Ты сведёшь меня с ума

      — Я… Я уродлива… П-прошу… Не надо… Не надо смотреть на меня… Не надо… Не надо касаться меня… — едва эти робкие, хриплые слова сорвались с её подрагивающих губ, как Люмин испуганно отдёрнула ладони от его груди.              Она отпрянула резко, словно внезапно обварилась об его кожу. В её голове полотном закрылась одна-единственная мысль: она совершила святотатство, посмев осквернить своего безупречного бога прикосновением собственных грязных, иссечённых рук.              Она недостойна. Просто-напросто недостойна его ласки, его прохладных прикосновений, а права на его пугающую, немыслимую любовь — уж подавно.              Скарамучча продолжал тяжело нависать над ней, сидя на её бёдрах всем своим весом. В его потемневших, безумных глазах проскользнуло нечто пугающе уязвимое — осквернённый, почти жалкий испуг раненого зверя, чью слабость только что увидели. Но эта минутная паника мгновенно выгорела, уступая место маске безжалостной жестокости. Его уязвленное эго требовало немедленно вернуть контроль над ней.              Взгляд, которым Предвестник одарил Путешественницу в следующую секунду, брезгливо оглядывая её сверху вниз с высоты своего величия, лишь подкрепил внутренний позор девушки. В её сознании запульсировал упрёк: как она, такая ничтожная и жалкая, вообще посмела принимать его наваждение, эгоистично пользуясь минутным порывом?              Сказитель видел всё: пылающие румянцем от неистовой, захлестнувшей её похоти, щёки; кроткие, едва уловимые движения рук, и то, как она совсем слегка, неосознанно елозила тазом на простынях, словно отчаянно хотела податься ближе, потереться о него. Казалось, несчастная девушка сама не отдавала себе отчёта в собственных движениях. Вопреки горьким, льющимся из глаз слезам, её реальное тело кричало о голодном желании — Люмин хотела своего мучителя до безумия, до потери рассудка.              И это противоречие ломало её изнутри, выворачивая душу наизнанку.              — Я не собирался спрашивать твоего разрешения, — медленно и угрожающе проговорил Сказитель. Его голос прозвучал как удар плети. В этом высокомерном тоне сквозила скрытая, кровоточащая боль. — Ты не имеешь права указывать мне. Какая глупость — возомнить, что ты можешь отталкивать меня, трусливо прикрываясь своими жалкими, никчёмными чувствами.              В то же мгновение его лицо неузнаваемо преобразилось. На безупречной коже проступило поразительное для них обоих, секундное непонимание — мимолётный ошеломлённый ступор параноика, который подсознательно не мог постичь, почему его ласка была отвергнута. Эта пугающая уязвимость тут же была подкреплена новой, сокрушительной волной бешеной злобы.       — Вот это, — Скарамучча с яростной резкостью перехватил нежную руку Люмин, безжалостно зажав в своей мёртвой хватке багровый синяк на её коже. Он с садистским нажимом надавил на плоть, заставляя девушку выгнуться от боли и наглядно демонстрируя, о чём именно говорит. — Это — результат твоего непослушания. Будь ты хоть каплю благоразумнее, ты бы не получила этих увечий. Эти раны — лишь справедливая цена твоей строптивости.       Люмин прикусила губу, готовая задохнуться от этой острой агонии. Но Предвестник не собирался её баловать. Одним презрительным движением он убрал свои ладони, которые ещё секунду назад так нежно и томительно поглаживали её обнажённый живот, и демонстративно замкнул их на собственной груди. В застывшем воздухе спальни воцарился могильный холод бойкота. Скарамучча лишил её своего присутствия, и от этой внезапной ментальной пустоты по всему существу Люмин прошлась тяжёлая волна дикой, детской обиды. Тело безмолвно умоляло вернуть эти руки обратно, готовое терпеть любые новые ожоги и наказания, лишь бы не оставаться в одиночестве.              Он неотрывно смотрел на неё сверху вниз, напряжённо ожидая хоть какого-то ответа. Но Люмин в который раз лишь сильнее замкнулась в себе, стыдливо отводя затуманенный медовый взгляд в сторону, не в силах вынести тяжести его взора.              Предвестник обречённо, глухо вздохнул — эта девка так ничего и не поняла.              Скарамучча медленно наклонился ещё ближе к её лицу. Его свободная рука спокойным ручьём потекла к её беззащитной ладони, пока сам он обдавал Путешественницу своим морозным дыханием:              — Тебе было бы неплохо наконец уяснить этот урок и начать уже слушаться меня, лошадка. Но ты… ты снова сопротивляешься.              Его ладонь, подобравшись к её неподвижным пальцам, грубо скользнула вверх, бесцеремонно и властно раздвигая их. Скарамучча с силой переплёл свои тонкие пальцы с её, намертво замыкая их руки в тугой, неразрывный замок. Он сжал её кисть мучительно сильно, почти до хруста в хрупких запястьях — так, словно до дрожи в сердце боялся, что она прямо сейчас выскользнет из его силков, растворится в воздухе и снова отринет его, оставив ни с чем.              Казалось, в его мыслях он не оставил себе никаких иных путей, кроме как этой слепой силой удерживать её подле себя.              В ту же секунду его вторая рука безжалостно опустилась на её обнажённые рёбра, собственнически приобнимая девушку за спину — именно туда, где верёвки вчера врезались в нежную плоть особенно болезненно. Скарамучча намеренно, с садистским грубым нажимом стал вдавливать руку прямо в налитый синевой синяк. Громкий стон Люмин мгновенно сорвался в тишину спальни от этой обжигающей, болючей ласки. Сам же Предвестник с каким-то извращённым, маниакальным упоением, наклонившись почти вплотную, завороженно глядел на её очередное, такое милое его сердцу сопротивление.              — Я слышу это, — вкрадчиво, почти у самого её виска прошептал Скарамучча, и в его низком голосе прорезалась пугающая, торжествующая сытость. — Слышу, как за этой фальшивой болью в твоём голосе рвутся наружу стоны, которые искренне, до безумия жаждут утонуть во мне. Зачем ты до сих пор сопротивляешься, Люмин?              Люмин беспомощно глотала воздух, притиснутая его весом к матрасу. Обжигающий нажим на синяки и эта невыносимая тактильная близость выжгли в ней остатки «несломленной», которые она по какой-то причине ещё не выкинула, как что-то ненужное. Ей до сумасшествия, до крика в лёгких хотелось безоговорочно отдаться ему, полностью прильнуть к этому голосу, раствориться в его руках, но вопреки всем инстинктам её измученные мысли вытолкнули наружу совсем иное, горькое откровение. Психика не выдержала, срываясь на отчаянную исповедь:              — Я ужасна… И недостойна тебя, — сквозь душащие слёзы зашептала она, упрямо зажмуриваясь. — И не только из-за своего отвратительного вида. Всё моё существование без тебя пусто. Всё, что отныне есть во мне — было, есть и существует исключительно для тебя одной. Я хочу… я мечтаю навсегда остаться рядом, стать твоей, стать лучше… И это... Это безобразно. Это... Недостойно тебя. И меня пугает… так сильно, до ужаса пугает, что я потеряю тебя. Я просто не смогу жить в мире, где нет тебя. Страшнее всех сансар и смертей, через которые я прошла, для меня стала та самая сансара… с тобой. С «Сёки».              Сказитель едва заметно, внезапным импульсом вздрогнул всем телом, едва это запретное имя коснулось его слуха. Его пальцы на её спине на мгновение окаменели.              Голос Люмин же срывался всё сильнее на беспомощный, сдавленный хрип. Она наконец распахнула глаза — огромные, затуманенные слезами, полные такой искренней, преданной боли, какая бывает только у смертельно раненных птиц.              — Я до смерти боюсь, — Люмин продолжала навзрыд рыдать, уже не пытаясь сдерживать сдавленные стоны. — Боюсь, что, как и в той сансаре, все эти чувства однажды просто исчезнут. Сотрутся щелчком твоих пальцев. И тогда я окончательно перестану существовать для этого мира. Ты — единственный, кто способен заполнить мою пустоту… Тебе… Тебе нельзя видеть меня такой… Я должна, обязана быть идеальной… Иначе… Иначе просто умру…              От этой фанатичной честности вся напускная злоба и паранойя Скарамуччи в одно мгновение осыпались пеплом. Всё то безжалостное, что было в нём, треснуло, уступая место искренней, непривычно мягкой нежности и полнейшему, завороженному непониманию. Он замер над ней, ошеломлённый тем, что его сломанная игрушка любит его подлинного, а не придуманный образ.              Он заметил, заметил чудовищную, рвущую нутро изнутри схожесть с ним самим в далёком прошлом. Скарамучча до болезненного спазма узнал в её слезах собственный страх. Ведь когда-то Эи точно так же, как описывала Люмин, отреклась от него, хладнокровно променяв живое дитя на свою бездушную вечность, сочтя его безобразным и слишком хрупким. В ту пору Создательница требовала от него абсолютной, безропотной безупречности, и каждая проявленная им слабость означала лишь одно — то, что его выкинут, как что-то бракованное, что-то безжизненное и бесчувственное.              Этот призрак старого предательства наотмашь хлестнул по его ущемлённому эго, заставляя на миг задохнуться. То, что он чувствовал к Люмин, всё ещё оставалось плотно скрыто от него самого — Сказитель пока не до конца понимал, каково это на самом деле — любить собственное творение. Он не мог представить, каково Баал было в тот самый миг, когда та безжалостно отбросила всё, что связывало её с собственным дитя, но одно он точно понимал — он никогда не поступит так же жестоко, как она.              Его ладонь, медленно скользнувшая к её мокрой от слёз щеке, теперь оглаживала кожу с пугающим, сакральным трепетом.              — Навязанные чувства? Какая глупость, — спокойно, но с едва уловимым надломом в тихом голосе ответил он, и его фиолетовые глаза потемнели от нахлынувшего откровения. Он посмотрел на неё так, словно впервые увидел за пеленой своих экспериментов. — Мне кажется, моя милая лошадка, ты совершенно неправильно понимаешь само устройство сансар. Я могу добавлять воспоминания, стирать ненужные мне или заменять их… Но над чувствами? Над ними я не властен. Это то, что твоя душа породила сама. То, что мы породили вместе.              Скарамучча внезапно замер, убрав ладонь от её лица, но при этом продолжал непрерывно смотреть на затихшую Путешественницу как на нечто бесконечно обожаемое, бесценное во всей вселенной. Люмин же затаила дыхание. В ту же секунду в медовых глазах Люмин яркой вспышкой промелькнуло искреннее, чистое, совершенно девственное непонимание. Весь её разорванный мир в один миг перевернулся от этих слов.              — Честно признаться, я был абсолютно уверен, что ты накинешься на меня с криками и проклятиями, как только увидишь в той сансаре. При этом сама не понимая, почему, — юноша изящно пожал худыми плечами и расплылся в изысканной, насмешливой улыбке, а его глаза заискивающе, с дразнящим торжеством остановились на девушке. — Всё это было результатом небольших правок твоей памяти. Ты просто забыла все сансары и точно знала, что мы муж и жена. На этом всё.              Она сама. Она сама являлась истинной, единственной виновницей этой порочной любви.       Ей так долго казалось, будто всё происходящее между ними — лишь фальшивое, навязанное извне наваждение, но сейчас Люмин до болезненного, парализующего спазма прочувствовала, как жестоко ошибалась все эти дни. Она наивно полагала, что корни её преданности тянутся из той самой сансары, упрямо не желая замечать очевидной сути. Ведь она всем своим существом сладостно стенала под его изощрёнными пытками. Она искренне обожала абсолютно всё, что Предвестник творил с её телом и разумом. Люмин до дрожи в лёгких любила то, как упорно, грубо и безостановочно Скарамучча открывал ей глаза на этот испорченный, лживый мир, выжигая из неё прежние идеалы.              Уже тогда она любила его.       Тот деревянный домик у кромки леса стал лишь блеклым доказательством того, насколько он ей дорог, не более. И именно эта связь окончательно сломала её волю в тот момент, когда она, захлёбываясь слезами, молила его о смерти. Прямо перед тем, как Нахида бесцеремонно вытащила её из сансары. Разум Путешественницы попросту не выдержал осознания собственной извращённой, рабской природы тогда.              Она неотрывно смотрела в его мерцающие торжеством глаза, и в её медовом взоре больше не осталось места для страха или строптивости. Последние барьеры её гордости рухнули с хрустом лопнувшего стекла. Путешественница приняла свой позор, как благословение. Приняла эту калечащую любовь, как единственный закон своего нового мира. Она безвозвратно приняла его — своего мучителя, своего бога, своего Сёки.              Люмин больше не пыталась оттолкнуть его. Напротив — её подрагивающие пальцы свободной руки потянулись вверх, робко, с благоговейным трепетом оглаживая его прохладную шею, умоляя о снисхождении. Раскрасневшиеся, искусанные губы приоткрылись, жадно ловя его чужое, редкое дыхание, словно оно было последним источником жизни.              — Возьми меня… — сорвался с её уст тихий, задыхающийся стон, растворившийся в удушливой тишине спальни. В этом звуке не было смирения жертвы — в нём горело желание исчезнуть в его руках.              Он увидел. Теперь Предвестник по-настоящему увидел, что она безраздельно принадлежала только ему одному. Не её тело, не фальшиво покорная оболочка, а сама её суть.              В ту же секунду вся та безумная буря чувств, что терзала его неделями — удушливая паранойя, ревность, злость, боль, непонятная в своём истоке, страх, сводящая с ума похоть и растерянное непонимание — схлестнулись воедино. Этот ураган эмоций перерос в искреннее негодование и горькую тоску. Тоску, смешанную со жгучим сожалением о том, что он сам так долго оставался слеп. Что мучил её физически, не понимая, какая невероятная, извращённая роскошь скрывалась за её настоящей, полностью обнажившей перед ним своей порочной душой.              — Назови меня Сёки, — выдохнул он, и его голос сорвался на вибрирующий, хриплый шёпот, лишённый былой жестокости.              Он продолжал всматриваться в её томно улыбающиеся глаза, словно пытался отыскать там остатки прежней Люмин, но находил лишь своё собственное отражение. В синеве его глаз же отражалось спокойное, вожделеющее его и упивающееся собственным падением лицо девушки.              Он жадно впитывал её облик, улавливая кожей малейшее тактильное проявление захлестнувшей спальню похоти, смакуя каждое мимолётное движение на её лице. Сказитель отчётливо ощутил эту зыбкость момента — словно полёт в бездонный омут с головой, и теперь он сам, позабыв о роли холодного мучителя, отчаянно желал раствориться в ней целиком, без остатка.              — Сёки… — послушно отозвалась Люмин, отдавая ему самую последнюю, словно сокровенную крупицу своей воли.              Его зрачки, казалось, расширились ещё сильнее, затапливая синеву глаз безумным экстазом. Предвестник буквально упивался, захлёбывался этим запретным именем, которое некогда причиняло ему только невыносимую боль, а теперь звучало как священная исповедь его жертвы.              — Ещё раз, — выдохнул он прямо в её приоткрытые, влажные губы, и его пальцы на её талии едва заметно задрожали. Юноша смотрел прямиком на неё, в самую глубь медового взора, и не мог поверить тому, насколько пугающие, пьянящие чувства лавиной нахлынывают на него.              — Сёки… — послушно, выдыхая саму жизнь, повторила Люмин, и её ресницы дрогнули от нахлынувших слёз долгожданного облегчения.              — Ещё…              — Сёки…              Вслед за этим безумным шёпотом его яростный, дикий напор внезапно угас, уступая место пугающей, почти святой нежности. Одержимый внезапным страхом задеть её увечья, Сёки принялся со всей бережностью оглаживать нежную кожу Люмин. Его прохладные ладони скользили в обход налитых синевой гематом под грудью. Он прикасался к ней так, словно держал в руках хрупкий хрусталь, который смертельно боялся разбить одним неосторожным, слишком сильным нажатием. Она была его главным трофеем, его величайшим разрушением и его единственным спасением.              Затем он нежным движением полностью обнял её, вовлекая в тесное, лишающее воздуха кольцо своих рук. Не разрывая их глубокого, интимного слияния, Сёки плавно перевернулся на матрасе вместе с ней, увлекая её за собой на бок.              В застывшем воздухе спальни мгновенно вспыхнуло звенящее, болезненное дежавю. Эта поза, ласкающее тепло смятых простыней, то, как Люмин безвольно утыкалась лицом в его грудь, а её пшеничные волосы водопадом рассыпались по подушке — всё это с пугающей, пугающей до дрожи точностью повторило их счастливый вечер в том самом деревянном домике посреди пшеничных полей.              Иллюзия ожила. Круг сансары замкнулся прямо здесь, в его пространстве. Разница была лишь в одном: сейчас его реальное тело ощущалось в сотни раз холоднее, чем в той сансаре, напоминая Люмин, что её бог — бесстрастный, расчётливый убийца, соткавший её реальность из пыток. Но аномалия её сломанного сознания была абсолютна: от этого контраста её порочный голод и слепая преданность лишь вспыхнули с новой, свирепой, всепоглощающей силой.              Они оставались в этой позе бесконечно долго. Минуты текли, растворяясь в удушливой тишине пространства, пока они просто обнимались, втираясь друг в друга, словно пытались через кожу просочиться в чужие мысли. Осознание взаимной, калечащей одержимости наконец-то улеглось в их головах, затапливая спальню густой, почти осязаемой дымкой. Окружающая обстановка послушно, мягко перенастраивалась под стать их безумию: золотистое свечение Обители Предвестника медленно угасало, сменяясь глубокими сумерками, прячущими их позор. Воздух сделался тягучим, пахнущим озоном и предгрозовой свежестью.              В какой-то момент Сёки шевельнулся. Его нога невзначай, медленным скольжением проникла между плотно сжатых ляжек Люмин.              Путешественница внутренне подобралась, затаив дыхание. В её душе, погребённой под лавиной преданности, всё ещё жил первобытный, кристально чистый страх. Она слишком хорошо помнила цену малейшей ошибки. Одно неверное слово, один излишне строптивый жест — и эта святая нежность в мгновение ока сменится болью. Искренне стараясь не напустить на себя его праведный гнев, Люмин инстинктивно начала прижиматься к его ноге сильнее. Дрожащая от жгучего голода плоть требовала разрядки; матка и клитор изнывали от невыносимого, пульсирующего зуда. Пытаясь сделать это максимально незаметно для Предвестника, она едва уловимо тёрлась о его прохладную кожу, унимая внутренний пожар. Люмин не смела стонать — она лишь надрывно и горячо выдыхала воздух прямиком в его грудь, скрывая лицо.              Над её ухом раздался тихий, вибрирующий смешок. Обмануть его, того, кто читал её словно открытую, дешёвую книгу, было невозможно.              — Знаешь… Твоё тело гораздо честнее, чем я думал, — негромко произнёс Сёки. В его голосе изысканное торжество смешивалось с густой, обволакивающей лаской. — Даже если бы я завязал себе глаза и не чувствовал прикосновений, я бы по одному только запаху понял, о чём ты мысленно умоляешь. Он выдаёт каждую твою порочную, грязную мысль ещё до того, как ты успеваешь её осознать.              Едва Сказитель замолчал, как Люмин уловила странный, пугающий звук, родившийся глубоко в его горле — низкий, натянутый, словно сдавленный рык зверя, который из последних сил удерживает себя на цепи. Его грудь вздымалась, а пальцы, всё еще сжимающие и оглаживающие её спину, задрожали сильнее.              Люмин обдало волной такого невыносимого, красящего щёки стыда, что сердце испуганно пропустило удар. Страх наказания за затаённую похоть болезненным спазмом сжал её горло.              — П-прости… — едва слышно выдавила она, утыкаясь носом в его ключицу и желая провалиться сквозь землю.              Вместо удара, сжима болезненных гематом или разряда тока Сёки лишь властно перехватил её за бёдра. Его пальцы мягко, но неоспоримо врезались в податливую плоть. Одним плавным, сильным движением он перевернулся на спину, увлекая её за собой. Теперь Люмин оказалась сверху, неуклюже наседая на него. Она была полностью обнажена перед его пронзительным взором, и это заставило её сжаться ещё сильнее. Путешественница безумно, до дрожи в коленях стеснялась своего положения, своей уязвимости и того, как откровенно её тело жаждало его ласки. Она попыталась спрятать лицо руками, но он перехватил её запястья.              Глаза Предвестника мерцали тёмным, дразнящим удовольствием.              — К чему теперь прятать лицо? Ты так дрожишь, словно я собираюсь тебя казнить. Но ведь ты сама этого хотела, правда? — он снисходительно улыбнулся кончиками губ, упиваясь её замешательством. — Хотела — так трогай. Разрешаю.              Он жаждал её действий. Каждая его линия звенела от нечеловеческого напряжения. Медленно, с пугающей, обволакивающей лаской он разжал свои пальцы, отпуская тонкие девичьи запястья. Его руки безвольно упали на простыни. Он замер, превращаясь в послушное изваяние, отдающее себя на милость своей пленнице.              Её первое, робкое прикосновение к его плоскому животу поначалу казалось кощунством. Люмин действовала излишне непотребно, грязно, но одновременно с этим её движения полнились первобытным страхом.              Но почему… почему мысль о том, что она в любую секунду может оступиться и заслужить суровое наказание, теперь не пугала её? Напротив — этот подступающий ужас, словно ядовитый допинг, лишь сильнее разжигал внутренний пожар. Из дрожащего перед волком зайца Люмин в один миг превратилась в вешнюю, подтаявшую воду, которая слишком долго томилась под толщей ледяного плена, а теперь жадно, подчиняясь законам природы, устремилась в единственное доступное ей русло — к нему. Вода не боится камня, она его омывает. В её действиях больше не осталось человеческой логики — только чистая, девственная естественность.              С грацией дикой кошки, не отрывая изящно выгнутую ладонь от его живота, Люмин скользнула выше. Её пальцы прошли по мягкому шёлку как по гладкому льду, минуя все сложные драпировки на одеждах Предвестника. Она выгнулась к нему всем телом, бесстыдно прижимаясь своим разгорячённым лоном к его бедру. Тонкая ткань её шортов была уже достаточно мокрой, чтобы оставлять грязные следы. Люмин мысленно умоляла своё тело источать ещё больше сока, страстно желая запачкать, осквернить её безупречного Сёки. Ей было жизненно необходимо, чтобы на его одежде, на нём остался её истинный, порочный запах, который не сотрет ни одна сансара.              