Навеянное грёзами

Тени от каштанов густы и прохладны даже в самый солнечный день. Их широкие кроны раскинулись по всей северной части острова на самом краю света, где Гипнос нашёл себе земное прибежище — и куда сейчас привёл молодую супругу. — Такие… величественные, — Пасифея прикоснулась к стволу одного из великанов. — Но словно бы спящие, — она, кинув слегка виноватый взгляд на Гипноса, провела рукой по ветвям, спускавшимся к самому низу. Прекрасно ощутила, что эти деревья не цвели и не плодоносили уже долгие годы, хоть и продолжали жить. — Старики часто сонливы, — улыбнулся Гипнос, подходя к ней и накрывая её ладонь своей, сквозь её тепло чувствуя медленное струение соков древа. — Эти уж точно. — Сколько же им? — подняла на него взгляд харита. Гипнос, уже готовый ответить, на секунду остановился и, вздохнув, всё же сказал: — Они, пожалуй, застали ещё Золотой век Кроноса. — Ох… — Пасифея теперь глядела на развесистого старожила с уважением. — Но откуда ты… И тоже замолкла. Поняла. И Гипнос не стал ей отвечать. Конечно, он знал это, потому что и сам был старше этих каштанов. Благословением и проклятием бога сна во все века была его неувядающая юность. Из-за этого он, сын самих Эреба и Нюкты, казался иным богам легкомысленным мальчишкой, который только и может, что витать в грёзах. Но пускай Гипнос и выглядел юношей, он успел застать и хорошо запомнить ту кровопролитную войну, когда сын пошёл против отца, когда небо раскололось, растрескалось сотнями молний, когда на смену одному властителю мира пришёл другой. Кронос не смог победить саму судьбу, и Зевс занял его место. Пасифее, рождённой намного позже этой войны, должно быть, приходилось часто напоминать себе, что её возлюбленный вполне может быть одного возраста с Луной и Солнцем. — А каким он был, — вдруг тихо подала она голос, — Золотой век? — Сверкающим подобно золоту, — Гипнос усмехнулся, осторожно привлекая её в объятия. — Но не стоит думать о нём с тоской, милая. Молнии сверкают ещё ярче. Пасифея кивнула, потянулась к нему, чтобы оставить на холодной щеке лёгкий поцелуй. «Всё в порядке, — словно бы хотела этим сказать она. — Тебе не нужно притворяться предо мной». Потому, может, Гипнос и выбрал её, что эта нежная харита умела читать его сердце так же легко, как он сам читал мысли сновидцев. Покуда Зевс продолжать удерживать власть на Олимпе, Гипносу было удобнее отзываться о нём благосклонно, особенно перед харитой, что служила царской супруге и была воспитана в мире, где был лишь один верховный бог над другими богами. Кроме того, у Зевса и так было предостаточно поводов недолюбливать сына Нюкты, который оказался достаточно могущественным, чтобы дважды сразить его, пускай всего лишь кратким беспробудным сном. Гипносу незачем было портить отношения с верхушкой Олимпа ещё пуще. Но все его «тёплые» слова были холоднее вод Ахерона, потому что в них не было ни капли искренности. В то же время в них не было в полной мере и лжи. Гипносу было попросту всё равно, кто из титанов и их детей провозгласил себя главой над всеми остальными потомками Урана и Геи. А если бы его попросили выбрать, под чьей властью находиться миру… То царство бесконечной Ночи и беспроглядного Мрака показалось бы ему лучшей из альтернатив.