Снежная эклектика

      Последние полгода своей жизни Райнер потратил на ложь. Но если до судьбоносного вечера встречи он лгал окружающим, то теперь привычка обманывать и обманываться распространилась в нем и на самого себя.       Желание заполучить Эрена себе не поддавалось логическому объяснению. Браун осознавал, что испытываемые к парню чувства мало походят на здоровую привязанность, но сделать с этим ничего не мог. Ровно в тот момент, когда он услышал стон Йегера из-за закрытой двери в доме Порко, внутри распустилось что-то, чему даже не было правильного наименования. То, о чем, казалось, давно было позабыто.       Райнер действительно очаровался хозяином особняка, и это, пожалуй, было единственной правдой за последние месяцы его жизни. Галлиард казался ему удивительным и уникальным, сказочным созданием, способным перевернуть его существование и добавить в него новые краски. А еще он был совершенно не похож на Эрена, но об этом Браун задумался уже гораздо позже.       Желание заполнить образовавшуюся пустоту плавно перетекло в одержимость завладеть Порко. Райнер искренне считал, что любой клин можно выбить другим клином, и не видел проблемы в том, чтобы отдаться во власть случайно встреченного человека, ведь это могло бы помочь. Мысли о Галлиарде, темные, склизкие, пугающие, словно рой мух жужжали в голове, не давая никакого покоя. Но в его жизнь вмешалась Судьба, и призраки прошлых ошибок вылезли наружу сразу и все, заставив Брауна качаться на волнах противоречий. Он хотел Порко, страстно и мучительно, ведь это бы помогло ему вновь почувствовать себя живым. Но Эрен, которого он когда-то по собственной глупости потерял, Эрен, заменивший ему однажды практически все, Эрен, дикий, страстный, гордый — не шел ни в какой сравнение с тем, о ком ничего толком не было известно. Райнер вцепился в прошлое, в котором когда-то был счастлив, на миг позабыв о том, что идти по жизненному пути трезво можно только смотря вперед. Если бы только Галлиард сдался сразу, событий следующих нескольких месяцев просто не случилось бы. Райнер был проклят, и осознавал это.       Но Армин подарил ему шанс. Возможность изменить прошлое. Йегер, опущенный на самое дно вскрывшимися о Жане подробностями, не мог похвастаться стабильным эмоциональным фоном, а это значило, что ему можно внушить все, что угодно. Браун не собирался отказываться от плана по завоеванию Порко, но Эрен сам приплыл к нему в руки. Зачем лишать себя удовольствия получить все и сразу? А если что-то одно не получится, на заметке всегда будет запасной вариант.       Убеждать Йегера в том, что Кирштайну нет до него никакого дела, было довольно просто. Эрен редко приходил в себя настолько, чтобы иметь возможность здраво оценивать то, что ему говорят, поэтому ответы на любые вопросы о содержании их разговоров просто не доходили до нужного мозгового центра, а ненужная информация там и вовсе не задерживалась. Он перестал сначала воспринимать слова Райнера в нормальном ключе, а после совершенно устал спрашивать о чем-либо в принципе.       С Жаном было сложнее. Кирштайн не был во власти демонов, находясь в плену расплаты за свои ошибки, но все равно в нервозности был по шею, что позволяло ему действовать импульсивно. Жан всегда был спокойнее и уравновешеннее Эрена, его реакции были продуманнее и сложнее, и каждый раз, когда Браун принимал от него звонок, на него нападало ощущение, что он в любую минуту сможет совершить ошибку. А любая ошибка привела бы к тому, что Кирштайн вырос бы на пороге их дома, словно вызванный из ада бес, и мнимому счастью Райнера пришел бы конец. Эрен никогда не выбрал бы его.       Подкармливать депрессию Йегера было полезно, с какой стороны на это не посмотри. Он тянулся к ласке, хоть самостоятельно и не заказывал ее. Он тщательно выполнял все домашние обязанности, тратя на это весь остаток сил и времени вне работы, поэтому на глупые размышления у него просто не оставалось энергии. Большую часть времени он был по-настоящему милым: тепло улыбался, интересовался самочувствием Брауна, справлялся о продвижениях в расследовании. Касался… невесомо, ласково, так, как было вовсе ему не свойственно. Любой другой увидел бы в этих жестах поддержку и участие, но только не поврежденный мозгом Райнер, который любую их коммуникацию наделял интимным подтекстом. Нужно было лишь подождать, пока парень освободится от оков своей нелепой любви, очистится, и сможет подарить себя целиком и полностью, не задумываясь о последствиях и том, как это будет выглядеть со стороны.       