Подавшись вперёд, она прильнула к его прохладной шее, оставляя на ней влажные, хаотичные поцелуи. Сёки тихо, утробно выдохнул. Он послушно дал ей полный простор: немного отодвинул голову назад, натягивая бледную кожу и подставляя под её губы бьющуюся на загривке жилку.              И в этот миг Люмин застыла.              Её сознание захлестнуло лавиной. В голове вспыхнуло слишком много грязных, запретных желаний — желаний подчиняться ему ещё сильнее, раствориться в его жестокости, стать послушной вещью в руках того, кто так долго ломал её. Объём собственного ментального падения и безумная, противоестественная тяга к своему мучителю испугали её до глубины души. Теряясь в этом пьянящем тумане, Путешественница сгорела от внезапного смущения. Силы покинули её, и она безвольно упала лицом ему в плечо, судорожно выгибая спину, словно безмолвно умоляя, чтобы он наконец прекратил эту пытку нежностью и забрал всё сам.              Её тяжёлое, рваное дыхание обжигало его ключицу, окончательно уничтожая остатки его самообладания. Сдерживаться больше не было смысла. Сдавленно рыкнув, Сёки резко подхватил её под ягодицы, заставляя поудобнее устроиться на своём торсе, и рывком приподнялся сам.              Широкая, изящно выгнутая спина Предвестника напряглась. Он зафиксировал её тело, удерживая Люмин в тисках своих рук. Теперь их лица оказались на одном уровне — губы в губы, глаза в глаза. Медовый взор встретился с потемневшим омутом, в глубине которого плясали электрические искры. Назад дороги не было.              Он медленно, почти гипнотически очерчивал её изгибы потемневшим фиолетовым взглядом, в точности повторяя эти движения кончиками своих пальцев. Люмин физически ощущала, как Сёки оставлял на её горящей коже невидимые, прохладные полосы, от которых по телу пробегал табун мурашек. Предвестник жадно впитывал всё, что так отчаянно трепыхалось в ней: судорожно втягивающийся живот, вздымающуюся в лихорадочной страсти грудь, подрагивающие колени и руки, которые мёртвой хваткой легли ему на плечи.              В какой-то момент они резко, со стуком столкнулись лбами, словно очерчивая невидимую, финальную границу. Будто безмолвно соглашаясь: прямо сейчас вся нежность сгорает без остатка, уступая место чистой, первобытной похоти.              Сёки бережно, но с пугающей глубиной всматривался в её жадные, затуманенные глаза. Люмин едва выносила эту близость — ей было мало его, невыносимо мало, даже когда их тела соприкасались и были так близко друг к другу.              Она испытывала дикий, почти физический голод, который невозможно было утолить простыми объятиями. Он словно без слов спрашивал её, готова ли она переступить черту и отдаться ему полностью, безвозвратно, до самого основания.              И они переступили.              Их губы сомкнулись в безумной, изумительной пляске языков. Это не был поцелуй — они терзали друг друга так, словно пытались разорвать, проглотить, растворить чужую личность в своей. Они жались друг к другу с такой свирепой отчаянностью, словно это была их последняя ночь посреди ледяной бури на Драконьем Хребте: она льнула своим животом к нему, иногда отторгая его, чтобы отдышаться.              Казалось, изголодавшееся тело Путешественницы полностью вышло из-под контроля. Обильная, горячая смазка выливалась сама по себе с ткани её шорт, без всякого внешнего воздействия — настолько чудовищно сильно она вожделела его и всей близости, которую он отдавал ей без остатка.              Вспыхнувший в крови пожар окончательно лишил Сказителя остатков его самообладания. Словно позабыв о том, что их тела и вещи материальны, Сёки резко рванул руки вниз, проникая под её шорты. Его пальцы грубо, властно сжали округлые ягодицы. В этом диком порыве Странник напрочь забыл о её увечьях. Он с одинаковой, неосторожной силой давил и на чистую, бледную кожу, и на налитые багровой синевой гематомы. Но Люмин не чувствовала боли. Её рецепторы были выжжены чистым блаженством; эта грубость лишь сильнее разжигала её внутренний огонь.              Вывернув ладони, Сёки зацепил пальцами тонкие швы и с глухим треском разорвал ткань шорт изнутри. Паническими, быстрыми движениями, словно избавляясь от последней преграды, разлучавшей его с заветным трофеем, он сбросил лоскуты с кровати, и те плашмя опустились на пол.              Теперь Люмин сидела прямо на его торсе — абсолютно обнажённая снизу, беззащитная и полностью открытая для его ласки.              Не давая ей опомниться от этого варварского, пьянящего жеста, Сёки скользнул прохладной, испачканной в её соках ладонью обратно к её изнывающему лону. Кончики его пальцев уверенно раздвинули нежные складки и плавно, единым толчком проникли внутрь её тесной, пульсирующей плоти.              Люмин рвано вскрикнула, выгибая спину дугой от оглушительного, распирающего чувства полноты. Но прямо вслед за этим глубоко внутри неё, на самой глубине его проникновения, родилась слабая, вибрирующая волна. Та самая элементальная энергия, то самое электричество, которой он пытал её в сансарах, которой он довёл её до обморока вчера, пока она безропотно нависала в воздухе прямо в этой комнате. Но на этот раз она изменилась: мягкие, интимные микротоки бережно обволакивали каждую внутреннюю стеночку, заставляя мышцы матки надрывно и сладко сжиматься вокруг его пальцев. Старая телесная память о насилии с треском рушилась, переписываясь в калечащий разум экстаз. Люмин дрожала в его руках, добровольно сгорая в этой нежной, контролируемой им грозе.              Он неотрывно смотрел на её лицо, ловя в её глазах судорожную беготню зрачков, каждое мимолётное движение искусанных губ, источающих теперь лишь слепое блаженство. Сканировал её и её мимику, готовый при малейшем, едва заметном проявлении настоящей боли тут же замереть и отступить. Прохладные, наэлектризованные пальцы мерно сжимались и разжимались внутри неё, принося с собой нескончаемое, лишающее рассудка удовольствие. Люмин задрожала ещё сильнее. Не вынеся тяжести собственного угасающего сознания, она бессильно уронила голову на его крепкое, гладкое плечо. Девушка расторопно пыталась отдышаться, но переизбыток чувств и напористые, гипнотические движения любимого не оставляли ей ни единого шанса. Воздуха критически не хватало. Казалось, ещё один толчок — и она окончательно потеряет связь с реальностью, провалившись в беспамятство.              Она поняла: ей нужно проснуться. Ей жизненно необходим был резкий, отрезвляющий контраст. Безумный страх оскорбить Предвестника своей противоестественной просьбой, которая всплыла в голове сама собой, на секунду сковал её. Но извращённая жажда оказалась сильнее. Вцепившись в его плечи побелевшими пальцами, она вонзила ногти в его кожу так глубоко, что даже Сёки почувствовал внезапную, слегка ёкающую боль.              От этой неожиданной, дерзкой перемены Предвестник мгновенно остановил движение пальцев внутри неё. Спальня погрузилась в звенящую, опасную тишину.              — Что такое? — раздался над её ухом его голос. Для Люмин он прозвучал именно так, как она грезила в своих самых потаённых кошмарах: леденяще-холодным, высокомерным и издевательским. В этом тоне скользила опасная насмешка мучителя, готового сорваться на жестокость. — Неужели «великой героине» стало больно от банальной ласки?              — Нет… Хорошо… — едва слышно, сквозь зубы выдохнула она, но её тело продолжало лихорадочно выгибаться. — Но мне… Мне недостаточно этого.              