Когда нибудь я убью тебя, Торп.

Скрывать свое недовольство по поводу того что соседка то и дело таскает в комнату своего «возлюбленного» становилось уже практически невозможным. Каждый вечер она возвращалась в Офелия Холл и видела одну и ту же картину : блондинка, чуть ли не пожирающая парня. От такого зрелища аж воротит, хочется просто стереть это у себя из памяти и больше никогда не видеть, но, видно, судьба распорядилась так, что девушки — живут по соседству, и не наблюдать эту картину являлось практически невозможным. От безысходности Аддамс даже пыталась аргументировать неправильность всего происходящего правилами, которые ранее установила мисс Торнхилл, однако подруга постоянно отвечала одно и то же на эти возмущения. «Торнхилл здесь нет». Да, эта Торнхилл у нее уже в горле застряла. Хотелось вцепиться руками Синклер в шею, но учительница так же озвучила правило ранее : «не душить никого во сне и вне», а ведьма четко следует подобным правилам. Хотя, делать ежедневные вылазки в лес и в Джерико они ей не мешали, несмотря на то что это было строго настрого запрещено. *** Взяв с собой некоторые книги в рюкзачке, кофту, смартфон и бутылку с водой на случай того, если все в конец встанет комом в горле и захочется захлебнуться, Уэнсдей недовольно цокала каблуками по мощеным коридорам академии. Она не переставала возмущаться такой наглости оборотня, ведь, в конце концов, это и ее комната тоже. Ее не имеют права выгонять откуда либо, но и находиться в одном помещении со сладкими возлюбленными ей не хотелось, и единственное, что оставалось, это уйти. Думать о том, куда именно черноволосая направляется не хотелось, она бывала там лишь дважды и обещала себе никогда в жизни больше не навещать мужское общежитие в любых целях, однако судьба опять распоряжается иначе. «Какого хрена? Серьезно, Аддамс, это была первая пришедшая тебе на ум мысль. Ты определенно идиотка, если хочешь вернуться.» — твердила себе сквозь зубы девушка, тихо приближаясь к заветной двери. Эта комната для нее была не то чтобы желанной и родной, но, как минимум, там был спокойный человек, который уяснил свой урок с первого раза, там тихо и вполне спокойно, учитывая то, что все, чем юноша обычно занимается это рисование. Обычно художники не столь шумны, сколько оборотни и горгоны, поэтому его общество ведьме приходилось намного более по душе, и даже от себя этого скрывать не хотелось. Принять факт трудно, но это лучше, чем душить себя изнутри этими навязчивыми мыслями. *** И опять повторяется. Тихий стук, такой же тихий, невнятный ответ и разрешение на вход, и Уэнсдей тихо закрывает за собой дверь комнаты. Здесь как всегда пахло чем то хвойным, цитрусовым и нежным, чем именно она разобрать так и не смогла. Помещение всегда охвачено плавным, теплым светом от настольной лампы, которая, по сути, являлась единственным источником в принципе любого света здесь. У окна как всегда стоял мольберт, на нем — очередной накрытый тканью холст, вероятно очередной ее портрет или пейзаж, которые Торп привык рисовать. На нем — футболка кирпичного оттенка, домашние штаны. Волосы заплетены в небрежный пучок, и некоторые пряди чересчур сильно путаются и выпадают из всей прически. На его лице все так же четко выражены скулы, а когда он улыбается — на щеках являются милые ямочки. Он выглядит так безобидно всегда, словно все еще доверяет ей. После всего того, что она сделала. Этот взгляд делал ей больно, нежный взгляд, который бил прямо в сердце, и она готова была умереть прямо перед ним на коленях. Сомнения терзали ее, но все же она пришла. Явилась, в очередной ограждая себя ледяной стеной, сквозь которую не пробуриться. Впрочем, не обязательно было бурить в стене дыру, чтобы растопить. — Ты всегда носишь эту футболку? — осведомляется внезапно Уэнсдей, оставляя все свои вещи на столе художника. Обсидиановый взгляд прилип к окну, выходящему на школьный двор, над которым постепенно сгущались сумерки. — Нет. Ты просто не обращала внимания. — проканстатировал факт, обворожительно улыбаясь. Эту улыбку ей так хотелось стереть с его лица, чтобы ничего не угрожало ее ледяной ограде. Она изнутри чувствовала, как тает от одного только его взгляда. — Почему пришла? — Энид выгнала меня. — его брови удивленно поднялись, словно это была невероятная сенсация для него. — Не смотри так. Они нежились с Аяксом и я решила не мешаться. — И вместо этого решила мешаться у меня. — Я тебе мешаю? — Нисколько. *** Ее всегда утомляли эти скучные задания по каждому из уроков. Зачем ей учить это заново, если она знала это все еще с детства? Да уж. Впрочем студенты не были похожи на людей, которые знали материал наизусть. С ней потягаться могла лишь Барклай, но и они перестали быть соперницами. Сирена, найдя новый предмет обожания, перестала постоянно вешаться на шею Торпа, и у девушки словно отлегло. Она не знала, почему ей так важна эта деталь, однако