метнулась на него без какого-либо оружия. Путешественница летела вперёд, выставив перед собой скрюченные пальцы с окровавленными ногтями, готовая вцепиться брату в глотку и без всяких сожалений перегрызть ему шею зубами.       На последней секунде перед тем, как всё должно было решиться, Паймон сделала короткий, испуганный вдох. Она попыталась выкрикнуть жалобное, отчаянное «Нет!», но из её содрогающегося горла вырвался лишь глухой, беспомощный хрип.       Итэр легко уклонился от этого выпада — даже со всей своей яростью Люмин была слишком медленной. Поймав момент, когда сестра покачнулась от бессилия, он перехватил её за запястья, и отбросил свой меч подальше. Сильным, неоспоримым движением юноша вывернул ладонь сестры. Вторым рывком Итэр повалил обессиленную, хрипящую девушку на пол, намертво прижимая её лопатки к доскам и нависая сверху, удерживая в тисках своего веса.       Люмин оказалась полностью повержена. Она лежала под ним на спине, тяжело дыша и извиваясь всем телом, словно пойманная в капкан змея. Её пшеничные волосы хаотично рассыпались по полу, а звёздные зрачки источали чистую, неприкрытую ненависть.       — Очнись! — в полной безвыходности, сорвавшись на оглушительный крик, закричал ей прямо в лицо Итэр. На его лице отражалась невыносимая боль. — Люмин, посмотри на меня! Это я! Это твой брат! Что… Что же этот ублюдок сделал с тобой?       Но Люмин лишь безумно, жутко оскалилась ему в ответ, упиваясь собственным позором поражения. В её янтарном взоре горела лишь сухая, мёртвая смерть.       Видя, что крики бессильны, Итэр внезапно обмяк. Его плечи надрывно затряслись, а голос опустился до разбитого, умоляющего шёпота:       — Это Астарот… Она… обманула меня. Ещё пятьсот лет назад. Я увидел её видение из будущего. Увидел, как ты проснулась, и оставил… Бросил свой народ. Чтобы найти тебя. Каэнрианцы считали меня Спасителем, но когда я вернулся к ним — было слишком поздно. Всё было сожжено Селестией, а на всех жителей наложено проклятие… Я отчаянно, до сегодняшнего дня, отчаянно пытаюсь исправить свою ошибку. Но чтобы мне это сделать, нужно, чтобы ты прошла свой путь сама. Иначе… Иначе я не смогу исправить свою ошибку… Переписать Ткань Судеб… А после… После этого я хотел вернуться с тобой домой. [1]       На одно короткое мгновение свирепый оскал сполз с лица девушки. Чёрные лучи в её глазах испуганно замерли. Казалось, искренность брата заглушила её ярость, и во взгляде промелькнула прежняя, его прежняя Люмин. Но это было лишь ложное наваждение. На самом деле в разуме Путешественницы вспыхнуло совсем другое осознание — убить человека можно не только физически. Обычные фразы иногда бьют гораздо больнее, чем холодный клинок, вонзённый в самое сердце. Это она знала не понаслышке — этому её научил Сказитель.       Вместо сострадания или привычной слепой ненависти её психика выдала нечто гораздо более страшное, чем ожидали все замеревшие в комнате.       — Астарот, Ткань Судеб, — хрипло, со зловещим превосходством прошипела она, и этот тон заставил Итэра похолодеть. — Продолжаешь трусливо и эгоистично винить кого-то, но только не себя. Что же, теперь, когда мой путь закончен, что ты чувствуешь, братец? До сих пор хочешь вернуться со мной домой? До сих пор считаешь себя правым, считаешь, это было правильно — отвернуться от меня тогда?       Люмин резко осеклась. Вся её свирепая, звериная агрессия в одно мгновение испарилась, уступая место чему-то пугающе-невинному. Взгляд её блуждающих зрачков кокетливо ушёл в сторону, словно она внезапно устыдилась собственных слов. С грацией застенчивой, нежно влюблённой девушки она слегка, робко приподняла хрупкое плечо, пряча в него подбородок, и мило, обезоруживающе улыбнулась брату снизу вверх. Эта изломанная, флиртующая мимика на истощённом лице смотрелась уродливо и одновременно завораживающе.       — Ха-ха… Ты снова ошибся… — ласково, почти интимным шёпотом промурлыкала она, заглядывая ему в душу. — Ведь в конце своего пути я стёрла тебя из своей судьбы. Ха-ха...       Юноша застыл, полностью, окончательно уничтоженный этим зрелищем. Его парализовал этот жуткий диссонанс между её мягкой, девичьей улыбкой, которую он совсем не узнавал, и мёртвенным холодом слов. Люмин лежала перед ним, изломанная, чужая, упивающаяся его горем.       Вдруг Итэр спиной почувствовал, как комната вокруг него стремительно остывает. Помещение мгновенно заволокло потусторонней скверной, которая, словно плотное тёмное одеяло, окутала его плечи. В застывшем воздухе синхронно закружили сотни невидимых, шуршащих голосов, насылающих на Принца Бездны проклятия. Слов не удавалось разобрать, но чутьё вопило на пределе: ещё одно мгновение, ещё одна короткая доля секунды — и в его беззащитную спину с размаху вонзится клинок.       