Вы что-то потеряли?

Дилюк не мог избавиться от ощущения странности происходящего. Обычно ему либо снилось ничего, пустота, принимавшая незамысловатую форму понемногу сгущающейся тьмы, либо воспоминания прокрадывались в уставшее сознание, вспыхивая беспокойными бликами сожалений. Однако сейчас его сон был похож на мягкое облако, обволакивающее нежно и аккуратно, пробирающееся солнечным теплом в каждую клетку тела. Но ведь ничто не может длиться вечно, так? Вот и сон Рагнвиндра придерживался такого же мнения, решив резко вернуть его в реальность падением из облачной подушки. Резко открыв глаза, парень пытался понять причину столь внезапного пробуждения, став бесконтрольно шарить рукой по кровати, пытаясь найти то самое теплое солнце из его грез. Наконец полностью проснувшись, он понял, что вторая половина кровати пуста, а единственными свидетельствами проведенной вместе ночи оставались смятая подушка и запах мяты и лилий калла. Собственно, он практически не удивился такому развитию событий, понимая, что синеволосому нужно как следует поразмыслить о произошедшем. Он всегда был таким: перед тем, как рассказать кому-либо что-то важное, обдумывал это тысячи раз, оставаясь наедине с собой, прожевывая мысль снова и снова как жвачку с бесконечным вкусом. От мысли о юношеской любви, перекочевавшей в его взрослую жизнь, сердце сжалось и заставило вспомнить события трёхлетней давности.

***

Безразлично смотря на пейзажи старого Мондшадта, в котором было построено ещё несколько поколений назад поместье некогда приютившей его семьи, Кэйа не мог бороться с памятью, никак не желавшей расставаться с прошлым, и, будучи разморённым ездой на машине и практически бессонной ночью, погрузился в беспокойную дрёму, обличавшую картинки, которые хотелось забыть.