Коммуникация с другими людьми должна была быть сведена к минимуму. Во всяком случае, на первом этапе «выздоровления». Поэтому Райнер настроил Флока против Эрена, вложив в его голову мысль о том, что каждого участника их коллектива Йегер теперь ненавидит до беспамятства. Фостер новые знания воспринял скептически, но решил не лезть на рожон и не привлекать к себе пристального внимания посторонних попытками добиться от Эрена каких-то комментариев, ведь правда о его собственном проступке наружу так и не выплыла, а неконтролируемый Йегер в гневе мог наделать много шума. Конни, Марко, Армин и Эрвин в поле зрения не появлялись, не тревожили телефонными звонками и представляли собой безопасность в чистом виде, поэтому Браун о них даже не думал. Аккерман исчез, оборвав все контакты, Гуверы были заняты лишь рожденной дочерью. Райнер предпочитал о них ничего не узнавать, чтобы излишние навязчивые мысли его не беспокоили.       Расследование застопорилось еще в самом начале. С Райнером никто не хотел говорить в городе, где пропала Пик, соседние деревушки могли похвастаться лишь стариками, которые о событиях нескольких лет давности уже ничего толком не помнили. Все полицейские каналы связи Спрингер ему прикрыл, хотя даже в этом Браун Эрену приврал — приятелей в полиции у него было всего два и они оба были довольно тесно знакомы с Конни, так что удивляться их отказам в сотрудничестве было бессмысленно. У него не было ничего, только отзывчивость Эрена, его забота и шанс на то, что их отношения рано или поздно перейдут в другую плоскость. Поэтому Райнер лгал: о том, где именно был, пока якобы искал новые факты, о зацепках, которые пока нельзя озвучивать, о людях, с которыми он встречался. Браун ездил в Париж и жил там у своего бывшего любовника, оказавшегося слишком добросердечным, чтобы отказать Райнеру в крове, тратя все время на основные рабочие обязанности, которые с него никто не снимал. На ватманах можно было писать что угодно, Йегер никогда на них даже не смотрел. Браун стремительно терял возможность разобраться с проблемами Порко и выставить себя в лучшем свете перед ним, зато Эрен был практически полностью в его власти. Хотя бы одного зайца он обязан был поймать.       Йегер был для Райнера навязчивой идеей всегда. В школе, когда между ними еще ничего не было, позже, когда о расставании оставалось только жалеть, в те моменты, когда они вновь встречались. Даже если бы Эрен не рассказал о том, как страстно влюблен, Браун бы все равно об этом узнал, ведь привычка следить за людьми была не только у Арлерта.       Он видел их тогда у беседок. Видел Йегера, трясущегося от возбуждения в руках Кирштайна, прекрасного, взрывного и совершенно необузданного. Эрен никогда не был таким с Райнером, ни единого раза. Страшно подумать, чему еще свидетелем бы стал Браун, если бы парочку не застукал за непотребствами Арлерт. Райнеру пришлось покинуть свое укрытие, чему он был опечален и рад одновременно.       Он вышел вслед за Эреном с дискотеки. Хвала дому Галлиарда, в нем столько темных углов, где можно спокойно стоять, оставаясь незаметным. Он видел, как Кирштайн тащит Йегера в дом, слышал плеск воды, созерцал новую страсть и то, как нужный ему без объяснений причин человек дарил себя другому. Райнер убеждал себя в том, что хочет Порко, но это не помогало. Если бы только Галлиард сдался сразу…       Но приобретенная благодать в виде Эрена на его кухне, в его постели, на веранде и в мыслях не могла длиться вечно. Все рухнуло, когда к их сплоченной команде присоединился Зик. Браун совершенно не помнил его и никак не мог совместить образ здоровенного мужлана с мальчиком на фото, которые Йегер ему показывал. Мужчина выглядел опасным и грозным, страшным и способным принести с собой неприятности. Что ж, возможно, в людях Райнер все же разбирается.       Как только Зик озвучил свои мысли относительно Порко, внутри снова все забурлило. Браун уже не мог разбросать страсти, кипящие в груди, по разные стороны организма. Какие именно эмоции в нем принадлежат Эрену, а какие — Галлиарду. Все смешалось, образуя лавину, готовую снести все остатки самообладания. Желание защитить Порко вышло вперед, позже накатила меланхолия. Страх потерять то, что он уже приобрел, вышел за все грани. Йегер ведь почти сдался, то, как он отвечал на поцелуй, как плавился и дрожал, намекало, что подождать осталось совсем немного. Но Райнер выбрал бежать, а не бить, и эта ошибка стоила ему всего. Это все действие проклятия, не иначе.       Он следил за Эреном и домом. Ждал, когда же, наконец, Зик покинет родной город, чтобы поговорить с Йегером наедине, признаться в чувствах, застолбить за собой право распоряжаться его жизнью так, как Райнер считает нужным. Убедившись, что старший Йегер уехал, выждав еще несколько дней, Браун решительно очищает мансарду от напоминаний о неудачной попытке завоевать Галлиарда и садится в машину. Он получит от Эрена все, о чем так долго мечтал.             