Он подскочил так быстро, как только мог, сам поражаясь собственной, рождённой адреналином скорости. Юноша сделал это рефлекторно, в чистом страхе за свою жизнь. Развернувшись в воздухе, он приземлился на полусогнутых ногах.       Янтарные глаза Итэра широко распахнулись в немом потрясении, отражая фиолетовые сполохи, когда его взгляд устремился на источник этой зловещей ауры.       Казалось бы ещё мгновение назад хрупкий, маленький силуэт Нахиды на его глазах начал превращаться во что-то совсем иное — изумрудное свечение Дендро элемента с сухим треском раскололось, превращаясь в полыхающий злостью сгусток дыма, искрящийся фиолетовыми молниями. Этот грозовой туман не рассеивался — он клубился с незыблемой, завораживающей грацией, лениво очерчивая контуры величественного и беспощадного божества, запертого внутри. Облако скверны дышало первородной силой, от которой стены Чайника Безмятежности жалобно затрещали.             «Что за… Что за чудовище?» — панически пронеслось в мыслях Принца, пока его ошеломлённый взгляд пытался зацепиться хоть за какую-то знакомую деталь.       И прямо из этого грозового тумана послышался медленный и совсем тихий звук мерных аплодисментов.       Наконец, пелена развеялась, обнажая очертания статного, изящного юноши. Сказителя, который больше не собирался прятаться. На его бледном лице играла жуткая, изысканная улыбка. Большая круглая шляпа со свисающей с её полей полупрозрачной вуалью почти до самого пола колыхнулась, когда Скарамучча сделал первое, неторопливое движение вперёд. Под напором этих медленных, тягучих шагов тончайшая тёмная ткань по инерции мягко взметнулась в воздухе и плавным, почти интимным жестом прогладила кожу на его ноге, опадая обратно.       Предвестник замер посреди спальни, слегка наклонив голову вниз. Он смотрел на Итэра сквозь полуопущенные, тяжёлые веки — высокомерно, лениво, с каким-то извращённым, пьянящим превосходством. Его глаза мерцали электрическими молниями, намертво пригвождая Итэра к своему месту.       Он любовался испуганным, загнанным и одновременно с этим смертельно отчаянным взором близнеца Люмин, в котором рушились остатки всякой надежды. Он испивал до капли всё, что сейчас происходило в этой пропитанной запахом древесины и раскалённого металла, комнате.       А затем его потемневшие зрачки переместились вниз, на пол.       Там, прямо у ног Итэра, распластавшись на деревянных досках, лежала его Люмин. Она была в полном, парализующем шоке. Её измученное тело сотрясалось от резко нахлынувшего на неё ощущения радости, а глаза, ещё секунду назад источавшие желание убить всех в этой комнате, теперь с благоговейным, религиозным трепетом уставились на подол его одежд, на его движения, на его пальцы, грудь, лицо. Вся её остервенелая ярость испарилась. Великая героиня Тейвата валялась на полу, затаив дыхание и преданно, умоляюще ловила каждый мимолётный вздох своего любимого. Парадокс её безумия замкнулся: её мучитель пришёл, чтобы забрать её, и это было истинным счастьем.       В тишине спальни раздался низкий, бархатный и абсолютно сумасшедший смешок. Он вибрировал в воздухе, заставляя древесину под ногами Итэра мелко дрожать. Этот смех сопровождался плавным, раскидистым жестом рук — Сказитель широко развёл ладони в стороны, открывая грудь и властно расхищая самого себя для объятий Путешественницы. Его любимой, восхитительно преданной игрушке. Он одержимо, до костной муки впивался потемневшим, но довольным взглядом в распластанную на полу Люмин, полностью игнорируя застывшего Принца Бездны.       — Я скучал, — мягко, почти интимным шёпотом проговорил Предвестник.       Он замер в этой величественной, призывной позе — безупречный и смертоносный, словно ожившее божество с древних фресок Инадзумы. Линия его полуопущенных век почти незаметно изломилась, а в уголках глаз проступили крошечные, едва различимые мимические морщинки дразнящего, пьянящего торжества. На бледных губах застыла изысканная, порочная улыбка бога, встречающего свою самую верную грешницу:       — Ну же, обними меня, Люмин.       Путешественница не раздумывала ни единой секунды. В её изголодавшихся по ласке Сказителя мыслях эти слова не прозвучали как грубый приказ — это было долгожданное, священное откровение. Милосердный финал её разлуки с ним.       Она резко подскочила с пола, напрочь позабыв про свинцовую тяжесть во всём теле и ноющие гематомы на руках, ногах и рёбрах. Настолько свирепым, чудовищным было её желание прямо сейчас прильнуть к нему, осквернить его своим присутствием. Ослабшие ноги подкосились в последний момент, Люмин потеряла равновесие и рухнула лицом вперёд — прямо в его раскрытые шёлковые одежды.       