***

Кэйа, как бы ни пытался вспомнить, не знал ничего о своей жизни до Винокурни. Либо это было последствием сильного удара по голове, либо мозг сам решил затолкнуть воспоминания из глубокого детства подальше в подкорку, такое часто встречается с детьми, подвергшимся сильным психологическим травмам в детстве, насколько он слышал. Все, что у него осталось от собственного прошлого – это белёсый шрам поперек чудом уцелевшего глаза. Кем он был нанесён и за что десятилетний ребенок подвергся такому зверству даже для самого обладателя было загадкой. В любом случае, большую часть времени его не волновала тайна потерянной родной семьи, потому что у него появилась новая, хоть и не по крови, но семья. В доме Рагнвиндров к мальчику, попавшему туда по счастливой случайности, заставившей Крепуса в ненастный дождливый день остановится на светофоре и обратить внимание на свернувшийся около столба черный комочек, уж больно похожий на ребенка; относились как к родному все, начиная от приёмного отца и служанок, а особенно Аделинды, ставшей ему новообретённой матерью, заканчивая красноволосым мальчиком, с первого взгляда проникнувшимся к владельцу поначалу опасливого взгляда зачаровывающих лазурно-синих глаз. Поначалу было трудно заручиться доверием нового жильца, но Дилюк с, впрочем, неудивительной для одиннадцатилетнего упорностью продолжал звать того гулять в окрестностях дома и принять в различных играх, приносил ему букеты из лилий калла и светяшек (когда-то ему удалось лицезреть картину опять сбежавшего ото всех и сидящего на корточках около озера Кэйи, заворожено любующегося водными растениями, растущими около поместья, и с тех пор мальчик стал добавлять эти цветы в свои импровизированные букеты) и однажды его старания окупились, когда маленький Альберих, хоть все ещё застенчивый, но излучающий решимость, показался на пороге его спальни с предложением поиграть в прятки. Радости младшего Рагнвиндра в тот день не было предела, и вечером он прожужжал отцу все уши о том, что всё же смог подружиться с нелюдимым гостем. Крепус тогда тепло и по-отечески улыбнулся, будучи гордым, что воспитал такого чуткого и дружелюбного сына. С каждым годом дружба между мальчиками крепчала, а годам к 15-16 они оба поняли, что бегают друг к другу в комнаты уже не только из-за ночных кошмаров Кэйи, желания кого-то из них перед сном почитать в компании друг друга или же поиграть в шахматы. Теперь они все чаще засыпали в обнимку друг с другом, замечая как сердца начинают биться чаще явно не из-за того, что партия в шахматы оказалась слишком захватывающей. Потом Дилюк в день шестнадцатого дня рождения Кэйи вытащил ночью именинника на крышу, заманив особенным, по его словам, подарком. О, и подарок действительно оказался особенным. Ведь что могло быть лучше наблюдения за звездами, прерванного пытливым взглядом поднявшегося на локтях красноволосого парня, всматривающегося в чужие глаза, в которых отражалась галактика, его тихим «Можно?», ответом на которое последовало «Конечно, Люк» и губами, слившимися в первом поцелуе, а потом и в последующих, и бутылки выкраденного из погребов отца вина? А дальше случился ещё один «знаменательный» день в их общей истории. Это было восемнадцатилетие младшего Рагнвиндра. Все шло как нельзя лучше, гости веселились, вино лилось рекой, Альберих с виновником торжества даже смогли выкрасть драгоценный момент единения на балкончике второго этажа, где Кэйа смог подарить своему парню экзотичного вила перчатки, сшитые на заказ в Ли Юэ, за что был награждён восторженным взглядом и пылким поцелуем. Что могло пойти не так? Наверное, никогда нельзя позволять себе полностью расслабляться и всегда быть настороже. Синеволосый болтал с компанией каких-то начинающих предпринимателей, пускающих хищные взгляды, адресованные то ли самому молодому человеку, то ли всем гостям в целом. И Дилюку, занятому разговором с торговым партнером своего отца, но то и дело поглядывавшему в сторону компании, не нравился ни первый, ни второй вариант. Что же касается Кэйи, тогда он, видимо, был слишком опьянен алкоголем, чтобы замечать хоть что-то, что для него, на самом деле было несвойственно. Единственная мысль, на которой он себя поймал в перерыве от дружелюбного, как ему казалось, разговора – это желание, чтобы все гости наконец испарились по щелчку пальца и все внимание именинника было даровано ему одному. Наверное, именно в этот момент разморённому Альбериху кто-то подал ещё один бокал вина и невинно предложил угостить находившегося рядом Крепуса. То, что происходило дальше, мелькало в памяти вспышками боли. Приемный отец, выронивший бокал и схватившийся за горло; обеспокоенный и не до конца осознающий или не хотевший осознавать Дилюк, подбегающий к ним; крик из толпы, призывающий скорее вызвать скорую; вой сирен; писк приборов, прекративший вторить слабому серлцебиению; ломающее обоих заключение врача и презрительный взгляд Дилюка, повторяющего, что это именно он, Кэйа, виноват в случившемся. Это был момент, когда жизнь обоих парней рухнула в первый раз. На следующее утро теперь уже не наследник, а полноправный хозяин винодельческого бизнеса, распорядился отдать всё управление в руки старшего помощника его почившего отца и покинул поместье в неизвестном направлении с одними только словами на последок: «Я тебя ненавижу». Это был момент, когда жизнь обоих парней рухнула во второй раз. Это был момент, когда Дилюк поклялся себе найти убийц своего отца и никому никогда больше не доверять. Это был момент, когда Кэйа окончательно убедился, что никому в этом мире не нужен и поклялся больше никогда не проникаться ни к кому искренними чувствами, ведь исход всегда будет одним – его бросят одного.