***

      Новостей от Зика не было уже несколько дней. Эрен не находил себе места, но звонить боялся, ведь это могло помешать чему-то важному. На работе от него не было никакого толка, поэтому впервые за несколько лет Йегер берет полноценный отпуск, чтобы разобраться со скопившейся в доме пылью и попытаться привести мысли в порядок. Все дни, пока Зик жил с ним, о Райнере он старался не думать, но с момента отъезда брата все снова пошло под откос. Вечер встречи, тайны, Жан, Райнер, истерики, боль, снова Жан — и так по кругу. Он уже почти хватался за телефон, но останавливал себя. Все его существование заполонил страх. Страх отказа. Он Кирштайну не нужен. Так сказал Браун. По непонятным причинам Йегер ему верит до сих пор.       Звонок в дверь отвлекает его от уборки. Попросив Пьера вести себя прилично и не нестись на улицу при первой же возможности, Эрен идет в холл. Открывает дверь и, поддавшись внезапно возникшему смятению, пятится назад.       — Что ты здесь делаешь?       — Пришел поговорить… не выгоняй меня.       — Думаю, Райнер, что разговаривать нам не о чем.       — Заяц, я…       — Перестань так меня называть! Господи, знал бы ты, как я это ненавижу!       — Ты никогда не говорил… я думал, что…       — Ты много думаешь. Слишком! Может, проблема в этом?       — Разреши мне войти.       — У тебя пять минут. Я занят.       Пьер сбегает из гостиной, стоит ему завидеть Брауна. Кот мужчину никогда не любил, что Йегер находил странным, ведь его Пьер был существом своенравным, но в целом довольно спокойным. Жана же он обожал и не упускал случая качественно испачкать шерстью какой-нибудь очередной «дырявый» и жутко дорогой свитер.       — Чего ты хочешь?       — Я… я пришел, чтобы предложить тебе быть вместе. Официально, Эрен. Чтобы в мой дом переехала не часть твоих вещей, а ты… весь ты…       — Ты что несешь?!       — Я хочу быть с тобой.       — Я… ладно… Я отвечу тебе согласием на все предложения, если ты искренне ответишь на мои вопросы.             

Бить или бежать?