Сказитель с пугающей, нечеловеческой лёгкостью выдержал вес её исхудавшего, дрожащего тела. Он мгновенно заключил её в самые крепкие, лишающие воздуха объятия, которые только был способен выдать, подтянув распластанное тело к себе. Пальцы Предвестника намертво врезались в ткань её платья, словно челюсти капкана, защёлкнувшегося вокруг пойманной добычи. Сам он на долю секунды спрятал лицо, жадно уткнувшись носом в её взъерошенное пшеничное плечо, глубоко вдыхая её запах.       Насладившись этой порочной, запретной близостью, Предвестник медленно распахнул глаза и поднял подбородок, впиваясь взглядом прямиком в окаменевшего Итэра.       В эту секунду всё существо Сказителя затопило дикое, оглушающее чувство абсолютного, божественного превосходства. Вот он — величайший триумф, которого он добивался сотнями и сотнями сансар, месяцами изнурительной борьбы и бесконечными часами томного ожидания. Конец его личной, кровопролитной пьесы.       Из них двоих великая героиня Тейвата выбрала именно его. Сама. Без принуждения. Она добровольно, с тихими слезами искупления сдалась в рабство к собственному мучителю, полностью отрекаясь от родной крови. Люмин собственноручно растоптала ту Ткань Судеб, за которую цеплялся Принц Бездны. Она без колебаний предпочла холодные руки тёплым объятиям своего обожаемого, но безвозвратно опоздавшего близнеца.       За всем развернувшимся действом сквозь пелену полуобморочного состояния наблюдала Паймон. Люмин, которая когда-то говорила о брате с бесконечной нежностью, Люмин, годами искавшая его по разным континентам Тейвата, сейчас жадно прижималась к монстру, сломавшему её. Не к Итэру, а к Сказителю. Её пальцы впивались в его одежды, словно корни умирающего дерева в иссыхающую землю, чему Паймон не могла поверить, даже лицезрея это собственными глазами. Грудь феи опалило новой волной слёз, и она закричала — дико, надсадно, отдавая последние крохи воспоминаний о прошлой, счастливой жизни:       — Это же он… Это же он, Люмин!.. Он манипулировал тобой, он мучил тебя! Он, именно он заставил тебя… Заставил… Попытаться убить меня! Рассорил нас… С этого… С этого самого момента… Всё испортилось…       Она рыдала — истошно, безнадёжно, захлёбываясь собственным бессилием и пытаясь этим отчаянным криком пробиться сквозь пелену, затмившую разум подруги.       Слыша этот сорванный, царапающий слух плач, Люмин шевельнулась. Медленно, словно нехотя, она отняла лицо от прохладного плеча Предвестника; ставшего единственным ориентиром возлюбленного, чтобы устремить пустой взгляд на бьющуюся в истерике фею. Та выглядела настолько жалкой, обессиленной и разбитой, что с губ Путешественницы неожиданно вырвался грубый, издевательский смешок. В янтарных глазах не осталось ничего, кроме холодности и отчуждения.       У Сказителя же, наблюдавшего за этой сценой свысока, чужая невообразимая, поистине непроходимая тупость в который раз вызвала брезгливое, граничащее с жалостью умиление. Не выдержав, он перехватил инициативу, отвечая на выпад Паймон вместо Путешественницы.       — Поразительно, — он заговорил вкрадчиво, но под этим тоном клокотала леденящая мания истинного психопата — удушливая, противоестественная сила, заставившая воздух в Обители окончательно замереть. — До чего удобная, примитивная ложь. До сих пор веришь в эту глупую, детскую сказочку? Какая наивность.       Сказитель коротко, хрипло рассмеялся — этот звук, похожий на треск сухих костей, эхом разнёсся под сводами Обители, заставляя Паймон сжаться.       — Я целыми днями лицезрел, как вы с Буэр устраиваете этот убогий балаган со слезами и взаимным утешением. Каждую секунду этого фарса я задыхался от скуки, гадая: неужели само средоточие знаний Тейвата способно лишь на пустую, никчёмную сентиментальность? Сжальтесь над моим терпением и проявите хотя бы блеклый проблеск интеллекта ради той, кого вы называли своей «самой дорогой подругой»! — Сказитель прикрыл глаза, смакуя момент, а затем резко распахнул их, уставившись прямо на застывшую фею. В его неоновых зрачках плясали искры истинного, чистого безумия. — Но вы лишь послушно кружили на месте, словно обречённый скот у дверей бойни. Архонт «Мудрости», как же, как же… До чего тонкая ирония: блуждать в кромешной слепоте в полушаге от истины, которая буквально лежала у вас под ногами.       Скарамучча лёгким, обжигающе медленным и плавным движением прошёлся ладонью по бедру Люмин. Его пальцы очерчивали её покорный силуэт, уверенно удерживая безвольное тело девушки за талию — не из нежности, а лишь для того, чтобы его личный, идеальный шедевр без сил не рухнул к ногам зрителей раньше времени.       — Стоит ли винить бесполезный, летающий плесенник, способный лишь истошно пищать о своих обидах, если даже великая Буэр оказалась столь безнадёжно бессильна? Вы обе — лишь жалкие, слепые ничтожества, не способные разглядеть очевидное. Мне пришлось снизойти до того, чтобы примерить на себя образ Кусанали, точно поношенное, грязное тряпьё, — его антрацитовые, подёрнутые безумным блеском глаза особенно глубоко, словно раскалённые иглы, впились в Паймон. — Потакать и сочувственно кивать в ответ на твой бессвязный лепет... Я едва сдерживал тошноту, пока ты пыталась сложить дважды два.       После этих слов его взор на секунду изменился — потеплел пугающе, контрастно, словно вспышка лихорадочного огня. Он опустился на лицо любимой, раскрасневшееся от интимных, собственнических движений его пальцев. Сказитель вглядывался в неё с жадным, маниакальным упоением, как творец в своё лучшее создание. Убедившись, что в её янтарных глазах, затянутых глухой дымкой абсолютного подчинения, нет и капли жалости к бывшей спутнице — лишь зеркальное отражение его собственного безумия, — Предвестник снова перевёл взгляд на дрожащее крохотное тельце феи.       — Мне пришлось лично, за неимением у тебя и Буэр иных извилин, вбивать в твою пустую голову одну-единственную команду: приведи. Сюда. Итэра.       Он на короткое мгновение призадумался, изящным жестом коснувшись своего подбородка, словно оценивал качество сыгранной пьесы:       — Хотя, отдаю тебе должное… Я был абсолютно уверен, что по пути тебя сожрут монстры, но ты, ослеплённая моей игрой, действительно привела его прямо ко мне. Браво. Поистине великолепный финал для столь дешёвого спектакля.       Скарамучча хищно прищурился, и в глубине его потемневших зрачков вспыхнуло безумное, садистское торжество.       — Что же насчёт той на редкость органичной, захватывающей сцены попытки твоего убийства… Ха-ха... — Сказитель слегка дёрнулся и закатил глаза под верхние веки в неописуемом, почти болезненном блаженстве от вспыхнувшего в его голове воспоминания. — До сих пор наивно полагаешь, будто это я заставил её? Убожество. Править послушными деревяшками, монотонно дёргая их за верёвочки — удел ограниченных, бездарных шутов. Это слишком предсказуемо и скучно. Куда изящнее… куда интереснее разжечь в безвольной кукле искру бунта против своего создателя. Перерезать её нити и натравить на тех, кого она когда-то считала своими хозяевами. Наблюдать, как обретшая свободу марионетка с наслаждением сжигает всё то, что ей привили, и как кидает своих врагов в разросшееся пожарище собственной ненависти.       Предвестник резко опустил взгляд, уставившись на Паймон с пугающей, трупной пристальностью. Воздух вокруг него казался наэлектризованным, готовым сорваться в смертоносную бурю:       — Всё то, что было в ней тогда, вся та чистая, незамутнённая жажда крови, с которой пальцы твоей обожаемой Путешественницы смыкались на твоём хрупком горлышке… это было лишь проявление её искренних чувств. Настоящих чувств, которые проросли сквозь ту жалкую стену, что вы воздвигли вместе с Кусанали. Вы смогли стереть из её мыслей мои сансары, смогли отнять у неё воспоминания, но вы оказались не способны стереть то, что сами же в ней и выжгли, — ненависть.       Люмин послушно подхватила его мысль, и на её исхудавшем лице расцвела ядовитая, изломанная улыбка:       — Вместо того чтобы винить кого-то другого, глупышка Паймон, тебе стоило бы поблагодарить своего спасителя. Ведь если бы не его милосердие, твоё тело уже очень давно гнило бы в земле.       Глаза Паймон в панике и подступающем осознании этого извращённого кошмара расширились, а зрачки задрожали, словно испуганные бабочки. Мир рушился прямо у неё на глазах, погребая под обломками всё, во что она верила.       — Я… Я не понимаю… Люмин… Ты ведь… Это всё из-за него, Люмин! Как же ты не понимаешь?.. Почему… Почему держишься за него? Это он тебя мучил... Я… Паймон не знает, что именно он творил с тобой, но ты ведь… ты ведь стала совсем другой! Вспомни... Вспомни, какой ты была до этого!       — О, я прекрасно помню, какой была, — Путешественница тихо, хрипло рассмеялась, и этот сухой, мёртвый звук, полностью лишённый прежней живой теплоты, заставил Паймон содрогнуться. — Я была удобным, послушным «героем», который обязан безропотно спасать этот мир, пока о нём самом некому позаботиться. Ведь на самом деле именно ты манипулировала мной все эти годы, Паймон. Когда мне наконец-то открыли глаза, ты испугалась. Испугалась, что твой личный «герой» убежит от тебя. И что вы с Буэр сделали, когда я вернулась? Трусливо, подло стёрли мне память, надеясь загнать обратно в прежнюю клетку ради собственной безопасности. Стёрли моё истинное «я», заменив его фальшивкой, лишь бы я снова без конца водила тебя за руку по дурацким поручениям ради твоей наживы, терпела твои капризы и утирала твои слёзы. Сёки не сломал меня — он стал моим освобождением. Он содрал с меня маску «героя» и показал, каким эгоистичным паразитом ты всегда была.       