Снежная эклектика

      — Я люблю тебя, Эрен. Повторяю еще раз, чтобы завтра ты не сделал вид, что не услышал или забыл. Хотя от тебя можно ожидать чего угодно…       Жан не поднимает на Йегера взгляд, зарываясь все глубже в его шею. Теплое дыхание обнимает кожу, острый кончик носа очерчивает жилку, но не ранит, а все больше разгоняет по телу жар. Эрен прислушивается к внутреннему голосу, но он предательски молчит, предоставляя возможность разобраться со свалившимся внезапно на голову счастьем самостоятельно. У Йегера никогда не было плана действий на тот случай, если Кирштайн проявит к нему хотя бы минимальную благосклонность. Их первое и такое внезапное соединение выбило его из привычного состояния оплакивания несправедливости викторины жизни по отношению к нему, ведь правильные ответы, как ему казалось, он знал, но применить по назначению все выученные когда-то постулаты не смог. И сейчас он снова совершенно не знает, как себя вести, чтобы не потерять то, что досталось ему так неожиданно.       Несмотря на чистосердечное признание и сброс всех карт, раны на сердце Эрена не затянулись мгновенно. Ему все еще больно. Эта боль не похожа на ту, что он испытал сразу же, как в прошлом году за ним захлопнулась входная дверь гостиничного номера. Та боль была резкой и острой, жалящей, сейчас же Йегер ощущает тянущий, давящий, ноющий спазм, не позволяющий ему до конца расслабиться в руках, о которых он столько времени мечтал.       Влажные ленты волос Жана скользят сквозь пальцы, и Эрену кажется, что интимнее этого касания с ним в жизни не случалось ничего. К привычному сандаловому аромату, который сопровождал Кирштайна еще со школьной скамьи, добавляются нотки горького шоколада, исходящие от намокших после купания волос, морозной свежести воздуха за пределами купели, мяты, которая явно содержится в средствах для очищения воды. Запахи, звуки переливов воды, яркие вспышки света, льющегося из дома, мерцание звезд на черничном полотне неба — для Эрена все становится настолько обостренным, что он на мгновение забывает о сумраке и серости, в которых жил все это время. Но выйти за пределы ада и найти тропинку к входу в настоящую невесомость он все же не может.       — Я не хочу признаваться тебе в ответ… не сейчас… не здесь… как бы мне этого не хотелось.       — И за что ты меня наказываешь?       — Ты воспринимаешь мое нежелание говорить с тобой о своих чувствах, как наказание?       — Все, что ты делал все эти годы, было для меня наказанием, Эрен! Особенно то, что происходило после… после того вечера! Почему ты уехал?       — Ты был пьян… я не мог доверять тебе и воспринимать то, что между нами произошло, как что-то… правильное. Когда мы увиделись на парковке, я подумал, что ты не помнишь ничего, или что для тебя это была лишь игра…       — Игра?!       Кирштайн отрывается от Эрена, огибает его ноги и опускает предплечья на бортик купели сбоку от него. Йегер чувствует волны обиды и раздражения, дрожащие на поверхности кожи Жана, покрывающие ее мурашками. Он хочет их ликвидировать, показать, что для недоговоренностей между ними уже нет поводов, что у него самого уже нет сил сопротивляться. Он хочет снова погрузиться в нежность, которую успел прочувствовать не только телом, но и сердцевиной нутра. Он снова хочет обернуться шелковистым сукном ласки, выжечь на теле раны страстью. Но промелькнувшие перед глазами годы, пленившие его невидимыми цепями, стянувшие его нитями, ранящими тонкую кожу, показывают ему, насколько важно научиться разговаривать обо всем, что основательным весом давит на сердце.       — Жан…       — Я — не самый лучший выбор, малыш, — произносит Кирштайн, отвернувшись от Эрена. — Я часто отсутствую дома, много работаю, забываю о каких-то вещах, которые близкие мне люди считают важными, и не грызу себя за это. Многие осуждают мою неразборчивость в связях, большинство вообще не воспринимает меня всерьез. Я ничего не могу тебе дать, потому что у меня ничего нет. Кроме тебя, Эрен… ты — все, что у меня есть, и я готов отдать тебе себя, чтобы между нами, наконец, восторжествовала справедливость. То равновесие, о котором я думал на протяжении последних лет: ты — мой, я — твой… Если тебе это не нужно, ты должен сказать об этом прямо и честно. Я не герой влажных грез и не пример для подражания, но я действительно без тебя не могу больше. Если для тебя это все слишком… внезапно и откровенно, я пойму, но смирюсь вряд ли. Мне придется нарушить клятвы и навсегда покинуть это место, потому что ощущать твое присутствие рядом, но не быть с тобой, я больше не в состоянии. Ты не должен сейчас ничего мне отвечать, если не хочешь, но не сбегай больше. Либо ставь точку, либо дай мне шанс.       — Ты когда-нибудь встречался с мужчинами?       Жан поджимает губы, собираясь с ответом. Эрену кажется, что он снова падает в пропасть, у которой даже нет дна. Вечное падение, невозможность выбраться, неминуемая смерть — вот все, что его ждет. Он чувствует, как замедляется вокруг них время, как воображаемые песочные часы останавливаются, обращая едва успевшую пуститься в полет песчинку в статичную картинку. Йегер всю жизнь был уверен, что Жан не интересуется мужчинами, поэтому ни одного шанса из всех выдуманных у него никогда не было. То, что их положение в глазах Кирштайна было зеркальным, для него сейчас не имеет никакого значения. У Эрена были связи с мужчинами, был когда-то трепетно ценимый Райнер, но кроме Жана он никого и никогда не любил. Он не испытывал обожания, нездоровой привязанности, зависимости ни к одному из своих любовников. То, что Кирштайн мог принадлежать какому-то другому человеку, и этот человек — мужчина, оставляет на замызганной страданиями душе новые кровоточащие раны.       — У меня есть опыт. Но отношениями это назвать сложно.       — И это…       — Эрен, ради всех святых! Я не собираюсь обсуждать это с тобой!       Жан нервно отталкивается от бортика, явно собираясь увеличить расстояние между ними, но Эрен мягко хватает его за запястье, вновь притягивая к себе. Сейчас ни один из них действительно не должен сбегать.       — Почему Микаса тебя бросила?       Йегер укладывает ладонь Жана на свою шею, не позволяя ему отстраниться. Хищный, но мягкий взгляд Кирштайна скользит по его лицу, вызывая в руках непрошенную дрожь, а внутри — настоящий пожар. Эрен смотрит в ответ решительно, но все же недостаточно уверенно для человека, желающего владеть браздами правления в сложившейся ситуации.       — По тем же причинам, из-за которых это делали другие.       — Но вы же работаете вместе. Можете быть рядом практически все время.       — Да, и это тоже одна из причин. Мы устаем не только от работы, но и от постоянного присутствия в жизни людей, которые, мягко говоря, редко бывают чем-то довольны. А еще реже среди них можно встретить тех, кто интересуется хоть чем-нибудь, кроме биатлона. Мы погрязли в разборках, в борьбе за лидерство и власть, в скандалах, в необходимости держать лицо перед IBU и журналистами. В таком графике выделить друг для друга время сложно даже при большом желании, а у меня особого желания, как ты можешь догадаться, не было.       — Ты сказал, что тебе было скучно с ней.       — А что я должен был еще сказать?! Что я уже отчаялся добиться твоего внимания, поэтому бросился во все тяжкие, чтобы не чувствовать себя одиноко? Поверь, малыш, даже при наличии в непосредственной близости очаровательной женщины с шикарным телом и отменным темпераментом, я не могу чувствовать себя полноценным, потому что ни одна барышня не заменит мне тебя! Можно сказать, что я всегда был самым одиноким из всех в нашей разношерстной тусовке.       — Звучит погано…       — Я и сам поганый! Лучше откажись от меня сразу и не мучайся.       