Словно набравшись последней, предсмертной смелости, Люмин приподняла голову. Она устремила свой жадный до боли, медовый взор прямиком в его антрацитовые глаза. Ей больше не нужен был любящий муж из тёплой иллюзии. Ей нужен был её персональный монстр.              Казалось, Сказитель без слов понял, чего она требует по одному лишь этому безумному, преданному взгляду. Но Люмин решила закрепить свою порочную просьбу. Её дрожащая рука соскользнула с его плеча и лихорадочно захватила в свои объятия его свободную ладонь. С силой раскрыв его изящные пальцы, Путешественница властно перенесла мужскую руку вниз и с силой прижала её к собственному животу — прямо туда, куда он когда-то прикладывал свою ладонь, чтобы сжечь её дотла.              — Боль… — прошептала она, умоляюще прерывисто дыша ему в губы. — Сделай мне… Больно.              «Одари, одари меня своей больной, извращённой улыбкой, — кричала её искалеченная душа. — Сними эту фальшивую маску нежности. Позволь мне снова почувствовать себя живой. Дай насладиться тем, как ты упиваешься моими криками».              Губы Предвестника медленно растянулись в торжествующей, безумной ухмылке. В этой улыбке, порочной и хищной, сквозило абсолютное, сексуальное превосходство. Он будто только и ждал от своей жертвы подобного шага. Он видел её насквозь — читал её мысли, наслаждаясь каждой выпитой каплей её постыдного голода.       И его было не обмануть. Настоящая, осязаемая боль, которой Люмин умоляюще требовала, теперь казалась Сказителю чем-то слишком примитивным. Физические страдания больше не могли принести ему того оглушительного, пьянящего триумфа, а ей — того исступленного блаженства, которого жаждали их искалеченные души. Чтобы по-настоящему наказать её, чтобы подчинить себе каждую крупицу её существа, ему нужно было забрать у неё нечто гораздо более ценное. Себя.              Одним резким, варварским рывком Сёки перевернул Люмин на спину. Он вдавил её хрупкое тело в матрас, безжалостно, грубо сминая пальцами бледную кожу прямо поверх налитых синевой гематом. Из груди Путешественницы сорвался сдавленный всхлип, но Предвестник уже властно навис над ней, лишая воздуха и пространства. Его глаза лихорадочно блестели, а всё существо звенело от предвкушения новой пытки.              — Ты так отчаянно жаждешь боли, моя милая лошадка? — вкрадчиво, с леденящей издёвкой прошептал он, обжигая её звуками своего дыхания. — Что ж, я исполню твоё грязное желание. Закрой глаза.              Люмин слепо повиновалась, захлопывая веки, но в ту же секунду внутри неё заворочалось странное, неприятно клокочущее чувство. Предчувствие неминуемой ловушки заставило её сознание взбунтоваться. Она больше не хотела подчиняться, разум требовал вернуть контроль, но было слишком поздно. Сёки резко опустил свою прохладную ладонь ей на лицо, полностью перекрывая свет.              Мир вокруг Люмин с грохотом рухнул.              Она резко подскочила внутри собственного разума, но обнаружила вокруг лишь бесконечную, глухую темноту. Сказитель вывел её сознание в пограничную сансару, заперев во сне, но оставил все рецепторы физического тела включёнными в реальности. Люмин оказалась заперта в собственном теле, словно в заколоченном гробу. Она потеряла способность двигаться. Абсолютно безвольная, парализованная, она не могла пошевелить даже пальцем, не могла издать ни звука, лишившись зрения и слуха — но при этом с пугающей, обострённой точностью продолжала чувствовать каждое тактильное прикосновение в реальности.              В этой звенящей тьме она ощутила, как ледяные пальцы Сёки властно сжали её бедро. Нога приподнялась сама по себе, подчиняясь чужой воле, и он рывком подтянул её к себе и закинул девичью голень себе на плечо. Люмин почувствовала, как к её изнывающему лону вплотную, без зазора, подтянулось тело Предвестника. Ткань его шорт коснулась её мокрой плоти.              Внутри неё всё кричало от сумасшедшего вожделения. Чтобы достичь пика, Люмин до безумия, до крика хотелось инстинктивно потереться об него, поймать встречное движение, унять этот невыносимый внутренний зуд — но её тело лежало плашмя, скованное параличом сансары.              Сёки методично, с расстановкой превращал её экстаз в адский штрафной круг. Его невидимые во тьме пальцы начали размеренно очерчивать её клитор и половые губы. Люмин изнывала, сходила с ума от этих выверенных движений. Она страдала от невозможности подтянуться навстречу его руке, не могла показать языком своего тела те самые потаённые места, которые зудели и требовали грубости. Она была лишена возможности увидеть его довольный взгляд. Каждое его прикосновение отзывалось в парализованном теле электрическим взрывом, отчего дёргалось рефлекторно, но она оставалась недвижимым куском фарфора в его руках.              Затем его пальцы, находящиеся внутри неё, начали медленно испускать покалывающие, колющиеся заряды. На этот раз они били её сильнее, балансируя на грани наслаждения и боли. Стихия разрасталась внутри её лона, расширяясь до размеров горячей ладони, собирая не только внутренности девушки, но и кожу вокруг её половых губ. Эти движения выжигали остатки разума, пока Люмин безмолвно кричала в своей ментальной тюрьме, не в силах получить, податься оргазму навстречу.              Напряжение внутри её парализованного тела росло, превращаясь в тугую, раскалённую добела струну. Колющие заряды, пульсирующие на кончиках его пальцев, лавиной расползались по венам, затапливая матку и клитор невыносимым, концентрированным жаром. Люмин находилась на самом краю бездны. Оргазм диким зверем бился внутри её запертого разума, требуя выхода, умоляя о малейшем спасительном движении, но ментальная тюрьма Сказителя держала её мёртвой хваткой. Она была ослеплена, оглушена и полностью распята собственной похотью. В своей внутренней тьме Путешественница исступлённо, беззвучно кричала, захлебываясь этой изощрённой пыткой. Она была на грани безумия.              Сёки чувствовал этот пик каждым миллиметром своего существа. Он упивался её безмолвной агонией, ловя пальцами лихорадочные спазмы её изголодавшейся плоти.       Но этого было мало. Она просила настоящей боли, и Предвестник, заметив, как её сознание начинает сдаваться под натиском чистого блаженства, решил жестоко вернуть её на землю. Его свободная ладонь, покоившаяся до этого на её талии, резко переместилась выше. Пальцы с силой, до хруста снова впились в её рёбра — прямо поверх старых, ноющих гематом.       И в то же мгновение по его коже побежал ледяной узор.       В парализованное тело Люмин свирепым лезвием вонзился лютый, обжигающий холод. Морозная стихия Предвестника мгновенно вступила во фракционный резонанс с бушующими внутри неё электро разрядами. Жгучий лед сковал её кожу снаружи, заставляя покрыться крупной дрожью, пока изнутри её плоть буквально плавилась от электрического пожара. Этот чудовищный температурный шок принёс с собой острую, невыносимую боль. Бездвижная Люмин металась в своей внутренней тьме от этого изощрённого издевательства, изнывая вдвойне: от вымораживающего холода его ладони и удушающего зноя внизу живота. На её бледной коже прямо под его пальцами расцветали новые, свежие кровоподтёки, но её истерзанная психика принимала эту пытку как высшее благо.       И когда струна была готова с оглушительным треском лопнуть, не выдержав этого двойного удара стихий, Предвестник решил вернуть ей контроль. Он милосердно открыл створку.              