Мир Паймон рухнул в одно мгновение. Всё то тошнотворное, липкое предчувствие, которое мучило её последние пять месяцев беготни, все те потаённые страхи, которые она боялась озвучить даже самой себе, разом воплотились в кошмарную реальность. Хрупкая иллюзия их дружбы разбилась вдребезги о ледяной, презрительный взгляд Путешественницы, оставляя в груди феи лишь зияющую пустоту абсолютного отчаяния.       — Перестань! — крикнул Итэр из другого конца комнаты. Он тяжело дышал, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Что ты такое говоришь?! Ты… Ты не в себе, Люмин, тебе просто промыли мозг!       Сестра лениво повернула голову, окинув взглядом растерянного, но отчего-то до сих пор уверенного в собственной и чужой правоте — правоте всех, кроме самой Люмин.       — Я потеряла рассудок, но не разум, дорогой братец, — её голос прозвучал пугающе ровно. — Так приведи мне хотя бы один аргумент против моих слов. Скажи, ну расскажи же мне, раз ты считаешь себя до сих пор самым правым: что мешало тебе открыться мне тогда, в подземелье? Почему ты утаил правду о Каэнри’ах? Почему промолчал об Астарот? Ты бросил меня слепым котёнком блуждать по Тейвату, пока сам вершил свои великие дела. Омерзительно.       Она сделала паузу, упиваясь тем, как Итэр бледнеет, не находя ответа. Поняв, что аргументов у него нет, Люмин медленно откинулась назад, возвращаясь спиной к груди Сказителя. В ласкающем, почти флиртующем жесте она потёрлась щекой об его прохладное плечо, безмолвно демонстрируя, кому теперь принадлежит вся её преданность.       Собственная беспомощность и правота сестры выжгли всё внутри, и вся его бессильная ярость направилась прямиком в довольное лицо Сказителя.       Скарамучча мгновенно прочитал его намерения. Видя эту остервенелую, готовую вырваться наружу ярость, он понял: ещё мгновение, и Итэр накинется на него. Не раздумывая ни секунды, Предвестник единым выверенным движением завёл Люмин себе за спину, пряча от удара. Та обняла его со спины, зажимаясь лицом в прохладные шёлковые ткани его одежд. В то же мгновение Принц Бездны сорвался с места, формируя в ладони пульсирующий шар из чёрной элементальной энергии. Вся его фигура дышала безудержной жаждой расправы.       Лицо Сказителя при этом оставалось абсолютно невозмутимым, застыв в ликующем превосходстве, но в глубине его груди заклокотал низкий, утробный рык. Из его горла вырвался опасный, вибрирующий звук, похожий на рокот надвигающегося шторма или скрежет раскалённых добела клинков:       — Надо же… Как вы с сестрой, оказывается, похожи!       Прежде чем их руки успели соприкоснуться, хлёсткий поток анемо частиц снёс Итэра навстречу противоположной стене. Юноша на полной скорости врезался в деревянные доски с ужасающим грохотом, от которого, казалось, задрожало само основание Чайника.       Не сходя со своего места, Скарамучча изящным, ленивым жестом направил ладонь к полу, обрушивая на распростёртое тело близнеца сплошной, плотный барьер. Итэра намертво придавило к доскам, словно на него обрушили невидимую гранитную глыбу. Он не мог ни дёрнуться, ни сделать хотя бы короткий вдох — пол под ним жалобно скрипел, грозя вот-вот обвалиться.       — И вот это ничтожество собирается бросить вызов Селестии? Смешно, — в голосе Сказителя звенели нотки безграничной, опьяняющей власти и надменного торжества.       Превозмогая удушье, Итэр всё же сумел подтянуть под себя ладони. Собрав остатки сил, он рванулся вверх — воздух прорезала яркая вспышка, и невидимый щит с сухим треском распался на осколки.       Не дав Принцу Бездны прийти в себя, Скарамучча бесцеремонно пнул его собственный меч, до этого покоившийся у его ног. Сталь со звоном проскользила по полу и замерла прямо перед лицом поверженного юноши.       — Так хочешь помериться силами? — вкрадчиво уточнил Сказитель. Его взгляд, тяжёлый и властный, опустился на лежащий у лица Итэра клинок, словно безмолвный, издевательский приказ продолжать эту заведомо проигрышную бойню. — Поднимай.       Заведомо выигравший это сражение Предвестник начал откровенно жадничать. Ему было мало просто подавить врага — его эго требовало показательной, жестокой казни. И он точно знал, что не проиграет. Ведь прямо за его спиной стояла его послушная, упивающаяся каждым его движением Люмин. Его любимая. И ради неё он был готов безжалостно растоптать любого, кто когда-либо посмел причинить ей боль. И показать ей это действо, как красивый, завораживающий душу спектакль.       