Эрен чувствует подкативший к горлу комок и делает резкий вздох, больше похожий на хрип какого-то животного. И, не справившись с эмоциями, охватившими его после такого странного заявления Жана, начинает хохотать. Истерично, высоко, практически жадно, так, как не мог себе позволить никогда прежде. Он тянет Кирштайна еще ближе, зарывается носом в его волосы, содрогаясь и дергаясь всем телом, не в силах сопротивляться накатывающим на него волнам расслабленности. Его отпустило, пусть и не навсегда, пусть и не так, как он планировал, но все же.       Кирштайн смотрит на него удивленно и, кажется, раздраженно. Не сказать, что он как-то иначе себе представлял их пылкие признания друг другу, но все же настолько откровенно пренебрежительной реакции не ожидал. Идеализировать образ Эрена уже вошло у него в привычку. Ему казалось, что Йегер, давно утративший свою природную остроту, слишком чувствителен к внешним воздействиям, чтобы воспринять его искренность и нервозность как ничего незначащее недоразумение. Эрен останавливает себя, пытается отдышаться, а затем легонько прикусывает Жана за мочку.       — Не надейся, что ты так легко от меня избавишься…       — И что это значит?       — То, что на нашей рождественской неделе в Париже ты купишь мне все, на что только упадет мой взгляд, понятно?       Кирштайн зачарованно разглядывает лицо Эрена, оторвавшегося от его уха. В изумрудных глазах пляшут звездные всполохи. В окутывающем их паре Йегер становится похожим на фантастическое создание, преувеличенно красивое, невероятно статное, недоступное, притягательное и соблазнительное настолько, что рядом с ним действительно становится тяжело дышать. Взгляд этих глаз такой же глубокий, безграничный, сочный, как небо, распахнутое над ними.       — Ты… поедешь со мной?       — Ага. Только ты и я.       — Ты обещаешь?       — Обещаю. Теперь только мы, Жан. Но место моего лучшего друга переходит в другие руки, ты же понимаешь?       Кирштайн фыркает, но не может сдержать расползающейся по лицу улыбки.       — А мое место? Где теперь я?       Эрен берет Жана за руку. Прижимает его ладонь к груди прямо на уровне отчаянно бьющегося сердца. Плевать, даже если назавтра кто-то из них снова обо всем забудет. Плевать, если это всего лишь сон или очередная больная фантазия.       — Там же, где и было всегда. Вот здесь…       — Пойдем!       — Куда?       — Ты издеваешься? Бутылки в баре Порко считать!       — Думаю, что дальше гостиной нас все равно не пустят…       — Идем в комнату, шутник! Давай, шевелись! И не забудь своего Маккуина. А то мне прям совестно, что я вас разлучил.       Кирштайн резко подтягивается на руках и через мгновение уже стоит на бортике, протягивая Эрену руку. Йегер отслеживает движение капель воды по телу, которое в таком ракурсе и состоянии не видел еще никогда. Покрытый чернилами торс и бедра отвлекают внимание от более соблазнительных частей тела, но не настолько, чтобы Эрен не занервничал от предвкушения и не взглянул на то, о чем одновременно и запрещал себе думать все эти долгие годы, и в красках представлял. Но строптивость, сохранившаяся до сих пор в самых глубинах его подсознания, не дает ему протянуть руку Кирштайну без бесполезной возни и сомнений.       — Жан?       — А?       — Сейчас ты не спишь?       — Эм… ну, как видишь, нет.       — А я? Я не сплю?       — Хочешь, ущипну тебя? Проверим! Ты, конечно, все эти годы был в летаргическом сне, иначе я объяснить твое поведение просто не могу, но еще десять минут назад ты был вполне себе живым. Так стонать от одних лишь невинных поцелуев… Ох, малыш… Думаю, эти горы надолго запомнят твой голос. Так же как и все наши друзья, которые явно сейчас не спят.       — Я… оу, как неловко…       — Пойдем! Давай дадим Гуверу возможность завтра поспать подольше? У них комната смежная с нами, Фостер просто не встанет в четыре утра, если всю ночь не будет спать.       — Я не буду вести себя, как развратная проститутка, дорвавшаяся до симпатичного клиента! Это неприлично!       — Ну, значит, я буду. Меня приличия сейчас волнуют меньше всего, если ты не заметил.       Эрену остается только ехидно ухмыльнуться.             

