Одна ночь

Ночь всегда окутывает и пронизывает человека с головы до ног, ненавязчиво забираясь в чужую душу и выворачивая наизнанку самые еë потаëнные стороны. Издевается, заводя в некий гипнотический транс, заставляющий страдать, погружаться в воспоминания и отчего-то искренне думать, что ты мог когда-то что-то исправить. Так и Македонский, мучимый собственной памятью и кошмарами, сидел около окна, судорожно сжимая в руках свои колени и уже задыхаясь от слëз. Тревога и боль настойчиво окружили его, как обычно окружает туман серые дома-расчëски, заглушая даже тëплый свет из окон. Спрятаться от садистких нападок ночи можно только во снах, но не в тех же кошмарах про ангела, дебила и убийцу. Македонский прислушивается к тихому сопению состайников, среди которого пожалуй выделяется лишь храп Шакала, и невольно завидует. Пока все спят, а быть может и видят прекрасные сны, дарующие успокоение и радость, он один под тусклым светом луны, пробивающимся сквозь тонкие оконные стëкла, наблюдает за ленивым танцем мошкары у потолка. Раньше у Македонского ещё получалось спать достаточно мало, чтобы избегать собственных снов и ночных мук совести, но последнее время это совсем перестало работать, и теперь он окончательно потерял над собой контроль. В руках и ногах постоянно саднили всë новые и новые занозы, а синяки болели больше, чем это было вообще возможно. Спина всë страдала от дурной привычки Македонского вечно сутулиться, а опухшие покрасневшие глаза открывались и закрывались только с серьëзным усилием. Македонский резко вскидывает голову вверх и задерживает дыхание, от неожиданного воспоминания о последнем кошмаре живот болезненно скручивает, а к горлу подступает ком рвоты. И Македонский думает, что если его и вырвет, то только собственными органами, ведь он уже несколько дней ничего не ел. Всë тело сигнализировало о том, что дальше так продолжаться просто не может. Всë совершенно вышло из строя и вряд ли уже когда-то восстановится. Македонский сглатывает ком в горле, снова опускает голову к коленям и заходится в беззвучном крике отчаяния. Ему больно и страшно. Он боится темноты, снов, ведений и теней, напоминающих о прошлых обличиях и жизнях, зовущих куда-то и обвиняя в каждой незначительной мелочи. Он слышит оглушающий звон в ушах, чей-то издевательский смех, скрежет за стеклом, и единственным настоящим в этом безумии оказывается шорох на общей кровати. Македонский вновь задерживает дыхание и выжидающе смотрит как из спутанного одеяла показывается чей-то сгорбленный силуэт. Македонский щурится и тут страх накатывает с новой силой – Сфинкс. Тот, кого он боялся с самого начала и боится до сих пор, тот, кто когда-то отнёсся к нему хорошо, тот, перед кем он навсегда виноват. Сфинкс расправляет плечи, разминает шею, устало зевая, а после наконец открывает глаза. Пары секунд в темноте не то, чтобы хватает для привыкания, но вполне, чтобы заметить скрюченный силуэт около окна. – Ты чего? – шипит Сфинкс, прищурившись. – Я? – испуганно шепчет Македонский, вжимаясь лопатками в трещины на стене. – Ну не себя же я спрашиваю, – саркастически отвечает Сфинкс, узнав Македонского только по пискляво-высокому голосу. – Да не спится просто, – он неловко отводит взгляд в сторону, пряча руки в длинных рукавах бесформенного свитера больше его как минимум на два размера. – А ты? Сфинкс опускает взгляд вниз и, подтвердив свою догадку, раздражëнно морщится и цокает. – У меня стояк, – говорит он совсем тихо, смущëнный всей неловкостью ситуации. – А, ясно тогда, – Македонский опускает лицо в колени, чувствуя как всë тело обдало жаром, словно он слишком близко приблизился к горящей печи или какому другому огню. – Что-то снилось или..? – Нет, – огрызается Сфинкс, уязвленно прикусив губу. Взгляд косится куда-то в сторону «граблей», но даже