Итэр с трудом поднялся на ноги, и его пальцы крепко обхватили рукоять собственного меча. Он тяжело дышал, окутывая себя тёмной энергией Бездны. Сёки не стал рисковать и решил перенести бой в куда более просторное место. Единым резким взмахом руки он расколол реальность, открывая огромный, искрящийся фиолетовыми молниями портал на полу. Постепенно в нём начали тонуть Итэр, Люмин и сам Скарамучча.       Оставшаяся лежать у стены Паймон в последний раз, сквозь пелену уходящего сознания, взглянула на растворяющийся в воздухе разлом. Напоследок она успела увидеть лишь профиль Путешественницы. Бывшая спутница проваливалась в пространственную воронку, так и не обернувшись на компаньонку — словно испуганная фея на полу спальни была для неё лишь пустым местом. Иллюзия их прошлого окончательно схлопнулась, погружая Паймон в глубокую, беспросветную тьму.       Портал выкинул их посреди бескрайнего, открытого двора Обители. Не удержавшись на ногах после скачка, истощённая Люмин без опоры на Предвестника безвольно рухнула на колени прямо на прохладную землю позади него. Скарамучча даже не шелохнулся. Из его раскрытой ладони вырвался сгусток чистой электро энергии, который мгновенно соткался вокруг сидящей девушки в плотный, непробиваемый фиолетовый купол, надёжно защищая её от любого внешнего воздействия.       Сказитель медленно обернулся через плечо. Его поза не была боевой — он стоял расслабленно, с поистине царственным превосходством, лениво опустив руки вдоль тела.       — Наслаждайся зрелищем, лошадка, — интимно, с едва уловимой хрипотцой выдохнул он.       Люмин лишь покорно склонила голову и довольно улыбнулась, замирая в ожидании обещанного триумфа.       Итэр сорвался с места. В его руках, объятый чернильным, искажающим пространство пламенем, взметнулся меч. Но Скарамучча даже не потянулся к оружию. На его бледных губах заиграла изысканная, глубоко презрительная улыбка.       Предвестник лишь слегка повёл плечом, высвобождая наружу подавляющую, сокрушительную ауру своей истинной, скрытой до этого природы.       В ту же секунду ткань Обители вокруг Итэра словно схлопнулась. Воздух мгновенно превратился в раскалённый свинец, а гравитация увеличилась в сотни раз. Пугающая мощь, исходящая от тела Сказителя, каменной плитой обрушилась на плечи Принца Бездны, вышибая из лёгких весь кислород. Итэр не успел сделать и шага — его ноги подкосились, и он с глухим стуком рухнул на колено, едва успев упереться руками в землю. Меч снова вылетел из ладони. Он не мог ни вздохнуть, ни подняться, придавленный к земле одной лишь невидимой волей Сказителя. Казалось, что трава и почва под ним трескалась и превращалась в зыбкое болото.       Но Предвестнику этого было мало. Его чувство собственничества взревело, пролетев в воспоминаниях картинками того, как этот мальчишка смел сжимать худые запястья Люмин своей ладонью. Как смел касаться его идеального, любимого творения.       Всё его нутро возжелало не обычной плотской расправы, а абсолютного, необратимого ментального уничтожения врага. И это натолкнуло его на идею, как провести свой суд. Сказитель плавно, почти лениво вскинул руку, заставляя купол Чайника исказиться и пойти неоновыми, призрачными трещинами фальшивого неба.       Продолжая давить на Итэра невидимой силой, Предвестник начал своё неспешное приближение — медленно, с аристократическим изяществом, давая жертве прочувствовать неизбежность собственной смерти. На короткий миг взор близнеца, с титаническим трудом обращённый к иссине-чёрным глазам, наполнился тем самым упорным, яростным огнём, который некогда горел в глазах Люмин. В этот секундный просвет Скарамучча отчётливо разглядел блёклый отголосок собственного прошлого, бесплодную попытку бунта против судьбы. Но это его не тронуло. Зачем ему была нужна чужая, угасающая искра, если в его руках уже находилось солнце — бесконечно преданная, идеальная, а главное — его любимая Люмин?       — Какая искренняя игра в благородного спасителя. Смертные так любят опаздывать на финал собственных трагедий, чтобы потом до конца своих ничтожных дней захлёбываться бесполезным сожалением, не находишь, Принц? — вкрадчиво, почти нежно протянул Сказитель, и в его голосе проскользнула пугающая, ласкающая слух мягкость. — Какое убогое, поистине слепое высокомерие — явиться сюда в полной уверенности, будто только одно твоё присутствие сможет что-то изменить. Полагать, что тот путь, на который ты склонил свою любимую сестру, без вариантов приведёт к счастливому финалу. Наверное, невыносимо обидно прямо сейчас лицезреть собственное бессилие, порождённое своим же невежеством. Смотри, Ваше Высочество… Посмотри, к чему привело твоё трусливое решение пустить её судьбу на самотёк.       