***

             Едва успев подхватить с пола свои драгоценные шмотки, Эрен оказывается в абсолютной власти рук. Кирштайн практически несет его в комнату, которая как нельзя кстати оказывается прямо рядом с выходом в купель. Вряд ли Жан планировал именно такой расклад, когда выбирал место временного проживания, но все же им невероятно повезло в том, что не пришлось тащиться голышом по коридорам и, возможно, столкнуться с кем-нибудь в настолько компрометирующем положении. Эрену на формальности было плевать после разговора с Леви, но подставлять Кирштайна под удар он все же не планировал.       Йегер снова слышит звук закрывающегося дверного замка, но в этот раз он не отдается в ушах болезненной какофонией. Однако маска отъявленного плейбоя, которую Эрен нацепил на себя перед тем, как вылезти из воды, мгновенно слетает с него, стоит им оказаться прижатыми друг к другу у двери, ведущей в ванную комнату. В помещении слишком темно, чтобы можно было полагаться на зрение, поэтому растерянность Йегера для Жана должна быть незаметна, но Эрен понимает, что стоящий перед ним человек достаточно изучил его за годы дружбы, чтобы предугадывать реакции на любые изменения в их коммуникации. И без того серый от полумрака силуэт Жана кажется практически черным из-за татуировок. На Йегера надвигается настоящая инфернальная тень, внезапно ставшая из привычной слишком опасной. Категорически не понятно, что он должен сделать, поэтому Эрен, поддавшись страху, выбирает самый глупый из всех вариантов — тянуть время.       — Мне нужно в душ.       — Ты только что был в воде!       — Она грязная сама по себе! В ней тонна отравы, Жан, а я все же врач.       — Тебе не нужно в душ. Ты чистый!       — Но мне…       — Чего ты боишься?       Эрен чувствует, как по его груди начинают скользить ладони. Не знавшее долгое время ласки тело реагирует на чувственное прикосновение слишком ярко. Захлебываясь собственной беспомощностью перед Жаном, Йегер тихонько скулит. Он накрывает кисти Кирштайна пальцами и направляет их выше к шее, чтобы сомкнуть горячие ладони на ней. Ядовитым вирусом жар Жана проникает под ледяную корку кожи Эрена, и теперь достаточно всего лишь одной искры, чтобы Йегер воспламенился.       Эрен знает, что в ответах Жан не нуждается, но ему не нравится молчаливая война между ними даже в такой откровенной ситуации. Он бы хотел сказать прямо все очевидные вещи: зачем ему нужно в душ, что у него давно никого не было и он внутренне уже сопротивляется возможному дискомфорту, что ему не хотелось бы, чтобы их первая близость, выстраданная, вымученная, выпрошенная у всех магических сущностей, окрасилась неприятными физиологическими проблемами. Но, ожидаемо, молчит.       — Только не говори, что боишься меня, — шепчет Жан, уткнувшись в щеку Эрена, едва тронутую пробившейся щетиной.       — Не боюсь…       — Значит, давай оставим разговоры… пожалуйста.       Фраза звучит скорее вопросительно, но Эрен воспринимает ее как призыв к действиям. Он осторожно касается губами уголка губ Кирштайна, а затем откидывает затылок на стену. Он действительно боится, и виною всему его мечты. Его иллюзорные надежды на то, что однажды Жан у него исполнится. Как желание, загаданное под упавшую звезду. И теперь, когда подставленные ему ладони наполнены лишь им самим, когда подосланному к нему из ада демонами Кирштайну нечем рядом с ним дышать, он мечтает лишь о том, чтобы дальше жить в мире, лишенном сновидений. Чтобы эта близость, завешенная черной далью ночи, стала настолько живой, чтобы воспроизвести ее в сознании было уже просто невозможно. Чтобы два силуэта, растворившиеся в темноте тенями, сплелись друг с другом в странной вечности наяву, а не во сне.       