      — Хорошо.       — Жан хоть раз говорил, что не хочет разговаривать со мной или видеть?       — Нет.       — А что он говорил?       — Что хочет с тобой встретиться. Он начал с этого первый же диалог, который случился у нас сразу после того, как он подогнал к дому твою машину.       — И что ты на это ответил?       — Что ты не хочешь с ним разговаривать.       Эрен обессилен, подавлен, снова убит. Все эти месяцы, пока он мучился от неопределенности, пока мечтал о разговоре, встрече, покаянии, Кирштайн стремился к тому же. Они могли бы разобраться во всем еще тогда, не тратя время на бессмысленные переживания. Йегер давно простил, понял. Он видел Гуверов в областном центре, осознал, что случившееся на Бертольда если и повлияло, то совершенно не так, как происходило в его фантазиях. Он отпустил и был готов, боялся, но верил. А Браун все сломал, разрушил.       — А потом? Что он… что он говорил потом?       — Первые несколько месяцев только то, что ему нужно тебя увидеть. Просто увидеть. А потом перестал звонить…       — Но ты повторял, что я этого не хочу, так?       — Да.       — А Флок?       — Я сказал, что ты ненавидишь его.       — Райнер! За что… почему?       — Я хочу быть с тобой. Я не видел другого способа обратить на себя твое внимание.       — Ты идиот?!       — Наверно. С точным описанием себя я пока еще не определился.       — И ты так спокойно об этом говоришь?!       — А что мне еще остается делать? Ты пообещал, что поедешь со мной, если я озвучу тебе правду. Вон она, твоя правда, Эрен. Я отгородил тебя от всех, чтобы ты излечился. Чтобы заметил то, что находится прямо под твоим носом.       — Если ты все эти годы любил меня, то почему бросил? Еще в школе!       — Не знаю. Я испугался. Что о нас всем станет известно. Что это будут обсуждать. Ты всегда был нервным, и неизвестно, как это отразилось бы на тебе.       — А сейчас ты, значит, этого не боишься?       — Нет.       — Но ведь ты сам был инициатором того, чтобы мы с Жаном были вместе! Ты подстроил распределение комнат, подговорил всех, ты…       — Тогда я еще не понимал, что со мной в состоянии сделать ревность. Я думал, что у вас ничего не выйдет. Потом я увлекся Порко, и…       — И твое увлечение длилось ровно два дня. Ты это хочешь сказать?!       — Нет… не знаю.       — Райнер, а как же расследование?       — Его не было. До тех пор, пока ты согласен был мне помогать, оно должно было продолжаться. Но только на словах.       — Ты — чудовище! Убирайся из моего дома!       — Нет! Нет! Ты обещал!       — Ты думаешь, что после всего сказанного, я пойду собирать вещи?! Ты совсем не в себе! Зик был прав!       Эрен срывается с места, чтобы выйти из комнаты, но Браун преграждает ему путь. Пользуясь преимуществом в росте и силе, Райнер практически скручивает Йегера, помещая его в свои медвежьи объятия.       — Ты обещал… ты ведь только мой… теперь уже навсегда.       То, что происходит дальше, Эрен старается не запоминать. Болезненные укусы на шее, цепкую хватку в волосах, вес тела, придавливающего его к дивану. Йегер чувствует себя беспомощным, слабым и безвольным. Но у него есть преимущество, о котором Райнер ничего не знает. У него есть сила, которой наградили его когда-то против воли. У него есть его демоны, телохранители, готовые отдать все, что у них есть, чтобы сосуд, в котором они жили столько лет, ни коем образом не пострадал. Призвав их на помощь, Йегер наполняется мощью и в одно движение сбрасывает Брауна с себя.       — Выметайся! И больше никогда, слышишь, никогда не приближайся ни ко мне, ни к Жану! Если в течение трех секунд ты не испаришься, я вызываю полицию!       Райнер встает с пола. Он проиграл, отдал все свои призовые очки, даже не успев вдоволь ими насладиться. В голове только туман, сталкивающиеся друг с другом облака, начинающие смертоносную грозу. Он покидает дом Эрена и садится в машину. Он поедет на склон. Если Галлиард и сейчас откажется его спасти, то выход только один — смерть.       Йегер наблюдает в окно за отъезжающей машиной. Запоздалая истерика все же проникает в его клетки, вынуждая снова давиться целым фонтаном непрошенных эмоций. Он оседает на пол прямо в холле, обнимает прибежавшего на спасение хозяина Пьера. И тянется за телефоном.       Тоска. Боль. Тахикардия.

      

«Жан»

      — Ты нужен мне… пожалуйста… пожалуйста, приезжай.             