В эту же секунду, подойдя вплотную, Сказитель приложил пальцы ко лбу Итэра, и начал транслировать в его сознание все пережитые Люмин сансары. Купол Чайника содрогнулся. В глаза Принца Бездны хлынули сотни, нет — миллионы видений. В одну секунду его разум разорвало: он увидел Люмин, запертую в бесконечных временных петлях. Увидел, как на её глазах раз за разом, в самых изощрённых и кровавых вариациях гибли Паймон, Нахида, друзья… и он сам. Итэр захлебнулся чужим криком, физически ощущая, как его сестра сходила с ума, как ломалась её воля, и как из пепла её прежней личности рождалась эта новая, пугающая преданность своему мучителю. Скарамучча заставил его прожить все их общие кошмары за одно единственное, бесконечно долгое мгновение.       Из глаз Итэра хлынули слёзы. Его сознание выгорело. Когда петли прекратились, Скарамучча обошёл его со спины, небрежным ударом ноги отбросил его обессиленное, хрипящее тело на землю. Бесцеремонно схватив ткань его одежд, он приволок его прямо к фиолетовому куполу — к ногам Люмин. Принц Бездны упал на живот, не способный даже поднять головы, раздавленный осознанием того, что он сам, его молчание и его эгоизм когда-то обрекли сестру на этот ад.       Сказитель подошёл ближе. Его шаги по примятой траве были пугающе бесшумными. На губах заиграла опасная, садистская улыбка, обнажающая его истинное, хищное нутро. Он плавно опустился на корточки перед распростёртым, прижатым к земле Итэром. Его пальцы, холодные и жёсткие, грубо впились в пшеничные пряди юноши, заставляя его запрокинуть голову. Скарамучча с силой потянул за волосы, устремляя потухший, полный ужаса взгляд Итэра прямиком на Путешественницу.       Не отрывая глаз от поверженного врага, Сказитель вкрадчиво, почти ласково обратился к Люмин, преданно прильнувшей к мерцающей изнутри стенке купола:       — Хочешь, я убью его ради тебя?       Итэр замер. Горло сковал спазм, не позволяя вытолкнуть наружу ни единого звука или слова. Картинки пыток встали перед его глазами — отголоски того, что Люмин пережила в бесчисленных сансарах. Он узнал, насколько его родная сестра может громко, истошно кричать, узнал, сколько может выдержать боли женское тело, увидел столько смертей, сколько не встречал за все пятьсот лет его скитания по миру.       Но самым болезненным воспоминанием было среди пшеничного поля. Поля, где Люмин — его светлая, любимая сестра — без тени жалости вонзила свой клинок прямо в его сердце. Он прочувствовал приятную дрожь от своей же смерти. Он вспомнил, как изголодавшееся по насилию нутро Люмин расцветало восторженными уколами каждый раз, когда из его рта на колосья выплёскивались багровые сгустки крови. Он чувствовал конвульсии собственного умирающего тела тогда — и чувствовал её ликующее, сумасшедшее упоение этим зрелищем.       Люмин медленно скользнула взглядом по лицу брата. Она посмотрела прямо в его янтарные глаза, опущенные и расширенные от боли и паники, и вдруг увидела в их чистом отражении саму себя — уходящий, растворяющийся во тьме силуэт той прежней, светлой Люмин, которую он когда-то знал. В её разуме вспыхнуло чёткое осознание их схожести. Смерть? Нет. Смерть — это слишком лёгкий исход. Смерть избавит Итэра от мук, подарит ему покой и заберёт всю его вину в могилу.       Она не станет даровать ему такое искупление. Самое болезненное, самое ужасное, что они могли совершить прямо сейчас — это развернуться и уйти. Оставить его одного точно так же, как он сам когда-то оставил её в полумраке подземного зала, швырнув в лицо холодное: «Мы встретимся снова, но не сейчас».       И в этом решении проявилось её милосердие. Итэр, в отличие от своего прошлого эгоистичного поступка, теперь прекрасно знал, что именно чувствует его сестра. Он понимал каждую каплю её боли, понимал, почему она отрекается от него и почему уходит вслед за монстром, сломившим её. И это понимание должно было выжигать его изнутри до конца дней.       — Не нужно, Сёки, — хрипло, но удивительно ласково выговорила Люмин, не отрывая отстранённого взгляда от лица близнеца. На её губах расцвела прощальная, торжествующая улыбка. — Это ниже твоего достоинства — тратить время и пачкать себя об мусор.       Она подалась немного вперёд, вжимаясь в щит, разделяющий их. Под её напором стена рассыпалась, и она сама перехватила свои тонкие пальцы с прохладной ладонью Скарамуччи, кожей слегка задев волосы брата.       Сказитель на мгновение замер, а затем его сумасшедший, победный смех разорвал тишину, повисшую между ними. Он обнял в ответ девичью руку, отпуская волосы Итэра. После этого Сказитель собственнически притянул Люмин к своему телу, мягко и нежно подобрав её на руки. Не говоря больше ни слова, Предвестник с девушкой на руках развернулся спиной к Принцу Бездны.       Люмин не сопротивлялась, наоборот — прижалась к любимому только сильнее. Из-за своей позы и тесных объятий с заключёнными руками на шее Предвестника, её взгляд ненадолго упал на некогда её самого родного, самого близкого человека, на которого сейчас ей было абсолютно наплевать. Ехидное, упивающееся чужим отчаянием, её выражение — единственное, что она оставила брату напоследок, и сказала:       — Не ищи меня.       Оставляя Итэра шептать её имя в пустоту Обители, они скрылись в тёмном, бездонном портале.       