Жан осторожно, почти невесомо оглаживает его губы большим пальцем. Не встретив сопротивления, слегка приподнимает левую сторону верхней губы, приоткрывая зубы. Даже в почти полной темноте Эрен видит пугающий блеск в глазах Кирштайна, и под этим взглядом он готов сгореть, как сухая трава под случайно оставленной на солнцепеке стекляшкой. Существование в выстроенных когда-то стенах вокруг себя больше невозможно. Он хочет выйти наружу, отдавшись всем чувствам, поддавшись на все уловки, нарушая клятвы, став покорным рабом. Ведь это рабство — райская пытка, сладкая сказка, мечта, которая невероятным образом умудрилась стать исполненной.       Эрен прикусывает мягкую подушечку, а потом и вовсе втягивает палец в рот, позволяя солоноватой коже коснуться самого корня его языка. Жан давит рукой вниз, заставляя Йегера открыть рот. Ладонь обхватывает угол челюсти, мягкие губы ласково касаются губ Эрена и именно в этот момент он готов умереть, потому что распрощаться с жизнью уже не жалко. Этот поцелуй: нежный, хрупкий, лишен уже испытанной ими ранее взрывоопасности. Теперь Йегер слышит свой стон: вибрирующий, отчаянный, тихий, но умоляющий. Он прикусывает нижнюю губу Жана, а затем отстраняется и снова начинает хихикать.       — И что тебя развеселило на этот раз?       Эрен кладет пальцы Кирштайну на щеки. Водит ими по лицу, словно слепой, пытаясь запомнить каждую их черту. Даже если бы он лишился зрения навсегда, то не смог бы забыть ни одну из особенностей внешности Жана, но тактильные ощущения — это совершенно другое. Острая линия челюсти, впалые щеки, прямой нос, разрез глаз, виски, гладкий высокий лоб, грубоватая кожа, не знавшая изъянов — наощупь все приобретает совершенно другой вес. Он обхватывает предплечьями голову Жана, сцепив пальцы в замок на его макушке и выдыхает:       — Когда я представлял, как целую тебя, то никак не мог найти в этой картинке места для твоей блядской серьги. Я думал, что она будет мешать.       — А что ты думаешь теперь?       — Что… я все еще не могу… я…       Ледяным кнутом теперь уже по разгоряченной коже Эрена снова скользят руки. Жан пробирается ладонями через каждый выступ твердой груди вниз к ребрам, оглаживает их грани. Когда одна из ладоней трепетно касается округлости пупка, Эрен нервно поджимает живот.       — Я думаю, что сумею показать тебе, что такая мелочь никогда не будет являться настоящей проблемой…       Руки плывут ниже, пальцы оглаживают тазовые кости, пробираясь к бедрам. Эрен начинает шумно дышать, превращая свои приглушенные стоны в шепот молитвы в ограничивающих их общее на двоих пространство стенах. Жан игнорирует самые чувствительные места, направляя ладони к внутренней поверхности бедер. Йегер не открывает глаз, потому что боится упасть в омут ответного взгляда. Кирштайн заползает прямиком к нему под кожу, практически неслышно, как змея. Как хладнокровная рептилия, умудрившаяся заразиться исходящим от тела Эрена дьявольским зноем, способным сжечь все на своем пути.       Ладони перемещаются на ягодицы. Эрен тянется вперед, наощупь находя желанный рот, и мягко просачивается вовнутрь языком. Гладкая атласная слизистая на вкус как сладкий нектар. В переплетении их языков лишь чувственность и ласковость. Йегер слышит, как Жан пытается украсть его дыхание, шумно втягивая носом воздух, нагревшийся уже до невероятных пределов. А следом Кирштайн легко подхватывает его под бедра и усаживает на себя, плотно прижав податливое тело к стене.       