В ту же секунду окружающая её тьма исчезла. Мир вокруг Люмин взорвался ослепительной вспышкой.              Её веки судорожно распахнулись. Глухая темнота сансары с грохотом рассеялась, возвращая её в реальность пространства Обители Сказителя. С диким, хриплым, срывающийся на рыдание криком Люмин наконец-то смогла выгнуться всем телом навстречу его руке. Нахлынувшая волна оргазма была настолько мощной и сокрушительной, что в глазах помутилось. Потеряв остатки разума, из того же положения лёжа она мёртвой хваткой вцепилась побелевшими пальцами в простыни, вонзая ногти в матрас, словно пыталась удержаться за него посреди бушующего шторма.              Её лоно непрерывно сжималось вокруг его пальцев, выталкивая новые потоки горячего сока прямо на его ладонь. Люмин билась в сильнейшем, экстатическом конвульсивном припадке, не в силах остановиться. Из её приоткрытых губ один за другим срывались сдавленные стоны облегчения, перемешанные с горькими слезами.              Сёки медленно, бережно извлек испачканные пальцы из её пульсирующего тепла. Измученная, полностью опустошённая Путешественница безвольно рухнула лицом ему в грудь, тяжело и рвано дыша. По её телу всё ещё пробегала мелкая, затихающая дрожь.       Предвестник ласково, с пугающей святой нежностью принялся оглаживать её влажные от пота пшеничные волосы, убирая прилипшие пряди от лица. На его губах всё ещё блуждала сытая, порочная улыбка мучителя, чей эксперимент завершился абсолютной победой.              — Скажи же, было бы слишком скучно и просто, если бы ты могла спасаться, лицезрея моё лицо и упиваясь моим голосом? — негромко прошептал Сёки, и его вибрирующий голос коснулся её уха, прогоняя последние остатки страха.              Люмин не ответила. У неё просто не осталось сил на слова. Окончательно умиротворённая этой калечащей близостью, она лишь плотнее прижалась к его прохладной коже и послушно закрыла глаза, засыпая в объятиях своего бога с чувством беспрекословного, извращённого счастья.              Вот только на этом её наказание не закончилось. Она заплатила слишком маленькую, слишком ничтожную цену за то, что посмела усомниться в нём и трусливо оттолкнуть Сказителя. Оргазм в парализующей тьме, сладкие судороги облегчения и его ласковые пальцы в пшеничных волосах — всё это было лишь прелюдией. В голове Скарамуччи зрел гораздо более изощрённый, коварный план. Он не прощал строптивости.              Люмин засыпала с улыбкой на губах, упиваясь прохладой его кожи. Но пробуждение стало для неё чистейшим, концентрированным кошмаром.             

***

                   Вместо простыней пальцы Путешественницы сжали сырую, мёртвую землю. На лицо падали лучи удушливо-яркого солнца. Воздух вокруг больше не пах озоном и теплом дома Сказителя — он был наполнен ароматом цветов и влажной травы. Чужим. Пустым. Живым.              Мир вокруг Люмин, казалось, должен был вернуть свои краски. Вот она — долгожданная свобода, искупление, избавление от кошмарных сансар и парализующего страха перед своим мучителем. Но в её тусклых, янтарных глазах реальность мгновенно обратилась серостью, стала блёклой и мёртвенно-пластиковой. Взор помутнел, а очертания деревьев поплыли перед лицом, когда голова закружилась в приступе.              Люмин резко вскочила, тяжело дыша, и отчаянно начала пытаться отринуть окружающую действительность. Ту реальность, которая безмятежной картиной распласталась вокруг неё. Девушка лихорадочно цеплялась за спасительную мысль, что всё это — лишь очередная иллюзия, сансара, или слишком реалистичный сон. Что вот-вот, и любимый, самый родной взгляд выпрыгнет откуда-то из-за дерева и прокричит со смехом: «Шутка! Весело же? Тебе понравилось?».              Она опустила глаза и впилась взглядом в собственные руки. На бледной коже остались всё те же омерзительные отметины, налитые багровой, синюшной темнотой. Люмин с силой ущипнула себя за израненное запястье, надеясь, что физические ощущения окажутся притупленными, ненастоящими.              Но это было не так.              Сознание, слишком долго запертое в тишине, услужливо подкинуло самую жуткую правду: это её настоящее тело. Это Тейват. Это реальность. И здесь нет Скарамуччи.              Её мир в одночасье рухнул.              Люмин поднесла дрожащие ладони ближе к лицу, буквально пожирая их своим взглядом, вглядываясь в каждую гематому. И сквозь пелену паники в голове промелькнуло уродливое, невыносимо обидное осознание — эти синяки оставила она себе сама. Это результат её собственного глупого упрямства, когда она ёрзала и билась, окружённая и вся стянутая верёвками.              Возможно, ей сейчас было бы гораздо легче, если бы эти раны оставил именно Сказитель — тогда она смогла бы прижаться к своим рукам с разрушающим её чувством терзающей всё её естество разлуки. Смогла вдохнуть его запах. Продолжая стоять как вкопанная, Люмин принялась озираться по сторонам. Кругом шумела река, а вдали, сквозь зелёную дымку листвы, отчётливо виднелись знакомые деревянные мостики деревни Вимара. Она была в Сумеру. Она была одна.               Его не было рядом. Обитель Скарамуччи захлопнулась, оставив её по другую, противоположную и чуждую ей сторону — в реальности. На ней было её привычное белое платье — измятое, хранящее фантомные следы его ласк, но абсолютно целое. Это было хоть что-то, что он оставил ей со своим запахом. И выбросил её. Оставил одну.              Дикий, звериный ужас затопил её грудь, засев в ней болючим комом. Словно утопающий, которому перекрыли кислород, Люмин упала на колени и принялась ногтями разрывать землю, плакать от собственного бессилия. Сёки был её солнцем, её водой, её единственным правом на выдох. Без него её существование снова схлопывалось в ту самую звенящую пустоту. Она царапала собственную кожу, умоляюще воя в пустоту, не понимая, что её истинная казнь одиночеством только началась.              На её истошные, полные агонии крики из кустов испуганно выбежали деревенские дети. Увидев свою прославленную спасительницу в таком состоянии — безумную, с окровавленными пальцами и диким взором, — они с плачем бросились звать взрослых. Вскоре подоспел староста Амиди. Жители деревни, шокированные видом сломанной героини, бережно, но насильно уволокли её в одну из хижин, наперебой причитая. Амиди немедленно отправил самого быстрого сумеречного птицелова в город, чтобы передать весть Малой властительнице Кусанали.              Помощь прибыла слишком быстро. Но для Люмин это не было спасением. Это было началом её личного ада.              Когда двери хижины распахнулись, и на пороге появились Нахида и Паймон, Люмин даже не шелохнулась. Она сидела в углу, обняв колени, уставившись сухим, остекленевшим взглядом в стену. Паймон, не выдержав этого зрелища, с рыданиями бросилась было вперёд, но осеклась:              — Люмин! Это… Неужели это правда ты?              На мгновение фея застыла в проходе, стараясь уловить в выражении подруги хоть что-то — радость, страх, ярость. Но Путешественница медленно, словно нехотя, повернула голову. В её медовых глазах не осталось ничего человеческого — лишь глухая отстранённость, от которой у её прежних спутниц перехватило дыхание. Единственное, на что Люмин сейчас была способна — это оскалиться, как дикий, загнанный в капкан зверь.              — Убирайтесь, — хрипло, едва разжимая губы, выплюнула она. — Видеть вас не хочу.              