Когда нибудь я убью тебя, Торп.

Колющее ощущение в груди обычно ублажало ее. Такое отдающее чем-то неприлично горьким, острым, обжигающим. Она любила острые ощущения. Любила и ненавидела то чувство, когда тупой наконечник стрелы пронзил ее плечо. Любила и так же ненавидела чувство, когда хорошо заточенное лезвие клинка продырявило ее плоть практически насквозь и ненавидела всей своей душой дальнего предка за то, что лишила подобного удовольствия спустя буквально несколько минут. Но что она ненавидела еще больше, оказывается, было то самое колюще-ноющее ощущение в груди. Когда ей приходилось задерживать дыхание, чтобы не выдать ничего лишнего в его адрес, а его слова новыми ожогами врезались ей в бледную кожу. *** День назад все было в порядке. Она провела еще один час вместе с ним, ни меньше, ни больше, и ушла. Каждый раз она думала над тем, чтобы дать ему лишнюю минуту-секунду, позволить себе утонуть в зелени его глаз еще раз, все еще не признаваясь вслух, а потом подтянуться на носочках так, насколько это возможно, и подарить ему робкий поцелуй в щеку, а затем скрыться в холодных коридорах академии, однако… Такой слабости она себе больше не позволяла. Художник и без того видел ее слабейшую сторону, которая зачем-то в очередной раз открыла ему еще один замок на своем сердце. Ей не было до конца ясно, по какой причине она продолжала это делать, и почему ей не страшно было показать эту свою слабую сторону. Быть может, соседка была права. Как бы Уэнсдей ни была черства, гормоны всегда берут свое. Это лишь гормоны, оба знают это. От этого знания не легче. Ощущается как будто на плечи повесили несколько гирь весом пять килограмм каждая. Определенно, Аддамс не нравилось то, что она чувствовала. Ее сердце обжигало неистовым пламенем, которое словно не только оставляло легкие шрамы на и без того не целом органе, так еще и пожирало ее саму изнутри. И каждый раз, когда это пламя разгорается вновь и вновь, она может чувствовать, как в кончиках ее пальцев легонько покалывает. Вечно отрицая все проявления эмоций девушка в конце концов завела саму себя в тупик, теперь даже не зная, как поступать, что говорить, как смотреть… А Уэнсдей всегда знала, что нужно говорить и как действовать. Нашелся только один недочет, один промах, одна прореха в ледяной глыбе, которая с каждым днем становилась все больше, позволяя таки неистовому пламени обжигать сильнее. Ей это совсем не по нраву. Не будучи в контроле над собственными эмоциями может вытворить что угодно, сказать то, что не нужно и в общем и целом вести себя как провинциальная дурочка. А она такой никогда не являлась. — Нет, Вещь, я так не могу. Я как будто сама от себя прячусь. — она понаблюдала за реакцией скоего карманного друга и тотчас же возмутилась. — Что? Нет конечно. Ты с дуба рухнул? Чушь какая. И Аддамс затараторила, неподобно самой себе, попутно накидывая на плечи любимую кофту и забирая с собой маленький рюкзачок… *** — Входи. — голос художника показался ей более спокойным, чем раньше. Не став сильно возражать и долго тянуть, заходит к нему в комнату, закрывая за собой попутно дверь и представая перед с ним снова. Глаза опущены к полу, как у подбитого котенка, что пришел к хозяину после некоторого времени. Руками она теребит край своей кофты, с головой выдавая себя, свое сомнение, а что главное, свою слабость перед ним. — Ты нервничаешь. Так сложно еще раз попросить меня о помощи? — он как будто читал ее насквозь. Встал из за стола, сделал пару шагов навстречу. Сложил руки на груди, словно ожидая от нее четкого ответа. — Я не нервничаю. И я не за помощью здесь. — Действительно? И зачем же тогда? — Торп звучал крайне снисходительно для человека, который таскался за ней