Эрен стесняется, потому что его отношение к ситуации уже не может оставаться незаметным. Он чувствует ответную реакцию на все действия задней поверхностью ягодиц и лишь сильнее впивается в плечи Жана, чтобы окончательно не потеряться в эмоциях. Он забрасывает голову назад, подставляя шею под почти невесомые касания губ, а затем чувствует, как к лихорадочно бьющейся жилке прикасается язык.       Кирштайн наслаждается вкусом его кожи медленно. Каждый миллиметр вытянутой в экстазе шеи утопает в ласке. От шеи поцелуи расползаются выше к челюсти, к щеке, к крыльям носа. От носа к переносице на лоб, через него — сначала к одному виску, затем по той же траектории к другому. Скулы, впадинки под глазами, каждый глаз — все покрыто бархатом осторожных касаний. Миллиарды искорок блаженством рассыпаются от лица по всему телу.       Йегер осторожно двигает бедрами, чтобы исстрадавшееся без внимания природное основание получило немного внимания. За что получает практически неощутимый укус в ключицу.       — Не торопись… пожалуйста.       Эрен выдыхает свое ответное: «Пожалуйста», куда-то в пустоту пленившей их ночи. В пустоту, лишенную всяческих границ. Жан отрывает его от стены и несет вглубь комнаты. Мягко опускает на свою кровать, погружая пышущее жаром тело в холод аккуратно сложенного одеяла.       Кирштайн приподнимается на локтях, чтобы заглянуть Эрену в лицо. Сквозь окно просачивается желтоватый свет горящего неподалеку фонаря, поэтому по-настоящему скрыть ничего уже не получится. Йегер медленно ведет коленкой по расписанному бедру, удивляясь мифическому контрасту их кожи.       — Я…       — Молчи…       — У меня…       — Эрен… пожалуйста!       Новый поцелуй ощущается иначе. Он как будто первый, как будто совершенно новый. Глубокий, возвышенный, но не дерзкий. Эрен снова теряется в своих чувствах, не зная, что ему делать. Он прижимает Жана к себе, вынудив его полностью улечься сверху, сгорая от соприкосновения их оснований друг к другу. Это совершенно не то, что он когда-то себе представлял, о чем фантазировал. Это гораздо, гораздо лучше.

      «Я хочу стать пеплом под твоими руками»

      Жан отрывается от поцелуя, возвращаясь к обследованию шеи. Влажные дорожки, оставленные языком, охлаждаются, но не заставляют Йегера переключить на них свое внимание. Губы смыкаются на ключице, волнообразно очерчивая ее полностью, плавно переходя от одной стороны тела к другой. Опорная рука зарывается Эрену в волосы, свободная — начинает путешествие по телу, отдаваясь взрывами от каждого касания. Йегер надсадно стонет, вплетая пальцы в волосы на затылке Жана, ерзает, пытаясь создать такое нужное ему сейчас трение. Живот становится влажным, что вынуждает Эрена впасть в безумие.       Он просит все больше огня. Притирается, впитывая всю их близость в каждый фрагмент тела. Ладонь Жана снова останавливается на тазовой кости, нежно очерчивая ее выступ. Пальцы перемещаются дальше, ногти легко скребут шелковистую кожу бедра, спускаясь все ниже к внутренней его поверхности. Затем широким движением ладонь возвращается выше, останавливаясь в плюшевой пыльце ухоженных волос, не касаясь запретных пока еще мест. Эрен не понимает, кто именно запретил Жану прикасаться к его члену, но, видимо, главный здесь далеко не он, поэтому следует смириться с тем, что эта близость пойдет не по его сценарию.