***

      Кирштайн перекидывает тяжелую сумку на другое плечо. Словесный поток в трубке разобрать на отдельные составляющие сложно, и все, что он успевает понять — у Эрена истерика. Горькая, натуральная, посещающая мужчину только тогда, когда совершенно нет возможности выпустить наружу эмоции как-то иначе. Надрыв и совершеннейшая безысходность, пульсирующие на том конце провода, вынуждают Жана действовать очень быстро.       На вокзале многолюдно и шумно. Ему пришлось выйти из здания на улицу, чтобы услышать хоть одно слово. Поэтому сейчас он бежит назад, бесстыже распихивая спешащих к поездам пассажиров, чтобы найти Микасу.       Девушки нигде нет. Ее подопечные, Хитч и Петра, топчутся у автомата с напитками. Оруо скачет вокруг Фалько, уговаривая его присоединиться к партнершам по команде. Все спортсмены сборной, принимающие участие в летнем биатлоне, сегодня должны выдвинуться из Парижа в пригород на тренировочную базу. Кирштайн обязан доставить их туда и грамотно разместить, а после он сможет наслаждаться двумя месяцами отпуска и подготовкой к августовским пресс-конференциям о грядущем новом сезоне. Но сейчас нет ничего важнее, чем Эрен. Ничего больше и никогда не сможет быть важнее, чем он.       — Где Мика?       — Ушла к кассам. С нашими билетами какая-то неразбериха. А что такое? — отвечает ему Хитч.       — Она срочно мне нужна! Боюсь, что звонящий телефон она просто не услышит.       — Жан! Стой!       Кирштайн несется к кассам, но девушку не находит. Он судорожно мечется по вокзалу, но в спешке все равно успевает заметить, что до отправления их поезда остается всего пятнадцать минут. Электронное табло, будто нарочно, издевается над ним, ведь состав, способный отвезти его к Эрену, стартует от платформы еще раньше. У него в запасе не больше трех минут. Если он не успеет на поезд сейчас, то единственным вариантом добраться до дома будет пересадка на трех автобусах и ловля попутки, которую в тех краях еще надо дождаться и не умереть от старости. Он должен попросить Микасу подменить его лично, поклясться, что это в последний раз, надавать кучу нелепых обещаний, удостовериться, что они договорились. Внезапно на плечо ложится ладонь.       — Что случилось?       — Где Мика? Ты видел ее?       — Хэй, дорогуша, полегче! Эта футболка стоит больше, чем ты в месяц зарабатываешь!       — Армин, мне не до этого сейчас!       — Ну, тогда я повторяю свой вопрос — что случилось?       — Эрен… Эрен звонил. Ему нужна помощь. Он… черт, Арми, он воет! Я не понял ни слова из того, что он мне говорил, только этот вой… с ним что-то произошло! По всей видимости, он дома, но…       Арлерт мгновенно становится серьезным. Настолько, насколько это в принципе возможно в его случае. Желание спасти всех и сразу из него не испарилось, даже несмотря на все пережитые события. Кирштайн не уверен, что Армин поймет его, ведь в опасности оказался Йегер, которого будущий мсье Смит всем сердцем ненавидит. Но Арлерт все еще способен удивлять, поэтому Жан слышит четкое:       — Иди. Твой поезд отправляется через две минуты.       — Но Мика…       — С Микасой я договорюсь сам. Пиксису тоже позвоню. Я уверен, что он будет ворчать, ведь ты и так сваливал на него слишком многое в последнее время, но… Жан! Я говорю — иди! Я куплю тебе билет, пока ты бежишь к поезду.       Кирштайну остается только хлопнуть Арлерта по плечу.       Он подбегает к составу в тот момент, когда уже начинают закрываться двери. На экране телефона высвечивается электронный билет. Посмотрев в окно уходящего от перрона поезда на вокзал, Жан видит в зеве дверей Армина. И тот ему улыбается.             