***

В первые недели после случившегося Альберих вовсе позабыл, что когда-то мог что-либо чувствовать, в его сердце будто поселилась пустота, он стойко, слишком стойко для семнадцатилетнего, подготавливал похороны, на автомате принимал соболезнования. После поминок он постарался заполнить дыру в душе бесконечными вылазками в ночные клубы с Розарией, с которой и сам не помнил, как познакомился, она была на три года старше него и работала в то время медсестрой в той самой больнице, в которой констатировали смерть его отца. Наверное, их первая встреча произошла в один из дней, когда он после всего произошедшего прогуливался по аллеям больницы, не понимая, кого на этих прогулках хочет встретить: то ли чудом ожившего Крепуса, то ли таким же чудом вернувшегося Дилюка. А однажды, непонятно от чего, видимо, снежный ком невыраженных чувств достиг апогея своей величины, случился срыв. Тогда он тайком пробрался на кухню, выкрав один из недавно заточенных и отполированных Аделиндой ножей, и с остервенением пытался выпустить боль, смакующую всё его существо с кровожадным наслаждением, с помощью бесконечных порезов, расцветающих алым на смуглой коже рук. Через секунду после того, как он нанёс слишком глубокий порез на правом запястье, в комнату ворвалась Розария, зашедшая в поместье с улыбкой, предвещая вечер в приятной, хоть и слегка болезненной компании (не могла она с первого взгляда на потерянного мальчишку не понять, что тот до глубины души сломлен, а она обладала слабостью спасать таких людей, тем более, что Альберих оказался каким-то образом прекрасным другом, которого больше волновали другие, чем он сам, не смотря на разбитое вдребезги сердце), услышала надрывные крики со второго этажа и поспешила к их источнику. Улыбка уступила месту ужасу, когда девушка увидела эту картину. Ещё чуть-чуть и случилось бы непоправимое. Откинув бутылку дорогого вина, не заботясь о её сохранности, в сторону, она поспешила к человеку, которого за столь короткий срок, вопреки собственным скептическим убеждениям, могла назвать другом. Маленькая аптечка с минимумом необходимого, оказавшаяся в кожаном рюкзаке в силу профессиональной деформации, моментально возникла в руках. Именно так Кэйю уже во второй раз, кажется, сами Архонты в лице хладнокровной медсестры спасли, будто бы сам мастер Крепус передал Кэйю на их попечение, уже не будучи в силах спасти его самостоятельно. Именно благодаря такой мысли в синих глазах загорелась, хоть и маленькая, но все же искорка желания продолжать жить, если не для себя, то хотя бы ради человека, который однажды открыл для него незнакомые отеческие объятия и семейную любовь.

***

Наследник же винной империи справлялся со своим горем путем выслеживания тех, кто был виновен в смерти его отца. Через долгий год он смог засадить их за решетку. Оказалось, это были слишком самонадеянные в силу молодости предприниматели из Снежной, обиженные отказом в сотрудничестве. А еще через 2 месяца от информаторов Рагнвиндр младший узнал, что Кэйа, которого один из них приметил как раз в день своего первого приезда на Винокурню, был на их пути лишь разменной монетой. Были найдены письма, в которых заговорщики переговаривались о том, что будет легко напоить юного парня, а потом подставить его, переложив вину. Собственно, они были правы. Но не настолько, чтобы месть Дилюка не настигла их в виде бунта заключенных, в последствие которого были убиты трое заключенных из Снежной. После новости о том, что Кэйа нисколько не был виноват в случившемся, красноволосый не мог нормально спать, съедаемый мыслями о том, что по глупости дал ярости закрыть ему глаза и уши, и впоследствии прогнал из своей жизни единственного оставшегося дорогого ему человека, так ещё и заставив его страдать при этом. Почему он был уверен в последнем? Потому что даже сквозь пелену гнева сердце, всё ещё трепещущееся в груди, рассмотрело, когда он случайно отвернулся от Эльзера в момент подписи бумаг, тот сломленный взгляд лазурного глаза, потускневшего в один миг. От этого было неимоверно больно, хотелось рушить все на своем пути, а себя – в первую очередь. И он выплескивал свой гнев на самого себя то на груши в спорт. зале, то на стены подворотен, разбивая костяшки в кровь. Зарывался днем в книги о виноделии, чтобы приехав, а он был уверен, что найдет в себе силы однажды вернуться, не для себя, а ради Кэйи, пусть даже тот на момент его возвращения уже не будет в нём нуждаться, и ради отца, чтобы стать ему достойным наследником. И теперь, поборов в себе стыд и ненависть к себе, став сильнее, Дилюк вернулся и увидел, что Альберих всё ещё тянется к нему, хоть и неохотно, пытаясь бороться с самим собой, отчего у него появилась надежда, которую он не отпустит теперь ни за что, которая поможет ему вернуть доверие брата.