на сердце и на душе определенно становилось легче, когда она осознавала, что за художником никто не увязывается. Проще было лишь сказать, что она сама за ним увязалась. Что бы ни случилось — будь то скука, или нежащиеся горгона и оборотень, она приходила к нему. Мужское общежитие стало ей вторым домом, а сарайчик, в котором Торп привык работать — вторым местом по посещаемости для ведьмы. Она готова была поспорить на что угодно, юноша был на седьмом небе от счасться, когда она написала ему первое сообщение. И готова была поклясться, что испытывает то же самое. Что то нежное там, в груди. Нежное с привкусом цитруса. — Ты закончишь когда нибудь с этими нудными книгами? Отвлечешься на владельца комнаты? Я тебя практически приютил, Уэнс. — парень был невероятно возмущен, хотя терпел, она же Аддамс. Непоколебимая. — Во первых, для тебя я все еще Уэнсдей. Во вторых — я не хочу отвлекаться на тебя. В третьих — ты меня не приютил. И, последнее, эти книги не нудные. Ты просто не интересовался. — ведьма бурчала себе под нос, перелистывая еще одну страницу учебника по ботанике. — Хорошо. Уэнсдей. Ты спишь когда нибудь? — Сплю. Почему задаешь эти бесконечные вопросы? — Не хочешь отдохнуть? — Хочу. С ее уст это звучало согласием, хотя она даже не успела подумать. *** «…Белые стены пустой комнаты давили. Давили с такой силой, что даже непоколебимая Уэнсдей Аддамс стушевалась под их весом. Это пространство словно было бесконечным. Куда бы не повернула — стены, стены, стены, и они вытягиваются, вытягиваются, вытягиваются… И ты идешь, не чувствуя ног. Опустишь взгляд вниз и снова окажешься наверху. Куда ни глянь — везде отражения, отражения, мелькающие тени, словно в белых стенах, а может, зеркалах, кто то поселился. И ты ускоришь шаг, перейдешь на бег, но вернешься в то место, откуда начал. И ты повторишь попытку выбраться несколько раз, каждый раз обнаруживая себя на исходной точке, словно ты не сделал и шага вперед. Под ногами — пустота, по сторонам — все тот же ты, искаженный, изуродованный зеркальным измерением. Ее таким не напугаешь, и она продолжит идти, упрямо перебирая ногами и преодолевая растущее желание упасть наземь замертво, поддавшись давлению стен. Продолжит идти, спотыкаясь, с каждым разом поднимаясь еще более отчаянно, подавляя в себе нервные вдохи-выдохи. И будеь бежать, пока не упадет на колени от безысходности. Под ногами не чувствуется даже поверхности, по сторонам — опять один лишь ты. И все равно ни единой души. Все равно лишь только один живой человек в этом пространстве, словно никогда и не было остального мира. Пытаешься дотронуться до пола и тонешь в чем то вязком, похожим на густо сваренную и покрашенную карамель. Пробуешь глупо на вкус. Отдает горечью. И чем то цитрусовым. В сердце что то щелкает, и взор твой уже застилается от обсидианово-черных слез. И руки трясутся, а твой же собственный шепот вдалбливает тебе : Проклятье-проклятье-проклятье-проклятье….» *** Просыпаясь в холодном поту, она не рада. Ее дыхание сбито, а руки трясутся так, словно она увидела свой страшнейший в жизни кошмар. И она видела. Нет ничего страшнее для нее, почему то, остаться одной. В этой пустоте, без единого шанса на побег. Как будто она застряла там навсегда, и больше никогда не выберется. На ее глаза накатываются слезы, крупными кристальными горошинами скатываясь по щекам и капая на ладони. Ее тело бьет то ли дрожь, то ли некий припадок, даже сама она не знает этого. Невроятно холодно, до побледневших лишь сильнее губ, будто где то рядом настежь открыли дверь с диким вихрем за ней. Звон в ушах продолжается, напоминая тот шепот, который сводил с ума, будто она была не ведьмой, а сумасшедшей вовсе. — Тише, я здесь. — звучит до боли знакомый голос сквозь этот звон, и теплые руки оказываются на плечах. Ксавье невероятно спокоен для первого раза, когда ему позволили увидеть слабость непоколебимой Аддамс. Его взгляд так же нежен и так же глубок, лицо выражает сосредоточенность и лишь где то в тонко сжатой линии губ читается растерянность и беспокойство. — Боже.. — срывается у нее с губ прежде чем она бросается ему на шею, прижимаясь как подобранный с улицы котенок, нуждающийся в опеке. Юноша опешил. Ее слезы, кристально чистые, скатываются и впитываются ему прямо в кирпичного оттенка футболку, но ему все равно. Он обнимает ее, прижимает к себе из желания защитить ото всех кошмаров, которые мог ей показать ее разум, прижимает к себе из желания помочь, в любой момент броситься перед ней, чтобы защитить и закрыть собой. Ее нервное дыхание вырывается ему прямо в грудь, то ли дуя холодом, то ли согревая. Ее руки обыивают его шею так, словно он — ее единственное спасение во веки. И художник ласково гладит ее по голове, шепча что то успокаивающее, что он сам хотел бы слышать, просыпаясь от кошмаров в полном одиночестве. Только теперь ни она, ни он больше не одиноки. И никогда не будут.