      «Я хочу пронести тебя сквозь эту ночь и еще сотню, тысячу следующих»

      Кирштайн отрывается от Йегера слишком внезапно. Эрен непонимающе вскидывает подбородок, но уже через мгновение их комнату снова озаряет его высокий и отчаянный стон, потому что губы Жана смыкаются вокруг соска. Свободная рука ощутимо давит на живот, и, не прерывая давления, подбирается через торс к второй выпуклости.       Йегеру кажется, что это блаженство длится уже целую вечность. Бесконечная пытка тишины в отсутствие вербальной реакции на происходящее со стороны Жана вгоняет его в ступор. Но стоит только ему пошевелить бедром, к которому прижимается горячий член Кирштайна, как в живот, отчаянно вылизываемый Жаном, выбрасывается вибрация от его низкого и протяжного стона. У всякого терпения есть предел. За свои пределы Йегер вышел еще в купели.

      «Выгнись мне навстречу черной кошкой. Склонись надо мной грациозной пантерой. Забери себе всю мою нежность. Убей меня. Убей, чтобы я мог возродиться вновь в твоих руках»

      Поцелуями покрывается уже внутренняя поверхность бедра. Одного, другого. Зубы прихватывают тонкую кожу, скорее мягко царапающе, чем серьезно. Эрен тянет руку к ноющей плоти, но Кирштайн властно обхватывает его запястья и припечатывает руку к постели. Язык огибает, кажется, каждый волосок, забирается под коленку, движется к голени. Кирштайн садится на пятки и кладет ласкаемую ногу к себе на плечо, взглянув, наконец, Эрену в глаза.       Йегер не видит в его взгляде похоти, только невероятное обожание, обожествление, желание не столько обладать, сколько иметь возможность хотя бы прикоснуться к прекрасному. Жан всасывает кожу у щиколотки, проходится языком вдоль пятки, широко лижет стопу, заставляя Йегера дернуться от щекотки. Выцеловывает рисунок на подъеме ступни, мягко касается губами подушечки каждого пальца, а затем и вовсе втягивает большой палец в рот. Облизывает каждый пальчик отдельно, все вместе, заставляя Эрена до боли сжимать кулаки вокруг схваченного им одеяла. Во взаимных стонах растворяются все другие звуки: не слышно тиканья часов, мерно отсчитывающих их время, шуршания в коридоре, визга поднявшегося за пределами дома ветра.       Жан возвращается к центру тела Эрена тем же путем, обхватывая губами все, что попадается на его пути. Снова поднимает глаза, сталкиваясь с бездной помутневшего взгляда, пугающего его, но не сбивающего с выбранного курса. Йегер выгибается в пояснице, когда основания его члена слегка касается язык. Кирштайн осторожно шелестит губами по каждому миллиметру, двигаясь выше. На пробу лижет головку, словно кот, лакающий воду. Снова устремляется вниз, чтобы лизнуть всю бархатистую поверхность от основания до самого кончика. А затем Йегер на мгновение выключается из реальности, потому что его исстрадавшееся без ласки естество оказывается в жарком и тугом плену рта Жана.

      «Дай мне больше, чем любовь, больше, чем первобытный страх. Подожги эту землю и пусть огонь поглотит нас, пусть уничтожит. Убей меня…»

      Эрен толкается навстречу движениям, чувствуя головкой расслабленное горло. Он всхлипывает и воет, зная, что сейчас все может закончиться. Но не ожидает, что так просто никто его из силков не выпустит.       Отстранившийся Кирштайн кажется недоступным и далеким. Он снова ласкает ладонями колени, голени, стопы. Выпрямляет ноги Йегера, а затем мягко переворачивает его на бок, чтобы тут же припасть к задней поверхности бедра у округлости ягодицы. Эрену кажется, что он упал в бочку с медом, ведь буквально каждая его выпуклость и впадинка окроплена поцелуями. Практически незаметно для него самого, Йегер оказывается лежащим животом на кровати, уткнувшись носом в подушку. Она пахнет Жаном. Восточный пряный аромат заползает в легкие, не давая ровно дышать, заставляя пульс в ушах грохотать все сильнее. Ладони под коленками, на бедрах, ягодицах, на ямочках на пояснице. Язык вдоль каждого позвонка от самого копчика к шее. Легкий укус на загривке, обратный путь вниз через лопатки, ребра, ограненную талию.       