весь первый семестр, а сейчас это она как будто повисла на его шее словно петля, грозящаяся удушить. — Мне нельзя просто поговорить с тобой? — С чего бы? Вопрос обескуражил и поставил в ступор. С чего? Да она сама не знает, с чего. Сердце так чувствует. Вот с чего. — Мне просто захотелось? — боже, ее голос даже дрогнул на секунду от сомнений, роившихся в голове. — Тебе никогда ничего не хочется, кроме как убраться от меня подальше. — он звучит как обиженный ребенок. Впрочем она не лучше. — Что на тебя нашло? — Сука, Аддамс! — и ее кровь застыла в жилах. Слышать собственную фамилию с его уст в этом контексте было сильным ожогом на сердце. Ее взгляд медленно поднялся, встетившись с его темно-зелеными глазами, и, казалось, они были полны то ли разочарования, то ли гнева. — До тебя обычно все так быстро доходит, а сейчасты и одной простой вещи сообразить не можешь. Зачем ты это делаешь? Приходишь, задаешь вопросы. Смотришь на меня, как будто готова дать мне хотя бы один шанс? На кой чёрт, Уэнсдей? Она стояла перед ним в ступоре, не зная, что ответить. Пламя внутри нее как будто разгоралось сильнее, обжигая и губы, заставляя облизывать слегка потрескавшиеся участки кожи, и сердце, что и без того обливалось кровью только при начале сия разговора. Юноша всплескивает руками, незаметно лишь для нее закатывая глаза, а затем в миг преодолевает расстояние между ними, крепко хватая за плечо и сжимая так, словно сейчас сломает. — Ты никогда не поменяешься. — прошептал он, сдвигая брови к переносице и всматриваясь ей в лицо. Ей хотелось гореть под этим взглядом. Гореть от стыда, от вины, что ей неподобна, гореть от количества ошибок, которые совершила. — Ксавье, отпусти. — и он слушается. Его ладонь медленно соскользает с плеча Аддамс, и художник разочарованно делает несколько шагов назад. Сердце пропустило удар, второй. Закололо. — Ты свободна. — холод, особо выделенный им в голосе, убивает. И жизненно важный орган снова пропускает удар, обливаясь кровью. Она собиралась уйти. Честно собиралась взять свой рюкзачок, и, накинув на плечо, покинуть это место и не возвращаться. Ведьма искренне надеялась, что ее сердце отпустит ее подальше отсюда, чтобы никому не было больно. Стоя практически посередине его комнаты, в которой по-прежнему пахло чем то сладко-цитрусовым, она сомневалась как никогда. И все таки почему? Почему ее ноги, не слушаясь хозяйку, поволокли тело к нему навстречу? Почему как только расстояние было преодолено ее руки сразу обвили его талию, сжимая в объятиях? Аддамс чувствует, слышит, как художник сбит с толку и польщен одновременно. В ее голове мгновенно возникает мысль о том, что нужно поскорее отстраниться и бежать, бежать, бежать… Но сильные руки не позволяют. Его руки сжимают туловище с такой силой, словно ребра сейчас треснут. Казалось, что это все, что им было нужно от этого разговора. Словно никакой разговор и не нужен был совсем. Лишь эти объятия. *** — И все таки что-то в тебе изменилось, Уэнсдей Аддамс. — он прощается с ней, пока губы тянутся в невольной улыбке. — Например то, что я начала испытывать страх? — он рассмеялся в ответ. — Дурочка. — А ты придурок. — она фыркнула, показательно натягивая на плечо лямку рюкзака. Сделала пару шагов к двери, остановилась, задумавшись. Развернулась на пятках, за секунду преодолевая расстояние между ними, и, подтягиваясь на носочках, оставляя след своей помады у него на щеке. — И еще вот это. Спокойной ночи, Ксавье. И испарилась во тьме коридоров. А он стоял с открытой дверью, прижимая ладонь к тому месту на щеке, где недавно были ее губы. Вслушивался, как постукивание подошвы ее ботинок отдаляется. И радовался, что запах ее духов остался на его кофте после объятий.