Паймон отшатнулась, словно от удара. Дни поисков, бессонные ночи, выжигающая изнутри тревога — всё это в один миг вскипело в груди маленькой феи. Но всё же растерянная, смертельно уставшая компаньонка понимала, что криком сделает только хуже, хотя ей как никогда хотелось прямо сейчас расплакаться и уткнуться в плечо лучшей подруги.              — О чём ты, Люмин? — полушёпотом, еле слышно для самой себя, протараторила она.              Спустя мгновение Паймон всё же набралась храбрости, чтобы хоть немного ближе подлететь к ней.              — Я сказала — убирайтесь, — заново огрызнулась Люмин, повернув к источнику своего раздражения уже не только взгляд, но и саму голову. В её шее явственно проступили напряжённые жилы.              Паймон отпрянула как ужаленная, изрядно испугавшись этой незнакомой, пугающей злобы. Люмин, проводив её потемневшими медовыми глазами, снова демонстративно отвернулась к стене. Она продолжила безостановочно пожирать взглядом ту же самую точку, что и минуту назад.              Нахида, стоявшая позади феи, наблюдала за каждым движением мимики Люмин со смесью отрешённости и глубокого, затаённого страха. Маленький Архонт Мудрости не решалась вмешаться — этот барьер Паймон должна была преодолеть самостоятельно.              — Паймон… Паймон не будет подходить близко. Паймон просто хочет поговорить, — маленькая спутница начала заметно дрожать, а её голос сорвался на жалобный писк. — Пожалуйста… Пожалуйста, Люмин… Расскажи… Расскажи, как ты?              В ответ не последовало ни единого шороха или движения от Путешественницы. Она застыла, уподобившись каменному изваянию, и это молчание давило на плечи сильнее многотонного пресса.              Фея не могла выдавить из себя больше ни слова. Ей было до безумия страшно — не только из-за остервенелого, дикого взгляда подруги, но и из-за страха брякнуть что-то не то. Паймон до боли в груди боялась снова всё испортить, разрушить этот призрачный шанс на спасение. Несколько минут тишины растянулись для неё в пару бесконечных, мучительных месяцев.              — Пришли глазеть на меня, как на зверушку в зоопарке? Пошли вон, — глухо процедила Люмин, даже не повернув головы. Каждое слово сочилось ядом и бесконечным презрением к тем, кого она когда-то звала своей семьёй.       Эта ледяная стена окончательно надломила Паймон. Крупные слёзы одна за другой покатились по её щекам без её на то позволения, и с каждым вздохом она плакала всё сильнее, теряя остатки хвалёного самообладания.              — Мы не глазеем, Люмин… — захлёбываясь плачем, прерывисто заговорила фея, упрямо подлетая на пару дюймов ближе. — Паймон… Паймон просто так сильно боялась за тебя! Мы обошли весь Сумеру, обыскали каждый уголок везде… Вообще везде! Нахида часами не выходила из медитации, пытаясь уловить твой след, а Паймон… Паймон расспрашивала каждого встречного пустынника, каждого торговца… Паймон… Паймон не могла уснуть несколько дней… Мы просто хотели вернуть тебя домой…              Паймон сделала ещё один робкий шаг в воздухе, надеясь увидеть в родном лице хотя бы тень прежнего тепла. Но Люмин оставалась неподвижной. На её лице не дрогнул ни один мускул; янтарный взгляд продолжал безостановочно пожирать стену, словно говорящей феи вовсе не существовало в этой комнате. Это абсолютное, безжалостное равнодушие стало последней каплей.              Горе маленькой спутницы в одно мгновение переросло в оглушительную, неконтролируемую истерику. Паймон сорвалась на истошный, задыхающийся крик, замахав кулачками:              — Да как ты можешь так поступать с нами?! Как ты можешь гнать нас после всего?! Знала бы ты, через что мы прошли, чтобы найти тебя! Знала бы ты, как нам было плохо, как мы каждую секунду с ума сходили от страха, что ты мертва! А ты сидишь здесь и… и… даже просто не можешь ответить ни на один вопрос!              Нахида, стоявшая чуть позади, вздрогнула. Поняв, что захлебнувшаяся обидой фея заходит слишком далеко и слишком сильно наседает на Путешественницу, Архонт Мудрости сделала шаг вперёд. Её маленькая ладонь легла на плечо Паймон, мягко, но настойчиво потянув её назад.              — Паймон, довольно, остановись, — тихо, предостерегающе попросила Нахида. — Ей нельзя…              Но было уже поздно. Финальный триггер сработал.              — До-о-лгие месяцы, когда ты лежала и не просыпалась, до-о-лгие месяцы твоего молчания, твоей реабилитации, потом… Потом! — фея буквально задыхалась от нахлынувших на неё чувств, её голос срывался на отчаянный писк. Она была настолько ослеплена собственной обидой, что совершенно не чувствовала настойчиво тормошащую её за плечо Нахиду. — Нельзя говорить ни то, ни это, иначе ты можешь всё вспомнить, тебе снова… снова может стать плохо! Твои… Твои кошмары… Я… Паймон так переживала! Паймон устала, устала! Потом ты убежала, и… Из-за этого стало только хуже! Зачем, зачем ты убежала?! Паймон так, так, та-ак сильно переживала! Паймон было та-ак, та-ак сильно плохо!       Казалось, вся вина, что мёртвым грузом давила на маленькую спутницу с момента их разлуки, теперь вырывалась рывками и безостановочными рыданиями. Но Паймон пока ещё не понимала, насколько чудовищную ошибку совершает прямо сейчас.              — Мы пытаемся, всеми силами пытаемся помочь Люмин! Всеми возможными способами, но Путешественница… — Паймон сделала паузу, раздумывая над своими последующими словами, и, будто наплевав на всё, продолжила, сделав свой тон гораздо громче и пронзительнее. — Думаешь… Думаешь только о себе!              В хижине повисло мгновение оглушительного, звенящего молчания, в котором, казалось, застыл сам воздух. Он лишь изредка прерывался всхлипами феи.              И в эту секунду лицо Люмин изменилось до неузнаваемости. Вся её былая, обманчивая покорность испарилась, словно утренний туман. Янтарный взгляд упал исподлобья, а в самой глубине медовых глаз вспыхнул такой остервенелый, свирепый пожар настолько сильнейшей ненависти, что Паймон инстинктивно замерла в воздухе, растеряв все слова. Это был абсолютно сухой, безжалостный взор палача, в котором читалось лишь одно отчётливое, зловещее желание — придушить их обеих прямо здесь, на этом самом месте.              Люмин резко подскочила на ноги. От этого движения подол её платья взметнулся, полностью обнажая руки и ноги. Бывшие спутницы на мгновение застыли от неописуемого ужаса, созерцая страшнейшие, налитые гематомы на её теле. Было невыносимо трудно понять, от чего именно у них перехватило дыхание — от вида этих ран или от её взгляда, который демонстрировал чистую, неприкрытую смерть.              Дальнейшее произошло за одно неуловимое мгновение.              Огоньки злобных, безумных глаз пронеслись смазанным мазком кисти по полумраку комнаты. Люмин за считанные доли секунды преодолела разделявшее их расстояние. Прежде чем Нахида успела среагировать, Путешественница мёртвой хваткой вцепилась в край расшитого комбинезона Паймон. Свирепым рывком она притянула крошечное, почти ничего не весящее тельце феи вплотную к своему лицу.              Маленькие кулачки феи рефлекторно потянулись к окровавленной коже на руках Путешественницы, несильно, беспомощно вцепившись в неё от сковывающего конечности ужаса.              — Думаешь… только… о себе? — ледяным, зловещим шёпотом повторила Люмин. Её пальцы судорожно сжались, сминая расшитую ткань комбинезона в плотный кулак. — Расскажи-ка мне, Паймон, а когда мне последний раз вообще приходилось думать о себе? До того, как мы вошли к Сёки но Ками, расскажи мне, когда я думала последний раз о себе?              