Эрен не хотел бы думать ни о чем, но все же в сознании вспыхивают болезненные вспышки стыда, когда он чувствует, как горячие руки раздвигают его ягодицы и скрытые обычно ими места опаляет чужое дыхание. Он хочет сопротивляться и умолять остановиться уже сейчас, но до конца честной с ним всегда была лишь боль. Удовольствие же всегда ходило по тонкому льду, оставляя за собой право командовать парадом. Поэтому Йегер сдается. И превращается в один лишь громогласный поток стонов, когда язык Жана прикасается к местам, которых никогда ничей язык еще не касался. Кроме Кирштайна, Эрен бы не позволил это никому.       Его подбрасывает на волнах яростного экстаза, когда губы неумело, но ласково сжимаются вокруг мышц. Его трясет и выбрасывает за пределы сознания, когда язык оглаживает вход в тело снаружи, спускается ниже к слишком чувствительной коже, поднимается выше к копчику. Его уносит к самому краю неба, когда язык несмело проталкивается вовнутрь. Эрен превращается в клубок нервов, в сосредоточение эйфории. Он лихорадочно подмахивает бедрами, грубо притираясь сочащимся членом к вельветовой поверхности одеяла, пытаясь излиться и завершить уже свои мучения. Не прекращая ласки, Жан подхватывает его под бедра и приподнимает ягодицы выше, чтобы рукой огладить требующее разрядки место.

      «Покажи мне возрождающееся в лучах восхода солнца небо. Утопи меня в его глубине. Убей меня, чтобы я никогда больше не смог почувствовать боль от того, что тебя нет рядом. Награди меня собой… ты — все, что у меня есть»

      Кирштайн отрывается от растерзанного лаской пространства и приподнимает Эрена еще выше, вынуждая встать на колени. Йегер готовится к острой боли, которая непременно сменится удовольствием, но далеко не сразу, превращая тягучее ожидание оргазма в очередную пытку. Но вместо этого чувствует, как его ноги плотно прижимаются друг к другу, как Жан обхватывает коленями его икры, как между соединенных бедер, наконец, скользит его член, подрагивающий и влажный.       Йегер поднимается вверх и прижимается спиной к груди Кирштайна, чтобы срастись с ним окончательно. Синхронные движения вынуждают их даже стонать в унисон. Эрен смотрит на руку, увитую вензелями, мистическую, плавно, но довольно жестко двигающуюся на его члене, и действительно практически умирает. Он обхватывает шею Жана рукой, стараясь быть еще ближе. Вместо очередного стона вязкую, испорченную неприличными звуками, запятнанную спертым воздухом, вакуумную пустоту их комнаты озаряет:       — Я люблю тебя…       Он повторяет это, как умалишенный, не в силах остановиться. Как мантру, как еще одну молитву, как обращение ко всем святым, покинувшим его.       — Я люблю тебя… я люблю тебя… Жан…       Еще несколько рваных движений, еще десяток столкновений бедрами, еще несколько выкриков в обуглившееся вокруг них пространство, еще тихое: «Пожалуйста», и для обоих все завершается.       Доказательства того, что произошедшее не было сном, стягиваются на коже неприятной липкой пленкой. Йегер восстанавливает дыхание, привалившись к осевшему на пятки Кирштайну, не в силах оторваться от него ни на минуту. Чистой рукой Жан ласково перебирает волосы на макушке Эрена, а затем и вовсе убирает упавшие пряди от шеи, чтобы снова подарить ей нежный поцелуй.       Йегер рассыпается. Он даже не превратился в уголь, а сгорел целиком и без остатка. В реальность его возвращает легкий поток воздуха в щеку. Повернув голову, Эрен видит устало улыбающегося Жана, смотрящего на него все с тем же слепым и безмерным обожанием.       Йегер касается его щеки рукой, словно не веря, что человек перед ним живой и настоящий. А следом склоняет голову, чтобы теперь уже по-настоящему родные губы прижались к его лбу.       «Убей меня. Пожалуйста…»