***

      Путь домой казался Жану непозволительно долгим. Поезд двигался с привычной скоростью, но время словно замедлилось. Четыре часа он изводил себя целым калейдоскопом мыслей. Эрен не брал трубку, а это могло означать все, что угодно. Кирштайн, представитель огненной стихии, хоть и был рациональнее Йегера во многих вещах, но все же не особо отличался от него по темпераменту. Поэтому из поезда он выходит в состоянии взведенной боеголовки.       Такси в их городке не водилось. Единственным разумным решением стало позвонить Флоку, что Жан сделал еще за час до прибытия. Фостер лишних вопросов не задавал, просьбу встретить Жана на вокзале воспринял спокойно. Короткое приветствие, такой же короткий путь к машине.       — С Ивет все хорошо?       — Да… да, я приехал не из-за нее. Точнее, я всегда буду возвращаться из-за нее и для нее, но сейчас я здесь не за этим.       — А что тогда?       — Эрен…       — Эрен?       — Да. Он позвонил мне… с ним… с ним что-то случилось.       — Твою мать, Кирштайн! И ты говоришь мне это только сейчас?! Да, этот кретин не хочет знать меня, но я бы все равно ворвался в его дом, чтобы проверить, что он там не самовоспламенился!       — Фло, пожалуйста… не ори.       — Не ори, бля! Пиздец!       — Погоди, с чего ты взял, что Эрен тебя ненавидит?       — Браун сказал. Велел не приближаться к нему, если я не хочу синяков на лице.       — Так и сказал? Прямо такими словами?       — Угу.       — Ты знал, что они живут вместе?       — Ой, бля! Если ты думаешь, что Йегер сейчас живет, то ошибаешься! Он на моль похож, сдохшую в шкафу еще десятилетие назад, но все никак не разложившуюся.       — Мне не нравится… не нравится то, что я слышу…       — Ну, извини, говорю, как есть.       — Дело не в словах об Эрене. Я про Райнера. Он и мне говорил, что Эрен меня ненавидит. Запрещал даже подходить к его дому, и вот эти все слова про синяки.       — Это плохо, Штайн. Очень!       — Поэтому я здесь…       Свет в доме Йегера не горит. Жан просит Флока не ходить с ним и ехать домой, но быть на связи, если вдруг случиться что-то непредвиденное. Навстречу Кирштайну вылетает испуганный Пьер. На нежности с котом времени совершенно нет, поэтому Жан только тихо спрашивает у него, где хозяин дома. Мудрое животное ведет Кирштайна в гостиную.       Эрен спит, свернувшись калачиком на диване. Усохший, растрепанный, практически прозрачный, но все так же невероятно прекрасный. Жан осторожно садится на пятки рядом с диваном и убирает с лица Йегера упавшие на него прядки волос. Эрен, не открывая глаз, бормочет:       — Ты приехал… я же не сплю?       — Не спишь.       — Жан… это правда ты?       — Я, малыш.       — Ты не уйдешь?       — Никогда.       Йегер зарывается носом в подставленную ладонь. Отголоски истерики, еще не вышедшей из организма, не дают ему полностью овладеть собой. Ему душно и тесно в собственном теле, противно от того, что с ним происходило несколько часов назад. Больно. Невыносимо.       — Он сказал, что ты не хочешь меня видеть… что ты забыл... о нас...       — Мне он тоже много чего говорил.       — Почему ты не пришел раньше?       — Я видел вас вместе. На веранде. Решил, что ты теперь с ним.       — Жан! Я никогда бы не променял тебя на кого-то другого!       Эрен садится и теперь Кирштайну прекрасно видна его шея, усыпанная фиолетовыми синяками.       — Это он с тобой сделал?       — Да, но…       — Я убью его.       Голос Жана звучит ровно, серьезно и холодно. Йегер не сомневается, что это не просто угроза. От этого на душе становится и гадко, и тепло одновременно.       — Не надо. Он не успел… не успел сделать еще хуже… Он ушел и больше никогда не вернется. Никогда. А ты?       — Я не уйду.       Эрен затаскивает Жана к себе на диван. Теперь все на своем месте. Теперь он снова в упругом и сладком море, в настоящем океане из чувственности, ласки, трепета и обожания. Он хочет всего и сразу: рук, губ, тела на своем теле. Шепота, обещаний, даже самых фантастических, признаний, улыбок. Он хочет отпустить свою боль, позволить Жану забыть о своей. Он хочет быть с выбранным когда-то им самим человеком, растворяясь в нем без остатка, направляя его, управляя им, позволяя ему все. Он отдается близости, не страшась последствий, не боясь совершить новую ошибку. Он дышит нервно и жестко, сипло, едва слышно стонет, дозволяя себе до конца упасть в Кирштайна и потеряться в нем. Даже если он никогда снова не найдет сам себя, это все равно будет лучше, чем черная бездыханная пропасть. Это будет лучше, чем смерть. Эрен проклят, но его абсолютно это устраивает.       Пока тела еще не остыли от ласк, пока признания, произнесенные в процессе, еще не потеряли свой вес, пока воздух не заполз в легкие снова, он шепчет:       — Скажи, что я твой… пожалуйста… скажи это… я умру, если не услышу… я уже мертв…       — Мой… только мой! Навсегда, слышишь? Насовсем. Ты понимаешь меня? Ты мой!       — Твой…       Эрен хотел бы сказать еще так много всего, но их новые возможные признания прерывает телефонный звонок. Йегер тянется к гаджету.       — Это Райнер.       — Давай сюда. Я сейчас выскажу ему все, что думаю. Я на адреналине, так что…       Кирштайн выхватывает телефон из рук Эрена и принимает звонок. В трубке хрипы и едва различимый голос Брауна. Все, что успевает услышать Жан перед тем, как связь обрывается, это:

      

«Галлиард»