Маленькую спутницу начало колотить ещё сильнее от подступающего к ней невыносимого страха. Ей было страшно. Страшно до темноты перед глазами. И страшнее всего… за саму себя.              — Подумала ли ты, мелкая, эгоистичная идиотка, как МНЕ было плохо?! — голос Люмин опасно завибрировал, поднимаясь из самых глубин её нутра. — Подумала ли ты хоть на секунду о том, через какой ад я прошла, прежде чем верещать здесь о том, какая ТЫ несчастная?! Вы мало того, что трусливо стёрли мою память и месяцами держали меня за законченную дуру, безбожно пиздели в глаза о том, что нужно просто подождать! Что станет легче! Станет легче! СТАНЕТ ЛЕГЧЕ!              С каждым новым, исступленным возгласом глаза Люмин расширялись от переполняющей её ярости, превращаясь в два янтарных диска.              — Но легче не стало… — она резко осеклась, переходя на ядовитый шёпот. — Легче не стало, потому что вы лишили меня единственного, ради чего я вообще дышала. Когда всё уже было кончено. Когда было слишком поздно… Вы заперли меня, без конца врали, но хуже, хуже всего этого то, что это были именно вы… ВЫ!                    В то же мгновение в разорванной памяти Люмин огненными буквами пролетели давние фразы Предвестника. Его вкрадчивый, издевательский голос эхом отозвался в её голове: «Жуки… которые окружают тебя, и того хуже: ты нужна им только пока ты герой. Как только наступит момент, в который помощь понадобится тебе, все твои так называемые «друзья» окажутся слишком заняты. Или слишком бессильны».              — Это ВЫ!.. Всё, абсолютно всё в моей жизни разрушено из-за ВАС! Когда, когда, КОГДА вы действительно думали обо мне не как о герое, за которым можно чуть что спрятаться, а как о подруге?! Когда обращались ко мне, чтобы предложить что-то, что хочется мне?! А в особенности ты, — Люмин дёрнула край комбинезона Паймон, демонстративно показывая, о ком она сейчас говорила, вцепившись в неё ещё более безумным взглядом. — Каково было бояться меня? Там, в сансаре Сёки, когда ты отвернулась от меня и просто ушла?! Бедняжка… Бедная, бедная, несчастная Паймон… Ха-ха… Ха…              Люмин обуял непонятный, дикий в своём истоке негромкий смех, больше похожий на клёкот раненой птицы.              — Всё, всё моё путешествение было ради кого-то ещё. И никто, никто из вас ни разу не спросил меня, нужна ли мне такая жизнь! — наконец-то Путешественница сорвалась на крик, который, казалось, всё это время сдерживала. От этого звука со стен хижины посыпалась сухая глина. — Столько времени, ха-ха… Столько времени я гнила в сансарах… Столько… И смог ли мне хоть кто-то помочь? Хоть кто-то? Нет… Никто. Потому что вы слабые. Потому что вам на самом деле всегда было всё равно.              В это мгновение Люмин направила всю свою остервенелую во взгляде ярость прямо на Паймон. Её рука резко согнулась в локте, а в воздухе с сухим треском завертелись искрящиеся золотые частицы, сгущаясь и преобразовываясь в очертания меча, остриё которого почти касалось груди бывшей спутницы. В голове Путешественницы больше не осталось барьеров. Она была готова без малейших раздумий, одним точным ударом покончить с этой тупой, выжигающей изнутри болью и с самим её истоком — Паймон.              — Так и мне теперь тоже всё равно, — зловещим полушёпотом выдохнула Люмин прямо в бледное лицо застывшей феи.              Клинок почти соткался из воздуха. Казалось, ещё один замах — и на деревянный пол хижины прольётся тёплая, невинная кровь той, с кем она когда-то делила последний кусок хлеба. Паймон зажмурилась, приготовившись к смерти.              Нахида, видя, что Люмин окончательно потеряла рассудок, среагировала в последнюю долю секунды. Повинуясь воле Архонта, изумрудные оковы из плотных дендро частиц свили живое кольцо за спиной Путешественницы, мгновенно опутав её запястья и лодыжки. Прежде чем Люмин успела рвануть и разорвать плети, Нахида направила мощный, гипнотический импульс прямо в её голову.              Сознание девушки погасло. Золотой меч рассыпался искрами, так и не завершив своё смертоносное рождение. Люмин безвольно, словно тряпичная кукла, рухнула на пол хижины.                    Едва дендро энергия сковала Путешественницу, как вместе с ней на дощатый пол безвольно рухнула и сама Паймон. Маленькое тельце феи сотрясалось от рыданий, а в её остекленевшем взгляде читалось глухое, бездонное отчаяние. Полная, сокрушительная безнадёга. Паймон охватило жуткое, удушающее наваждение, что она больше никогда, ни в одной из жизней не увидит прежней, звонко смеющейся Люмин. Никогда не встретит её тёплую, искреннюю улыбку. На этом их великое, долгое путешествие, совместные весёлые вечера, ужины у костра, громкие победы и горькие поражения — всё разом закончилось. Её Люмин… её лучшая, единственная подруга прямо сейчас словно оказалась мертва. В один миг превратилась в прах.              Маленькой спутнице не оставалось ничего, кроме как судорожно схватиться крошечными ручками за голову и уткнуться лицом в колени. Она трусливо прятала взгляд, уводя его прочь от безвольно лежащей неподалёку Люмин, и тихо, жалобно скулила. Из её груди больше не вырывалось ни единого членораздельного слова.              Эту звенящую, мёртвую тишину наконец прервала Нахида. Маленькая богиня сделала шаг вперёд и бережно положила прохладную ладонь на подрагивающее плечо феи.              — Её восприятие полностью искажено, Паймон, — с глубокой, нечеловеческой скорбью произнесла Архонт Мудрости, и в её зелёных глазах отразилась неописуемая печаль. — Сказитель выжег в её душе слишком глубокий, неизгладимый след. Это… Это в сотни раз хуже, чем заражение энергией Бездны. Теперь у Люмин совсем другая, чуждая нам реальность. Она… Она больше не та Путешественница, которую ты знала и помнишь.              Паймон рвано вздохнула, задыхаясь от слёз.              — Что… Что же мне делать, Нахида? — еле слышно, сквозь душащие стоны выдавила она, не поднимая головы. — Её слова… Её слова…              Паймон пока сама толком не понимала, что именно пытается сказать. Оборванные фразы вырывались из её уст сами собой, не успевая даже провернуться в мыслях. Но все её беспомощные попытки выразить эту всепоглощающую боль исходили лишь из одной-единственной, самой страшной и калечащей истины, поселившейся на дне её сознания: «Люмин была права».              Посидев так ещё немного в полном отчаянии, Паймон, окончательно обескураженная и морально разбитая, вызвала Чайник Безмятежности. Щелчок — и пространство хижины прорезал мягкий, переливающийся проход в Обитель. Без лишних слов, бережно, но со скорбной отрешённостью они с Нахидой подхватили обмякшее тело Люмин и, словно безжизненный мешок, перенесли его по ту сторону пространства.              Они наивно, слепо полагали, что эта карманная Обитель абсолютно недоступна для чужого вмешательства извне. А конкретно — для самого Сказителя. Как и в первый раз. Паймон и Нахида понятия не имели, какой коварный план уже зрел в голове у Предвестника, и насколько на самом деле порочна их с Люмин близость. Но свято веря в то, что он не сумеет достать Путешественницу из закрытого мира Адептов, они решили отложить вопрос об исцелении морального состояния девушки на потом.              Они оставили её в мнимой безопасности. Наедине с её кошмарами, её синяками и её всепоглощающей тьмой.       Они закрыли за собой дверь, не осознавая, что сами заперли тигра в клетке, ключи от которой всегда находились в руках его безжалостного дрессировщика.