***

      Люмин очнулась от мягкого, золотистого света, заливавшего комнату сквозь распахнутое окно. Из глубины дома доносился умопомрачительный, до боли родной аромат нагретого на солнце дерева и свежевыпеченного пшеничного хлеба. Она приподнялась на постели, утопая в поразительно мягких, хрустящих простынях.       Вокруг неё высились бревенчатые стены уютного деревенского домика, а за окном, насколько хватало взора, ласково шумело под тёплым ветром бескрайнее янтарное поле. Всё это казалось настолько осязаемым, что на мгновение разум Люмин поверил: она дома. Она в безопасности. Она рядом с ним. Больше никакой боли, расставаний. Никакого предательства.       Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошёл он.       Без своего громоздкого головного убора, без вычурных тёмных одежд Фатуи — на Сёки была простая, свободная светлая рубаха, делающая его похожим на обычного человека. На её личного, преданного мужа. Его лицо, лишённое привычной ядовитой ухмылки, светилось чистой, почти святой нежностью.       — Проснулась, моя лошадка? — тихо, безмятежно выдохнул он.       Сказитель опустился на край кровати, бережно привлёк Люмин к своей груди и принялся медленно, убаюкивающе гладить её по волосам. В его объятиях было так тепло. Путешественница уткнулась носом в изгиб его шеи, и горечь от разлуки с ним вылилась в еле сдерживаемые слёзы.       Её сломали, но здесь, в руках своего бога, она наконец-то обрела покой. Ей больше не нужно было бежать и быть сильной. Не нужно было думать о чём-то или о ком-то другом.       — Ну тихо, тихо... Всё позади, — шептал он, целуя её в заплаканные глаза, проявляя трепетную, супружескую заботу. — Идём, я приготовил завтрак.       Он аккуратно перехватил её под бёдра, помогая подняться, и усадил за круглый деревянный стол в центре комнаты, на котором дымился свежий каравай. Сёки собственнически обошёл её со спины, ласково положил ладони на плечи и запечатлел мягкий, невесомый поцелуй на её макушке.       Люмин зажмурилась от блаженства, её губы тронула сонная, умиротворённая улыбка. Потянувшись, чтобы отломить кусочек хлеба, она случайно опустила взгляд под стол.       Улыбка мгновенно застыла на её лице. Сердце пропустило удар.       Там, на идеально выскобленных, чистых деревянных половицах, прямо у её босых ног, лежали невидимые кандалы. Толстые, грубые цепи были аккуратно, звено к звену свёрнуты идеальным кольцом. Они покоились в тени, словно затаившаяся, сытая змея, готовая взметнуться вверх и перебить ей щиколотки при первой же — даже самой крошечной — ошибке.       Люмин с трудом сглотнула подступивший к горлу ком и испуганно вскинула голову, взглянув на Сёки сквозь пелену выступившего холодного пота. И в этот миг иллюзия окончательно дала трещину. На белоснежном воротнике его простой рубахи, прямо у самой шеи, сияли свежие, ещё не успевшие просохнуть багровые брызги. Брызги чей-то крови.       В ту же секунду пространство вокруг них повело неоновыми линиями, и сансара начала раскалываться, обнажая свою истинную, извращённую суть. Образ любимого в чистых, белоснежных одеждах, мужа, начал осыпаться пеплом: На Скарамучче проступила форма Шестого Предвестника, вернув вздымающуюся под его напором шляпу со свисающей с неё полупрозрачной тканью. На его лице расцвела знакомая ехидная усмешка, а тёмная вуаль заботливо упала на плечи Путешественницы, укрывая пару от всего остального мира.       Этот дом не был спасением. Он был выстроен на сгоревших остатках её прошлого, и за её счастье была заплачена страшная, несмываемая цена, которую она больше не смогла бы осознать. Но ей это было и неважно.       — Тебе нравится наш новый дом, Люмин? — ласково спросил Скарамучча, и в его антрацитовых глазах полыхнуло сумасшедшее, божественное торжество.       — Да, — искренне и довольно выдохнула она, не смея разрушить то, что теперь любила больше всего, и покорно закрыла глаза.       Едва она погрузилась в темноту под собственными веками, как в мыслях пронеслось видение. Пронзительное и чёткое: Люмин увидела, как в спальне, в Обители Скарамуччи на кровати лежит её безжизненное тело, а он сам сидит рядом, крепко держит её за холодную руку и одержимо улыбается, шепча: «Теперь ты в безопасности. Теперь ты только моя».       От этого откровения Люмин безумно улыбнулась сама себе, возвращая взгляд на любимого в их личной, залитой солнцем сансаре.