сейчас это кажется до безумия глупой идеей. – Да, печально, – он нервно улыбается, возвращая взгляд к Македонскому, вжавшемуся в стену с такой силой, словно пытаясь пройти сквозь неё. Сфинкс усмехается. – Какая же всë-таки до безобразия бестолковая ситуация. Мак, вот что я могу сделать? Македонский молчит, он не знает, как вообще поддержать в таких ситуациях. Ночной стояк ведь обычное дело для любого подростка, не правда ли. Пожалуй, только когда тебе не снятся кошмары. – Давай, я помогу может, – Македонский напоследок вытирает глаза рукавом и неуклюже встаëт, опираясь о подоконник. – Ты что? – нервная улыбка Сфинкса меняется на серьёзность и удивление. И только тогда до Македонского доходит, что он вообще говорит и делает. – Прости, ты... Я, – Македонский, уже стоя около Сфинкса, опускается перед ним на колени, запустив руки в волосы. – Боже, что я несу. Извини... – Я ещё не отказался, – голос Сфинкса спокойный и ровный, звучит вроде тоже серьёзно. Македонский дëргано поднимает голову, сталкиваясь с пристальным взглядом зелëных глаз, под которыми когда-то и стал Македонским. По Сфинксу никогда не понять шутит он или нет, тем более в этом его отстранëнном выражении лица. Македонский судорожно вздыхает и тянется к чужой ширинке, не отрывая глаз от лица Сфинкса. Что-то понять всë ещё сложно. Освободив возбужденный член от ткани, Македонский слышит доносящийся сверху расслабленный вдох. Он сжимает пальцы на середине члена, со страхом осознавая, что Сфинкс всë же не шутил. Впрочем от большей части стеснения и страха Македонский избавился достаточно быстро, сам не заметив, как это у него вышло. – Можно и погрубее, Мак, – тянет Сфинкс, самостоятельно толкаясь в худую тонкую ручку. Македонский сильнее сжимает руку у основания, двигает ею быстрее и резче и периодически задерживается на влажной головке, слегка дуя на неё одними губами. Македонский сам приоткрывает рот и опускает веки, словно дрочат сейчас ему самому, а не наоборот. Он заглядывает в лицо Сфинкса, кусает язык и сводит ноги. Сфинкс же всë чаще прикрывает глаза и запрокидывает назад голову. – Да, – Сфинкс подавляет стоны, заикается, закатывает глаза, извивается под чужой рукой и всë шепчет, шепчет, шепчет... – Не останавливайся. Дрожащий голос Сфинкса гипнотизирует и заводит, Македонский искусывает в кровь губы, сбито и рвано дышит, жаль только не может кричать. А Сфинксу до одурения хочется запустить руку в его мягкие спутанные волосы, погладить по щеке, приласкать также, как и он его... Это один из тех случаев, когда из-за недостатка нормальных рук хочется громко материться и выть, с другой стороны будь у него руки – не было бы сейчас Македонского. Такого сладостно манящего, раскрасневшегося, скулящего, расслабленного и глотающего короткие стоны, будто его правда кто-то трогает. С последней приятной судорогой Сфинкса Македонский снова прячет руки в длинных рукавах, поспешно убегая в ванну с пылающими щеками. Умываясь холодной водой и мысленно повторяя себе «признай наконец, ты любишь его больше других», он больше не мог сдерживать слëзы. Македонский возвращается в комнату на ватных ногах, неловко и неуверенно, опустив глаза в пол, как провинившийся. Он застывает около Сфинкса, точно зная, что он не спит, а терпеливо ждёт. Ждёт его. – Можешь обнять меня, если хочешь, – голос Сфинкса нежный и приятный, заставляющий уголки рта невольно растягиваться в бестолково-счастливой улыбке. – Давай, я тоже хочу этого. И Македонский подрывается с места, быстрыми шагами, не поднимая взгляд, подходит к Сфинксу и смыкает руки на его шее, пряча лицо в чужое плечо. Свитер Македонского щекочет и колет кожу, и всë равно Сфинкс сам прижимается ближе, чувствуя, как подскочил пульс и сердцебиение Македонского. Сегодня он не позволит ни одному кошмару пробраться в его сны.